Глава 24

Первого января дождь методично доламывал то, что осталось от новогодней сказки. Снег под окнами превратился в грязную кашу, небо нависало низко, и даже свет в комнатах, казалось, горел вполсилы. Ночью сознание отключилось наглухо — ни снов, ни кошмаров, в которых она боялась увидеть пистолетное дуло. Просто провал, а потом серый свет за окном. Шерлок проснулся раньше. Она слышала, как он ходил по коридору — шаги размеренные, но с едва уловимой неровностью, как у человека, который пытается убедить самого себя в спокойствии. Как замер на минуту у её двери, так и не постучав. Вера лежала, глядя в потолок, и ждала. Тишина за дверью длилась слишком долго, чтобы быть случайной. Потом шаги удалились. Утром он решил, что если вести себя так, будто ничего не случилось, то всё и правда станет нормально. Вера была только за. Она стояла у окна гостиной, спиной к двери. Кончиками пальцев водила по скуле, втирая мазь в синяк — кожа под пальцами была горячей, натянутой, каждый микроскопический бугорок отзывался тупой пульсацией. Разбитая губа саднила при каждом движении, и вкус крови во рту уже стал привычным, металлическим, въевшимся в язык. — Увольняйся, — сказал Шерлок из коридора. Голос прозвучал сухо, буднично, словно он просил передать соль. Вера улыбнулась одними уголками губ, не оборачиваясь. — Прости, не расслышала? — Я говорю: увольняйся, Вера, — он прошёл на кухню. Щёлкнул включенный чайник — хотя чайник уже кипел. Она знала: он просто нервничает. Или чувствует себя виноватым. Скорее всего, и то и другое. Этот щелчок был лишним, навязчивым — как нервный тик, который он не мог контролировать. — Я услышала и в первый раз. Подумала, может, если ты повторишь, то сам поймёшь абсурдность сказанного. — Никакого абсурда. Чистая логика, — голос звучал приглушённо из-за шума воды. — Ты берёшь уже второй больничный за месяц. Твой отдел работает в штатном режиме. Это банальное доказательство твоей взаимозаменяемости. Вера усмехнулась и наконец развернулась. Прошла на кухню, остановилась в дверях, прислонившись плечом к косяку. С этого угла она видела его спину — прямую, напряжённую, лопатки выделялись под тканью рубашки двумя острыми углами. — Ну, спасибо! Ты провёл расследование о том, насколько я никчёмный сотрудник? — Я провёл расследование о том, насколько твоя работа скучнее некуда, — чайник щёлкнул, отключаясь. — Устроиться к Майкрофту, к примеру, принесло бы больше пользы и твоему мозгу, и общественности. — Ого! Ты, видимо, чувствуешь себя крайне виноватым, раз предлагаешь мне работать на своего… как ты тогда Джону сказал? — она наморщила лоб, картинно припоминая. — Заклятого врага, во! — Он и есть мой враг, — в его голосе мелькнула знакомая насмешка. — Но не твой, я полагаю. Шерлок стоял у стола спиной к ней и наливал кипяток в чашку, в которой даже не было заварки. Пар поднимался над фарфоровым краем, закручиваясь в спирали. — Я был бы не против устроить тебя к Майкрофту, потому что у него есть вакансии, не требующие сидения в пыльном архиве за гроши, — он повернулся и встретил её взгляд. — Твои навыки позволяют претендовать на позицию… какого-нибудь аналитика в его… так скажем, структуре. — О! — Вера картинно приложила руку к груди. — Это лестно. Он сел за стол, отставил кружку в сторону. Его пальцы легли на столешницу, и она заметила, как подушечка указательного касается края скатерти: раз, другой, третий. Мелкое, почти незаметное движение, которое она выучилась считывать за месяцы, проведённые рядом. Он был неспокоен. Глубже, чем показывал. — Ты полезный ресурс, который глупо использовать для базового анализа банальных бумажек. — Ресурс, — повторила Вера, беря свою остывшую кружку. Сделала глоток, поморщилась от горечи. — Я заметила, ты обожаешь это слово. Знаешь, в устах любого другого мужчины это прозвучало бы оскорбительно. — Любой другой мужчина имел бы в виду другое, — отрезал Шерлок. — Я говорю о твоём мозге. А не о… Он запнулся. На долю секунды, едва заметно, но Вера уловила. И поймала себя на том, что смотрит на его губы — там, где осеклась фраза, где он, кажется, сам испугался того, что собирался сказать. Нижняя губа чуть тоньше верхней, линия рта резкая, почти жесткая, когда он молчит, и странно мягкая в те редкие мгновения, когда он позволяет себе расслабиться. Сейчас он был собран, но эта секундная заминка выдала его с головой. — О чём? — Неважно. — Ну уж нет, договаривай, — она поставила кружку на стол и потянулась вперёд. Мышцы отозвались болью, но она её проигнорировала. Она наклонилась всем телом, сокращая расстояние между ними до опасного минимума, и почувствовала, как он — на долю секунды, почти незаметно — напрягся ещё сильнее. — Ты начал про мой мозг, а потом замялся. Что там было по плану? Шерлок посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах — цвет которых сегодня казался темнее из-за серого утра за окном — мелькнула защитная реакция. — Твоя способность доводить всё до абсурда иногда поражает. — Это талант. Не то чтобы врождённый… — Это нарушение правил ведения дискуссии. — Скучно жить по правилам, Шерлок! Скуку ты сам не любишь, о чем нам всем не даешь забыть. Считай, мы квиты. Он не ответил, просто смотрел на неё. Она заметила тени под его глазами — глубокие, синеватые, провалившиеся в кожу так, словно спали там несколько ночей подряд. Желтоватый оттенок, проступивший на висках, выдавал бессонницу. Спал ли он вообще? Или бродил по комнате, прокручивая в голове вчерашнее, раскладывая по полочкам свои вероятности, которые так красиво рассыпались перед неудобной реальностью? Вера почувствовала, как внутри шевельнулось что-то совершенно неуместное. Желание подойти ближе. Коснуться его лица, провести пальцами по этим теням, стереть их, будто это вообще возможно. Ей захотелось прижать ладонь к его щеке, ощутить острые скулы под пальцами, почувствовать, как он выдохнет — медленно, расслабляясь, отдавая ей часть своего напряжения. Мысль была навязчивой и ужасающе глупой. Но она не уходила. Пульсировала где-то в основании черепа, спускалась ниже, в грудь, заставляя дыхание сбиваться. Она заметила, как её собственная рука дрогнула. Едва заметно. Как будто тело уже начало движение, а разум настиг его лишь в последний момент. Вера сжала пальцы в кулак, пряча эту дрожь в складках свитера. Шерлок, будто почувствовав её пристальный взгляд — или эту дрожь, или само напряжение, которое стало почти осязаемым, — резко поднялся. Он прошёл к окну в гостиной, оставляя за собой пространство, которое внезапно стало слишком большим, слишком пустым. Расстояние между ними теперь казалось ей не спасением, а потерей. — Ты не уволишься, — сказал он уже спокойнее. Спиной к ней. — Не уволюсь, конечно, — Вера подошла и встала рядом. Их отражения стояли бок о бок — два силуэта в сером утреннем свете, разделённые холодным стеклом. — Пока не будет нормального предложения нормальной работы, как минимум. — Майкрофт даст тебе хороший контракт. — Майкрофт даст мне контракт любого качества, если только ты попросишь. А я не хочу, чтобы меня брали на работу, потому что Шерлок Холмс попросил и сказал «надо». — Гордость. — Как есть. Я, к сожалению, а может, и к счастью, выросла не гением, как вы с ним, а совершенно заурядным человеком. Мне не нужен контракт с Майкрофтом. Мне нужна обычная работа, обычный график и обычные деньги на карту в конце месяца. Она говорила это без горечи. Заурядность никогда её не тяготила. Быть обычной было даже уютно. Обычные люди не сидят со связанными руками под дулом пистолета. Обычная жизнь — это безопасно. И раньше было безопасно. А теперь безопасность и заурядность казались единственным, чего ей хотелось по-настоящему. — Ты не заурядная, — сказал Шерлок. Тихо и серьезно. Без тени иронии. Вера замерла. Сердце пропустило удар. Слова повисли в воздухе между ними — простые, но тяжёлые. Она хотела съязвить, перевести всё в шутку, спрятаться за очередной колкостью, но язык прилип к нёбу. Она чувствовала, как кровь приливает к щекам, как кончики пальцев начинают покалывать от внезапного напряжения. Она отвела взгляд первой. Сделала вид, что поправляет рукав свитера, хотя рукав сидел идеально, и это движение было лишь попыткой спрятаться, спрятаться от его слов, от его голоса, от того, как эти слова отозвались где-то в солнечном сплетении. — Ты просто плохо меня знаешь, — сказала она, стараясь не нервничать. Голос прозвучал чуждо, и она ненавидела себя за эту заметную реакцию. — Я правда очень заурядная. Ну… знаешь… Сплю в носках, когда холодно. Досматриваю плохие сериалы до конца, потому что начатое надо добивать. Не удаляю скриншоты из фотопленки, потому что надеюсь, что однажды пригодятся. И… все такое. Он стоял слишком близко. Слишком. Она чувствовала тепло его тела — едва уловимое, но отчётливое, пробивающееся сквозь ткань рубашки, сквозь воздух, который вдруг стал вязким, как сироп. Запах его одеколона — горьковатый, с нотками табака и ириса — смешивался с влажным воздухом из окна, становясь чем-то новым, почти осязаемым, ложащимся на язык привкусом горечи и сладости одновременно. И этот запах действовал сильнее, чем хотелось. Сильнее, чем она могла себе позволить. Хотелось шагнуть вперёд. Всего один шаг. Упереться лбом в его плечо, почувствовать, как его руки лягут на спину — весомые, уверенные, как тогда, в коридоре. Она сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы следов. — Вера, — сказал он тихо. — М? — Тебя я знаю достаточно, чтобы быть уверенным в твоей незаурядности. Это просто факт, — добавил он поспешно, и в голосе снова прорезалась привычная сухость. — Без драматизации. Без… лишнего. Он чувствовал, что что-то окончательно изменилось внутри Веры. Она поняла это по тому, как быстро он добавил последнюю фразу, как поспешно отступил в безопасную зону фактов и логики. И эта его поспешность, этот отскок в привычную сухость сказали ей больше, чем любые слова. — Без лишнего, — эхом повторила Вера. — Да. — Хорошо. «Как же я влипла! Дура!» — мелькнуло в голове. Эта мысль обожгла изнутри, заставив на мгновение отвернуться — хотя бы взглядом, хотя бы на секунду. Мысль, которая теперь будет всплывать каждый раз, когда он окажется слишком близко. Которая будет жечь, напоминать, что она переступила какую-то невидимую черту, за которой уже нет возврата к прежней, безопасной заурядности. Хотелось сделать глоток воздуха, в котором не будет его запаха, его присутствия, заполнившего всё пространство до краёв. — Так что, всё же не уволишься? — спросил он. Вера выдохнула со смешком. Смешок вышел нервным, чуть дрожащим, и она надеялась, что он не заметил. — Шерлок, да пошёл ты со своей профориентацией… Он хмыкнул. Коротко. Почти неслышно. — То есть нет. — То есть нет. — Стоило попробовать. Он развернулся и ушёл, как и планировал ранее, к Молли. Его шаги затихали в коридоре — размеренные, спокойные, как ни в чём не бывало. Оставив на столе чашку с пустым кипятком и недосказанность, которая повисла в воздухе, как туман, заполнившая каждую щель, каждую клетку пространства. «Заурядная». Хорошее слово. Удобное. Хотелось ему соответствовать как никогда. Но она уже понимала, что не сможет.  Её жизнь перестала быть заурядной до того, как она это полностью осознала. Может, в тот день, когда впервые переступила порог этой квартиры, пропитанной табаком и чужими тайнами. Или когда привыкла к тому, что в холодильнике соседствуют продукты и чьи-то органы, дожидающиеся эксперимента. Или когда перестала вздрагивать от разговоров о войне, которые на кухне велись вполголоса — с долгими паузами, тяжелее любых слов. Она провела ладонью по лицу — по щеке, где всё ещё горел синяк, по губе, которая саднила, по лбу, где пульсировала тупая боль. Синяки побледнеют, шрамы растворятся, кожа снова станет гладкой. Но то, что поселилось внутри — этот странный, непрошеный комок тепла, который появляется каждый раз, когда он входит в комнату, — останется. Слишком много она видела, слышала, и слишком глубоко пустило корни то, чего она боялась. Чувство к самому сложному человеку, которого она только могла встретить, — тому, кто смотрит на мир как на уравнение, а на неё, возможно, как на временную переменную. Её реальность никогда уже не будет обычной и «заурядной». Потому что сердце, к её собственному сожалению, теперь бьётся в чужом ритме — в том, который она выучила наизусть, сама того не желая и не умея этому сопротивляться. __________ Прошлым вечером, накануне новогодней ночи, обстановка была тяжелее. Тело ныло, напоминая о том, что случилось несколькими часами раньше. Джон обработал её раны. Его руки были уверенными, привыкшими к чужой боли, но в каждом движении сквозила осторожность — словно он боялся сделать лишнее, причинить ещё больше боли. Он сходил за мазями, заставил выпить таблетки, настоял на том, чтобы она съела хотя бы половину бутерброда. Теперь они сидели друг напротив друга на кухне, и вино в их бокалах казалось единственным, что удерживало их в этой реальности. Жёлтые лампы чертили на столе неровные круги, в которых тёмное вино казалось почти чёрным. За окном Лондон праздновал. Где-то далеко, сквозь двойные рамы и кирпичные стены, доносились приглушённые хлопки — то ли фейерверки, то ли что-то иное, от чего Вера каждый раз вздрагивала плечами, прежде чем вспомнить: Новый год. Просто Новый год. Ирен Адлер жива. Вера слушала Джона и чувствовала, как внутри всё сжимается уже не тот ледяной комок страха, что скручивал желудок несколько часов назад, а во что-то вязкое, сосредоточенное где-то под рёбрами. Жива. Она повторила это про себя несколько раз, будто пробуя незнакомое блюдо, в надежде, что второй глоток окажется приятнее первого. Не становилось. Слово не желало ложиться ровно. — Она связалась с тобой? — уточнила Вера, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получилось почти убедительно. — Можно и так сказать, — Джон устало потёр переносицу. Морщинка между бровями стала заметнее, чем обычно. — Надеялась, что я помогу ей вернуть телефон. Незадача в том, что я бы этого не сделал даже под угрозой смерти… — А под угрозой моей смерти? — вырвалось у Веры. Она улыбнулась, сама понимая, что улыбка выходит нелепой и не к месту. Края губ дрогнули вверх, но разбитая губа тут же отозвалась болью, превратив улыбку в болезненную гримасу. Она подмигнула — жест, который должна была выглядеть игривым, но вышел нервным, дёрганым, веко дёрнулось слишком резко, превратив подмигивание в какой-то судорожный тик. И сразу пожалела. Джон посмотрел на неё так, что захотелось провалиться сквозь пол. — Не шути так, — сказал он тихо. Голос прозвучал глухо, почти сердито, но она знала: это не злость, а страх. — Ладно-ладно! — она подняла руки в защитном жесте. Ладони взлетели вверх, пальцы растопырились — жест одновременно извиняющийся и обезоруживающий. Она чувствовала, как к щекам приливает жар — от вина, от стыда, от того, что не может даже пошутить нормально. Вера вертела бокал в пальцах, смотрела, как тёмно-красная жидкость оставляет влажные следы на стекле, и пыталась разобраться в себе. Ножка бокала скользила между пальцами — указательный и средний вели круги, безымянный и мизинец оставались неподвижными, вцепившимися в основание. Она не замечала этого движения, пока не увидела, как Джон бросил взгляд на её руки. Тогда она заставила себя остановиться, положила ладонь на стол, но пальцы продолжали выстукивать едва слышную дробь по столешнице. Она должна была радоваться. Человек не умер. Это хорошо. Это правильно. Это то, чему её учили: жизнь — ценность. Любая жизнь. Ирен Адлер жива. Она не лежит где-то в сырой земле, не сгорела в огне, не стала очередной трагической заметкой в криминальной хронике. Это хорошо. Это должно было приносить облегчение. Но вместо облегчения в ней закипало раздражение. Оно поднималось откуда-то из глубины, и она не могла его остановить. Ирен Адлер была совершенно не к месту. Со своей драматичной смертью, а затем с драматичным воскрешением. Со своим загадочным телефоном. Со своим местом в голове у Шерлока. «Отлично, — подумала она с горькой самоиронией. — Теперь я ещё и ревную… Это просто уморительно». — А миссис Хадсон, — продолжил Джон, желая, видимо, сменить тему, и в голосе его послышались тёплые нотки, — вот кто настоящий герой вечера. — В смысле? — Вера подняла глаза. — Шерлок, оказывается, оставил телефон Ирен здесь. Дома, — Джон развёл руками. Ладони легли на стол, одна поверх другой, в жесте, который говорил: «Ну что тут поделаешь». — Не взял с собой. Просто забыл? Не посчитал нужным? Я уже не знаю, что происходит в его голове… Но когда эти трое ворвались, миссис Хадсон успела среагировать и спрятала его. — Что?! Куда? — В бюст. Смех вырвался из неё внезапно — короткий, удивлённый, почти истерический. Она зажала рот ладонью, но смех прорывался сквозь пальцы, и от этого становилось только смешнее. Слёзы выступили на глазах, и она не могла понять — от смеха или от того, что внутри всё ещё болело. — В бюст? — переспросила она, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — В тот самый, который стоит в спальне Шерлока, надеюсь? — Не угадала. В свой собственный. — Боже, — Вера откинулась на спинку стула. Стул скрипнул под её весом, и она запрокинула голову, глядя в потолок с трещиной, которую миссис Хадсон мечтала заделать уже долгое время. Трещина тянулась от люстры к углу, тонкая, извилистая, как молния на карте. Сейчас Вера смотрела на неё и чувствовала, как напряжение, сжимавшее грудную клетку, начинает понемногу отпускать. Дышать стало легче. Миссис Хадсон — маленькая, хрупкая, в своём неизменном переднике, которая боится мышей и каждый раз вздрагивает, когда Шерлок стреляет в стену, — не теряет головы и успевает спрятать телефон туда, куда ни один нормальный человек не полезет. И потом сидит, связанная, с пистолетом у виска, и молчит. Не выдаёт. Не ломается. — Она сидела там под дулом пистолета. А телефон всё это время был у неё… ну, скажем так, при ней. — При ней, — подтвердил Джон, и в его глазах мелькнула улыбка. Он посмотрел на неё, и Вера вдруг поняла, что они оба сейчас — два человека, которые просто пытаются удержаться на плаву, хватаясь за абсурдность этой детали, за то, что можно понять и оценить без боли. — Шерлок сегодня не только ошибся в том, что не предупредил вас, — голос Джона стал тише. — Он ошибся в ней. Мы все ошиблись. Она не просто милая старушка, она — чёртов Джеймс Бонд в юбке! — В юбке и с… благо, вместительным бюстом, — добавила Вера. Они оба рассмеялись — одновременно, и этот смех был усталым, нервным, с надрывом, но он был настоящим. — Ну актриса! — выдохнула она, когда смех наконец начал стихать. — Вау. Просто вау. — Гениально, — согласился Джон. Он откинулся на спинку стула, и впервые за этот вечер он выглядел расслабленно. — Страшно гениально. — Страшно гениально, — повторила Вера. __________ Чуть позднее Вера набрала Роя. Она вышла в коридор, прикрыла за собой дверь в гостиную. Синяки на рёбрах отозвались тупой болью, когда она опёрлась на стену слишком сильно, и она чуть сместила вес, перенеся его на левую ногу. В коридоре было темно. Только слабый свет из падал на половицы, выхватывая из темноты край коврика и угол вешалки. Вера смотрела, как свет чертит на полу длинный жёлтый прямоугольник, и ждала, когда Рой возьмёт трубку. Разговор вышел коротким и нервным. Она слушала его голос и чувствовала, как внутри всё сжимается от стыда и нежности одновременно. Рой бесился. Не на неё — на ситуацию. Она слышала это по тому, как он дышал — часто, с задержками, как будто сдерживал себя, чтобы не наговорить лишнего. — Ты съезжаешь оттуда, — сказал он жёстко, тем тоном, каким, наверное, разговаривал с подчинёнными. Вера представила его лицо — сведённые брови, сжатые губы. — Вера, я серьёзно. Это не обсуждается. Как только тебе станет лучше — я пришлю машину. Заберу тебя к себе. Господи, да я сниму тебе квартиру, где захочешь, только съезжай, пожалуйста! — он замолчал, ожидая ответа. — Завтра с утра ты едешь ко мне. Я должен тебя увидеть собственными глазами и удостовериться, что ты в порядке. Вера молчала, прижимая телефон плечом к уху. Трубка была тёплой от её щеки, пластик немного скользил по коже. В коридоре висело зеркало, и она смотрела в него безотрывно, разглядывая собственное отражение в полутьме. Она казалась себе незнакомкой — кем-то, кто случайно занял её место и теперь не знает, как отсюда выбраться. — Я не могу, — сказала она тихо. — Рой, я сейчас… выгляжу, мягко скажем, не очень. Она отвела взгляд от зеркала. Сказала правду, но не всю. Ей действительно не хотелось, чтобы он видел её такой — разбитой, опухшей, с лицом, которое чужие кулаки лишили привычных очертаний. Но это было только половиной правды. Вторая половина была там, внутри, где она никак не могла навести порядок. Ей нужно было время. Чтобы перестать чувствовать на своих плечах тяжесть его рук. Чтобы её сердце перестало сбиваться с ритма каждый раз, когда она смотрела в глаза Шерлока. Чтобы она могла посмотреть на Роя и понять, что тот человек, который ей нужен, — это он. — Мне плевать, как ты выглядишь. — А мне не плевать! — Вера сама не ожидала от себя такой резкости. Голос сорвался, отразился эхом от стен коридора, ударился в зеркало и вернулся к ней обратно, чужой и злой. Она прикусила губу — и тут же поморщилась от боли, почувствовав, как разбитая кожа угрожает треснуть снова. Пальцы сжали телефон так, что побелели костяшки. — Рой, у меня и так стресс, а ещё и предстать в таком виде перед тобой! — Ты боишься, что я испугаюсь? — спросил он тише. Голос потерял жёсткость, стал вкрадчивым, почти ласковым. — Вера, я видел всякое. Ты думаешь, пара синяков… — Это не пара! — Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой, и она сама почувствовала эту горечь на языке. — Я сейчас похожа на боксёра-неудачника, который проиграл все раунды. Все, до единого. И я не хочу, чтобы ты меня такой видел. «И не только поэтому», — добавила она про себя. — А я не хочу, чтобы ты была там одна. — Я не одна! Здесь Джон. Миссис Хадсон, — она запнулась перед следующим именем. Словно произнести это имя вслух в разговоре с Роем — значит сделать что-то нечестное. Она перевела дыхание, чувствуя, как воздух застревает в горле. — Шерлок, в конце концов. Со мной всё будет хорошо. Я приеду, когда… когда смогу нормально улыбаться. И когда отёк хоть немного спадёт. Рой выдохнул. Шумно, с какой-то обречённостью. — Ты невыносима. Ты всерьёз думаешь, что упоминание твоих полоумных соседей должно меня успокоить? — Нет… наверное. Не знаю. Но завтра я не приеду. И уж точно не съеду от них. Прости. — Я услышал тебя, — он раздражённо вздохнул. — Я наберу, когда немного остыну, иначе, уверен, болтну лишнего и пожалею об этом… — Хорошо… до скорого! Рой сбросил звонок, и Вера долго смотрела на погасший экран. Ей нужно было несколько дней — прийти в себя физически и морально. Осознать эту новую правду. Понять, как с этим жить дальше. Как не потерять Роя, когда она сама не знает, что у неё внутри. Правда была проста и уродлива: видеть Роя после всего произошедшего было страшно не столько из-за синяков. __________ Следующий звонок оказался легче и труднее одновременно. Мама отмечала праздник с подругами. Вера слышала в трубке чей-то смех — высокий, заливистый, — звон посуды, ворчание соседки, которая что-то выкрикивала на заднем плане. Голос мамы звучал так по-домашнему, так знакомо, что у Веры защипало в глазах. Они всегда говорили по-русски, но в этот раз Вера вдруг поймала себя на том, что некоторые слова вспоминает с запинкой, и эта мысль неожиданно остро вошла под кожу, как заноза. Она ловила себя на том, что ищет нужное слово, перебирает в голове варианты, и это занимало секунды, которые мама, наверное, принимала за задумчивость. — Доченька, с Новым годом! — щебетала мать. В её голосе была праздничная интонация, которую Вера помнила с детства: чуть выше обычного, чуть быстрее, с нотками предвкушения, которые не проходили даже после того, как бой курантов давно отзвучал. — Как ты там? Мальчикам приготовила оливье, надеюсь? — Мам, с праздником, — Вера улыбалась в трубку, хотя мама не могла её видеть. И слава богу. — Да, приготовила. Они в восторге… — А селёдку под шубой? — голос стал требовательным. — Ты же любишь её. Или в этой вашей Англии селёдку не найти? — Нашла, мам. Всё сделала. И шубу, и оливье. И мандарины купила. Не переживай… Врать было легко. Слова сами складывались в правильные предложения, скользили, не цепляясь за совесть. Вера прикрыла глаза и на секунду представила: на столе — салатники, на ёлке — старые игрушки, из телевизора — «Ирония судьбы», которую они смотрели каждый год с мамой и папой, пока папа был жив. Единственной проблемой в те годы было отпроситься после курантов к друзьям. Смешно. Какая это была привилегия — считать проблемой то, что проблемой не являлось вовсе. — А мы тут, угадай, — мама перешла на заговорщический шёпот, и Вера услышала, как она прикрыла трубку ладонью, чтобы подруги не слышали, — Хотя, ладно, не угадаешь. Украли ёлку! Как-то не было времени купить… А так весело сегодня было, что решили пошкодничать! Вера засмеялась. Смех вышел настоящим, без надрыва, и она удивилась этому. — Вы как проблемные подростки! — Все мы дети в душе, — мама вздохнула, и в этом вздохе было всё такое предсказуемое, такое родное, что Вера почувствовала, как к горлу снова подступает комок. Тёплый, солёный, невыносимый. — А Рой, кстати, был с вами? Вера замерла. В коридоре было тихо, только из гостиной доносились приглушённые звуки телевизора — Джон включил праздничный канал, и оттуда доносилась музыка, чуждая, не имеющая ничего общего с тем, что играло у мамы на фоне. — Нет, мам. Он в командировке. — А, ну ладно. Главное, чтобы ты была счастлива. Там, наверное, красиво у вас сейчас, да? Огонечки, елочки… — Красиво, — сказала Вера, вглядываясь в тёмную мрачную улицу за окном в конце коридора. Она смотрела туда и представляла себе огни, о которых говорила мама: гирлянды на Оксфорд-стрит, ёлку на Трафальгарской площади, витрины, сверкающие мишурой. Всё это было где-то там, за пределами этой тёмной улицы, за пределами дома. — Очень красиво, да… Внутри тоска разрасталась всё сильнее и сильнее. Не столько по Самаре — по домам, маршрутам, лицам, которые она могла бы перечислить с закрытыми глазами. Тоска была по времени, когда всё было просто. Жизнь в России была понятной, предсказуемой, скучной — но спокойной. Здесь же было всё, что угодно, кроме скуки и спокойствия. И это было и хорошо, и плохо одновременно. Голос матери был оттуда. Из другой жизни. — Я тебя люблю, мам, — сказала она на прощание. Голос дрогнул, и она надеялась, что мама не заметит. Или заметит и спишет на помехи. На связь. На расстояние, которое всегда искажает не только звук. — И я тебя, доченька! С Новым годом! — С новым счастьем! Она нажала отбой. Сил не оставалось. После боя курантов, когда Шерлок взял скрипку и заиграл что-то своё, она просто встала и ушла спать. Джон проводил её взглядом — она чувствовала его на спине, тёплый, обеспокоенный, но не остановил. Шерлок даже не обернулся. Он стоял у окна со скрипкой в руках, и его силуэт чернел на фоне залитого дождём стекла, а смычок двигался плавно, почти нежно, выводя мелодию, которую Вера не знала и не хотела узнавать. Потому что эта мелодия была не для неё. Она была для той, другой — той, которая оказалась жива. __________ Теперь, сидя в гостиной первого января, Вера в очередной раз прокручивала в голове все события прошлого вечера, пока Джон наводил порядок. Прошло уже достаточно времени, чтобы усталость сменилась состоянием, когда разум уже отстранился, наблюдая за происходящим словно со стороны. Джон, напоминавший наседку с офицерской выправкой, запретил Вере даже приближаться к уборке и сам методично возвращал гостиной человеческий вид. Он собирал с пола книги, поправлял сбитые рамки, вытирал пыль с поверхностей. Вера устроилась в кресле Шерлока — позволила себе эту маленькую шалость на правах избитого человека. Подобрала с пола книгу. «Гордость и предубеждение». Иронично. Она провела пальцами по обложке, чувствуя подушечками тиснёные буквы, и открыла наугад, но строчки расплывались — мысли были совсем о другом. О том, что Ирен жива. О том, как это знание придало Шерлоку сил. О том, как сильно он хочет вскрыть тайны, хранящиеся в её телефоне. Она закрыла книгу, оставив палец между страниц на случай, если придётся сделать вид, что она действительно читает. В прихожей грохнула дверь. — Джон! — Голос Шерлока ворвался в квартиру раньше, чем он сам. — Не смей убираться в моей комнате. Вера вздрогнула, чуть не выронив книгу. Джон, стоявший у двери в спальню со шваброй наперевес, замер. — Шерлок, видит бог, я и сам этого не хочу, — начал Джон своим самым дипломатичным тоном. — Но жить в таком беспорядке… Он приоткрыл дверь. Чисто рефлекторно — на пару сантиметров. И замер. Вера подняла голову, чувствуя, как по спине пробегает холодок. То, как Джон замер — статуей — пугало больше любых криков. — Эм… — Джон очень медленно попятился назад, делая короткие, осторожные шаги, словно отступал от мины. — Кажется… У нас гости. Вера вскочила с кресла, поморщившись от боли в пояснице. Сердце заколотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в разбитой губе, в каждом повреждённом месте. «Только не снова, — пронеслось в голове. — В этот раз я не выдержу». Но это были не люди с пистолетами, как подумалось сперва. В комнату вошла она. Ирен Адлер. Живая. Настоящая. Вера ожидала чего-то другого. Фотографии в блоге Ирен были откровенными, дерзкими, с идеальным макияжем и хищным прищуром. На них она казалась персонажем, сошедшим с обложки глянца — недосягаемым, отточенным, почти нереальным. Сейчас перед ней стояла обычная женщина. В мужском халате. Тёмно-синем, слишком большом — рукава закатаны почти до локтей, подол почти волочился по полу, собираясь у щиколоток мягкими складками. Халат Шерлока. Тот самый, который Вера сто раз видела в ванной. Который пах им — травяным чаем с лёгким налетом табака и ещё чем-то неуловимым, что она научилась распознавать на расстоянии. Теперь этот запах — если он ещё остался на ткани — смешивался с другим. С тем, что принесла с собой Ирен. Тяжёлым, сладковатым, чужим. Внутри у Веры всё оборвалось. А потом вспыхнуло. Жар разлился по груди, поднялся к лицу, сжал горло. Она смотрела на этот халат, на то, как он сидит на Ирен — слишком свободно, но при этом каким-то невыносимо родным образом. Ткань, которая помнила тепло только его тела, его кожи, теперь касалась чужой кожи. Так буднично и спокойно. Будто это её вещь. Будто она имеет право носить его запах на себе. Это было слишком. Слишком лично. Слишком близко. Это было то, что Вера даже представить себе не могла — взять его вещь, надеть на себя, впустить себя в его быт так бесцеремонно, так нагло. Пальцы Веры впились в книгу, корешок захрустел под нажимом. Вера не могла не отметить, что даже без своего обычного образа Ирен была красива. Лицо с резкими, точно выточенными чертами, которые притягивали взгляд — высокие скулы, чёткая линия челюсти, губы, которые и без помады казались выразительными. Волосы чёрные как уголь, мягкими и красивыми волнами спускались на плечи, поблёскивая в сером свете из окна. Глаза прозрачно-голубые, почти ледяные, с длинными тёмными ресницами, которые делали этот холод ещё более заметным. Никакой косметики. Это была натуральная красота, которую не купишь — она либо есть, либо её нет. И у Ирен она была. Ирен перевела взгляд с Джона на Веру. Улыбнулась — легко, буднично, словно встретила старых знакомых. В этой улыбке не было ни капли смущения человека, которого застали в чужой квартире в чужой одежде. — О, привет, — сказала она. Голос низкий, томный, который у Веры мгновенно вызвал раздражение. — А я думала, здесь пусто. — Пусто? — переспросил Джон. Голос его звучал странно — смесь недоверия и профессионального интереса. Он всё ещё держал швабру, но уже не как орудие уборки, а скорее как импровизированное средство защиты. — Вы… вы как здесь оказались? — Ваш друг любит свежий воздух, но забывает запирать рамы, — Ирен пожала плечами. Движение получилось плавным, кошачьим, и халат колыхнулся, открывая длинные, идеальные ноги от щиколоток и выше. — Опасная привычка. Я заметила это ещё в прошлый раз. Вера смотрела на её ноги. На то, как легко она двигается. Будто её присутствие — это подарок, а не вторжение. Она вдруг остро ощутила собственную неуклюжесть, тяжесть в теле, разбитость, которая делала каждое движение медленным и болезненным. — В прошлый раз? — эхом отозвалась Вера. Кашлянула, прочищая горло. Голос прозвучал хрипло, и она ненавидела это. Ненавидела, что эта женщина слышит её такой — слабой, надломленной. Ирен посмотрела на неё с лёгким интересом. Взгляд скользнул по лицу — по заплывшему глазу, по разбитой губе, по синяку, расползающемуся по скуле. Ни жалости, ни насмешки — только спокойное, чуть отстранённое любопытство. — Оу. А вы, я смотрю, тоже не в восторге от этого года. Вера промолчала. Только усмехнулась одними уголками губ и опустилась обратно в кресло, стараясь не морщиться. Она сделала это нарочито медленно, чтобы не выдать боль, но тело предало её, и она почувствовала, как на секунду перехватило дыхание. Она надеялась, что Ирен не заметила. Ирен заметила. — Больно? — спросила она. В голосе прозвучало сочувствие — но такое, которое могло быть и настоящим, и издевательским, и Вера не могла понять, что именно Ирен вкладывала в эти слова. — Приятно, — ответила Вера ровно. — Новые ощущения. Рекомендую и вам. Ирен усмехнулась — легко, будто Вера сказала что-то действительно забавное. Она сделала ещё один шаг вглубь комнаты, и халат снова колыхнулся. Вера проследила, как движется ткань, как облегает плечи, как сползает с ключицы, обнажая шею. На бледной коже Ирен не было ни единого пятнышка, ни синяка, ни царапины. — Малыш Холмс не упоминал, что соседствует с молодой девушкой, — сказала Ирен, грациозно опускаясь в кресло Джона. Она села с лёгким наклоном головы, откинувшись на спинку, полузакрыв глаза, словно собиралась здесь остаться надолго. Расслабленная поза хозяйки, принимающей гостей, а не наоборот. — Как вас зовут? Голос Ирен был почти мурлыкающим. Вера вдруг остро осознала, как грубо звучит её собственный голос, особенно после вчерашнего — срывающийся, с металлическим привкусом крови, который до сих пор чувствовался на языке. — Хм… пожалуй… подыграю вам и сделаю вид, что верю, будто вы ранее не собрали досье на всех соседей Шерлока, — она помолчала, давая словам осесть. Книга в её руках стала точкой опоры, чем-то, что можно сжимать, не привлекая внимания. — Меня зовут Вера. А вы, я так понимаю, та самая женщина, которая не может умереть спокойно. Ирен, верно? — Острота — хорошее качество, — Ирен приподняла бровь. — Это должно мне льстить? Вера не знала, откуда в ней берутся эти слова. Силы, которой не должно было остаться после вчерашнего. Но она смотрела на Ирен и внутри закипало что-то, что не давало молчать. Может быть, это была гордость. Может быть, страх показаться слабой. А может быть, что-то более глупое и постыдное. — Отчасти, — Ирен обвела взглядом её лицо, медленно, словно рассматривала картину, в которой находила новые детали при повторном взгляде, — синяки очень живописные. Сами доигрались или помогли добрые люди? — Помогли, да. Добрые самаритяне, — Вера улыбнулась — насколько позволяла разбитая губа. Улыбка вышла кривой, но в ней было достаточно яда, чтобы компенсировать несовершенство формы. — Спасибо вам, кстати, за это. Если бы не вы, живописности было бы куда меньше. Ирен рассмеялась. Коротко, искренне, запрокинув голову. Смех у неё был красивый — низкий, грудной, и он заполнил комнату, отразившись от стен, от книжных полок, от стёкол в рамах. Вера ненавидела этот смех. Ненавидела за то, что он был красивым. — А вы мне нравитесь, — сказала Ирен, отсмеявшись. — Редко встретишь человека, который умеет шутить, когда ему больно. — А вы мне, кстати, не нравитесь вовсе. Ирен ничуть не обиделась. Наоборот, в её глазах загорелся слегка снисходительный, но игривый интерес, с каким смотрят на забавного зверька, который ещё не понимает, что он в клетке. — Понимаю, — сказала Ирен, поправляя халат на груди. Жест был небрежным, но Вера заметила, как пальцы Ирен задержались на вороте, поправляя ткань там, где она касалась ключиц. Медленное, почти демонстративное движение. — Но знаете, в вашем образе есть что-то… сексуальное. Такая разбитая, но всё ещё с когтями. Шерлок ценит такое? Вера замерла. Руки, лежащие на книге, дрогнули. Она хотела сказать что-то острое, что-то, что поставит Ирен на место. Но слова застряли где-то в горле. — Вас это беспокоит? Голос прозвучал тяжелее, чем хотелось. В нём была уязвимость, которую Вера хотела спрятать, но которую Ирен наверняка уловила. — Скорее просто интересует, — Ирен улыбнулась. Улыбка стала чуть мягче, почти ласковой. — Из моих личных наблюдений: он не выносит фальши и скуки. И вы, например, кажетесь интереснее, чем я о вас думала ранее. — Мне всё равно, какой я кажусь. Тем более для вас. — Врёте, — ласково сказала Ирен. — И врёте плохо. Но мило. Внутри закипало. Не просто раздражение — что-то более опасное. Ей хотелось встать, подойти к Ирен, сказать, что она не имеет права носить его вещи. Что она не имеет права приходить сюда, когда Вера пытается собрать себя по кускам. Что она не имеет права смотреть на неё так, словно всё это — забавный спектакль, в котором Ирен — режиссёр. — Вам доставляет нездоровое удовольствие вести себя так, будто ваш дом повсюду, — сказала Вера, и голос её сорвался на полтона выше, чем хотелось. — Даже в чужих квартирах. — О, да, так и есть, — Ирен покачала головой, и чёрные волосы скользнули по плечам. — Это невероятно увлекательно. Ваша ревность вас очень красит, Вера. Так по-юношески и… чисто. Жар поднялся от груди к шее, к щекам, к ушам. Она знала, что Ирен права. Знала, что выдаёт саму себя своим поведением. — Не подменяйте понятия, — она качнулась в кресле, и боль в рёбрах стала острой, но она проигнорировала её. — Всё куда прозаичнее. Я просто тут живу, и вы ворвались в мою квартиру. А я не припоминаю, чтобы вас сюда приглашала я или кто-то другой. Поправьте, если я ошиблась. Слова летели сами, потому что молчать было ещё хуже. Молчать — значит позволить Ирен выиграть эту партию. А Вера не хотела проигрывать. Не ей. Не этой женщине. Не здесь. — Ревнуете, — Ирен выпрямилась в кресле. — И это нормально. Я бы на вашем месте тоже ревновала, — она довольно ухмыльнулась. — Я — это я. Злость не давала дыханию вернуться в свой обычный ритм. Злость на Ирен — за её самоуверенность, за её игру. Злость на себя — за то, что поддаётся уловкам. Ирен ей действительно не нравилась. Не нравилась совсем. — Вы — это вы, — сказала Вера, и голос её дрогнул на последнем слове, но она заставила себя договорить, — однако, могу сказать, что вам куда больше идёт посмертный вид. Тишина повисла в комнате. Слова прозвучали резко, как пощёчина. Вера не планировала их. Они вырвались сами — из того места, где копилось всё: страх вчерашнего вечера, боль от синяков, унижение от того, что она сидит здесь и не может ничего с собой поделать. Ирен приподняла бровь. В глазах мелькнуло что-то — удивление? Удовольствие? Вера не могла разобрать, да и не хотела. Она смотрела прямо на неё, не отводя взгляда, чувствуя, как бешено колотится сердце где-то у самого горла. — Ох, дорогая, — протянула Ирен. — Вы просто ещё не видели меня в моём боевом раскрасе. — Вряд ли бы меня это поразило так, как вы думаете. — Я бы поспорила. Они смотрели друг на друга. Ирен — с лёгкой, расслабленной улыбкой человека, который не чувствует необходимости что-то доказывать. Вера — с вызовом, который стоил ей последних сил. Расстояние между их креслами было не больше двух метров, но казалось, что между ними протянулась тонкая, вибрирующая струна, готовая лопнуть от любого неосторожного движения. В комнате было тихо. Джон, кажется, перестал дышать. Швабра замерла в его руке, и он смотрел то на одну, то на другую, не решаясь вмешаться. — А я бы предпочёл, чтобы вы наконец перестали разговаривать друг с другом, — вмешался Шерлок, наконец сняв пальто и небрежно бросив его на диван. — Ирен, ближе к делу. Что вам угрожает? Ирен перевела взгляд на Шерлока, и в этом взгляде было столько всего, что Вера почувствовала себя лишней. Не просто лишней — прозрачной. Невидимой. — Меня явно хотят убить, — сказала Ирен. — Кто именно? — Убийцы. Шерлок даже не изменился в лице. — Нам было бы легче работать, зная подробности, — Джон, стоявший всё это время не проронив ни слова, сел за стол и придвинул к себе ноутбук. — Вы скрывались, инсценируя свою смерть, — Шерлок не спрашивал. — Временно спасало. — Но вы раскрылись Джону, а через него мне. — Знала, что вы сохраните мой секрет. — Вы не смогли. — Но вы сохранили. Так? — она подо вперёд, и халат снова распахнулся. — Где мой телефон? — Не здесь, конечно, — Джон поставил кружку на стол. — Мы не так глупы. — Где вы его спрятали? Они могут следить за вами и найдут его. — Если за мной следят, — Шерлок сел на стул напротив Джона, — то знают, что у меня сейф в депозитарии банка на Стрэнд уже полгода. — Он мне нужен, — в голосе Ирен мелькнуло что-то похожее на настоящую эмоцию. — Мы не можем просто пойти и взять его, — Джон уже включился в игру. — Молли Хупер. Она может его забрать и передать кому-нибудь из твоих бездомных ищеек. Парень оставит его в нашем кафе, а кто-то из официантов пронесёт сюда с чёрного хода. Шерлок посмотрел на него с лёгким, почти незаметным одобрением. — Браво, Джон. Прекрасный план. Полный разумных предосторожностей. — Спасибо. Так что, я туда звоню? — Джон потянулся к телефону, но замер, увидев, что Шерлок уже достаёт из кармана смартфон Адлер. — А что вы в нём храните? — Шерлок покрутил телефон в руках. — Я имею в виду, вообще. — Фото, информацию. Всё, что может быть полезным, — Ирен встала, скрестив руки на груди. Халат натянулся, обрисовывая фигуру. — Для вымогательства? — Джон поднял бровь. — Для подстраховки, — Ирен говорила так, будто объясняла прописные истины. — Я пробиваюсь в жизни любыми средствами и хочу знать, что люди будут на моей стороне тогда, когда мне это понадобится. — Любыми средствами, — тихо повторила Вера. Ирен вопросительно посмотрела на неё. — Просто вслух подумала, — Вера пожала плечом и поморщилась — плечо всё ещё ныло. — Должно быть, удобно. Когда нет никаких моральных ограничений. — Мораль — роскошь, которую я не могу себе позволить, милая. Шерлок моргнул. Один раз. Медленно. — И как вы добываете информацию? — вернулся к теме Джон, откашлявшись. — Я же сказала, любыми средствами. — Но сейчас вы храните скорее угрозу, чем защиту, — Шерлок смотрел на неё в упор. — Вы знаете, что это? — Да, — Ирен не отвела взгляда. — Понять только не могу. — Надо думать. Покажите. Ирен вытянула руку. Красивую, с идеальным маникюром. Вера посмотрела на свои руки, хранившими следы от верёвок на запястьях, и незаметно для остальных медленно спрятала их под плед. — Теперь код, — Шерлок не спешил отдавать телефон. Ирен молчала. Просто смотрела на него в упор, не убирая руки. Между ними пробежала волна напряжения, от которой Вера физически почувствовала, как волоски на руках встают дыбом. Он отдал. Ирен набрала пароль. Телефон пискнул отказом. — Он не подходит, — сказала она. — Потому что это сделанный мной дубликат, — Шерлок мгновенно оказался рядом, забирая подделку и протягивая настоящий. — В который вы ввели номер 1058. Я думал, вы выбрали что-то более специфичное. Но всё равно спасибо. Он ввёл этот код в настоящий телефон. Не подошло. Ирен улыбнулась. Вера смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри всё сжимается. Они разыгрывают какую-то свою партию. Флиртуют через пароли и дубликаты. А она сидит здесь, в чужом кресле, и смотрит на это как на разыгрываемую пьесу. В которой у неё нет никакой роли. — Я говорила вам, что этот телефон — моя жизнь, — Ирен взяла свой смартфон, пальцы на секунду задержались на пальцах Шерлока. — Я его не спутаю с другим. — А вы соображаете. — Могли бы уже понять. — Хэмиш. Джон Хэмиш Ватсон, если вам нужно имя для ребёнка, — вклинился Джон, стараясь отвлечь их от чего-то, что понимали только Ирен и Шерлок. Ирен даже не обернулась. — У меня был клиент. Чиновник из минобороны, — она протянула телефон Шерлоку, и Вера заметила, как дрогнули её пальцы. Всего на секунду. — Я знала его слабости. Самой главной из них была хвастливость. И он показал мне важный имейл, а я сумела это сфотографировать, пока он был в наручниках с повязкой на глазах. Довольно мелкий шрифт. Вы разберёте? Шерлок уже впился глазами в экран. — Он сказал, это спасёт мир, — Ирен говорила тихо, почти задумчиво. — Я показала это одному из лучших шифровальщиков. Впрочем, он висел вниз головой. Насколько я помню, — она сделала шаг к Шерлоку. Ещё один. Оказалась почти вплотную. — Короче, он не справился. А что вы сможете, мистер Холмс? Ну же, поразите девушку. Она потянулась к его щеке. Вера смотрела, как её губы приближаются к его коже. Невыносимо было то, как Шерлок замер. Не отстранился. Не сказал ничего. Просто замер, позволяя этому случиться. И дело было не в поцелуе — Вера видела, как он старается впечатлить Ирен. Как его глаза загораются, когда он разгадывает её загадки. Джон поднёс кружку к губам, делая вид, что ничего не замечает. Губы Ирен коснулись его щеки. Вера почувствовала, как кровь приливает к лицу, заливая краской даже синяки. Кружка Джона опустилась на стол. — Здесь сообщается, — голос Шерлока прозвучал абсолютно буднично, — что 747 улетает завтра из Хитроу в 6:30 вечера в Балтимор. Не знаю, как это спасёт мир, но подождите, я занят этим всего восемь секунд. В комнате повисла тишина. Шерлок обвёл всех взглядом. Ирен замерла с открытым ртом — впервые за всё время её лицо выражало неподдельное изумление. Джон забыл про кружку, и кофе медленно капал на стол. — Это не шифр, — Шерлок уже вошёл в свою стихию, говорил быстро, чеканя слова. — А расположение кресел в авиалайнере. Смотрите, нет буквы I, поскольку её можно спутать с единицей. Последняя буква К, ширина самолёта ограничена. Числа в этом ряду стоят беспорядочно, расположение букв имеет определённую систему. Супруги и пары сидят вместе. Только Джамбо так велик, что там есть буква К и больше 55 рядов, как тут. Поскольку есть 13 ряд, убираем суеверные авиалинии. Имея номер рейса 007, убираем ещё несколько. И поскольку сообщение из Британии, что логично допустить, учитывая источник информации, — он выпрямился во весь рост, — то единственный самолёт, соответствующий всем критериям, вылетает в Балтимор именно завтра в 6:30 вечера из аэропорта Хитроу. — Он сделал паузу. — Можете обойтись без восторженных возгласов. Джон уже воспел мою гениальность, используя все возможности английского языка. Ирен смотрела на него так, будто видела впервые. В её глазах зажглось абсолютно неприкрытое восхищение. Выражение, которое Вера видела на лицах коллекционеров, дорвавшихся до редкого экземпляра. — Я имела бы вас прямо здесь на столе, — сказала Ирен тихо, не отводя взгляда, — пока вы дважды не попросите пощады. В комнате стало ужасно тихо. Вера чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Это было настолько пошло, настолько грубо, настолько неуместно. Ирен не играла. Ирен предлагала. Прямо. Открыто. Без стыда. Шерлок даже не покраснел. Не отвёл взгляд. Просто смотрел на Ирен своим обычным взглядом. — Джон, пожалуйста, проверь в расписании полётов, прав ли я. — Да, уже смотрю, — Джон застучал по клавишам. — Я в жизни не просил пощады, — добавил Шерлок, глядя Ирен в глаза. — Дважды, — усмехнулась она. — Да, ты прав, — Джон поднял глаза от ноутбука. — Рейс два ноль семь. Шерлок резко повернулся к нему. — Что ты сказал? — Ты прав. — Нет-нет. После этого. Что ты сказал? — Два ноль семь. Рейс два ноль семь. — Два ноль семь, — как заведённый, начал повторять Шерлок. — Два ноль семь, два ноль семь, два ноль семь… Что?! — Он вскочил, заметался по комнате. — Что? Господи, что?! Вера смотрела на это и не знала, смеяться ей или плакать. Шерлок метался по комнате, повторяя цифры, Ирен наблюдала за ним с улыбкой сытой кошки, Джон растерянно смотрел на ноутбук. Голова раскалывалась. — Не буду, пожалуй, мешать мозговому штурму, — тихо сказала Вера, поднимаясь с кресла. Каждое движение хоть отдавалось болью, но сейчас физическая боль отвлекала от той, другой. Джон перехватил её за руку. — Ты чего? — Джон, — она мягко высвободила руку, — я устала. — Устала? — переспросил Джон. Вера повернулась к Ирен. Посмотрела на неё спокойно, без вызова, без страха. — Всего вам хорошего, — сказала Вера ровно. — Холодильник забит едой, если что. Располагайтесь, мисс Адлер, мальчики вам явно рады, как дорогому новогоднему подарку. Она не смотрела на Шерлока. Принципиально. Боялась, что если встретится с ним взглядом — увидит там полное равнодушие. Вера вышла из гостиной, стараясь не хромать. Лестница на третий этаж показалась бесконечной. На каждой ступеньке она думала: «Остановись. Вернись. Скажи что-нибудь ещё. Не позволяй ей выиграть». Она не вернулась. И она точно не выиграла. __________ Время в её комнате тянулось так, что хотелось лезть на стены. Вера металась по маленькому пространству, как зверь в клетке. От окна к кровати, от кровати к двери, от двери обратно к окну. Шаги отсчитывали секунды, но время не двигалось — застыло, сгустилось, превратилось в липкую патоку, в которой тонули все попытки чем-то себя занять. Половицы жалобно скрипели под её босыми ступнями, и этот скрип казался единственным звуком, который ещё имел смысл. Пыталась читать — не получалось. Слова теряли любой смысл, превращаясь в чёрные муравьиные дорожки на белой бумаге. Она захлопнула книгу и отшвырнула её в сторону. Та глухо стукнулась о стену и упала на пол, раскрывшись на середине. Включила фильм — не уследила за сюжетом. Лица на экране что-то говорили, двигались, смеялись, а она смотрела сквозь них, в какую-то точку за монитором, где не было ничего, кроме пульсирующей пустоты. Начала обрабатывать фотографии, сделанные пару недель назад, — пальцы замерли на клавиатуре, глаза слипались, но внутри всё гудело. Ровно, противно, как тот самый гул ламп в морге. Ревность, любопытство, ярость на Ирен — всё перемешалось в один пульсирующий комок, который давил на диафрагму, мешал дышать, не давал ни лежать, ни сидеть, ни стоять на месте. Вера прижала ладонь к груди и заставила себя сделать глубокий вдох. Не помогло. В комнате уже стемнело. Вера даже не заметила, когда — просто в какой-то момент поняла, что экран ноутбука светит слишком ярко, а за окном вместо серых сумерек — чёрная январская ночь. Она лежала поверх одеяла, в старом растянутом свитере, и смотрела на фотографии стариков, игравших в шахматы на скамье в парке. Снимок получился случайно — она шла мимо, увидела, как дед в клетчатой кепке замер над доской, а его соперник, лысый, в пуховике, терпеливо ждал хода. Вера смотрела на них и думала о том, как тихо и спокойно течёт их жизнь. В дверь не постучали. Она просто открылась — бесшумно, без предупреждения. Вера дёрнулась, захлопнула ноутбук и села в кровати, вглядываясь в темноту. Сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой. Свет из коридора упал на женскую фигуру. В проёме стояла Ирен. Только теперь это была не та женщина в чужом халате. Перед Верой стояла Ирен Адлер во всей своей красе. Платье, идеально сидящее по фигуре, облегающее каждый изгиб — Вера видела, как ткань переливается в тусклом свете, подчёркивая плечи, талию, бёдра. Волосы, стянутые в идеальный пучок, ни единого выбившегося локона. Глаза подведены, губы тронуты тёмной помадой, оттенок которой Вера не смогла бы назвать, но знала: этот цвет стоит дороже всей её косметички. В полумраке комнаты Ирен казалась сошедшей с фотографий собственного сайта — идеальная, хищная, доминирующая. Комната Веры — с разбросанными вещами, старой мебелью, фотографиями на стенах — вдруг показалась убогой, временной и бедной. Вера вдруг остро ощутила, как пахнет здесь — сыростью, старой бумагой, одиночеством, которое она раньше не замечала. — Господи, — выдохнула Вера. — Вы и сюда пробрались. Ирен сделала шаг в комнату. Огляделась — быстро, профессионально, будто сканировала обстановку. Потом перевела взгляд на Веру и улыбнулась. — Ну вот я в более боевом наряде, — сказала она, проходя к кровати и садясь на край, прямо рядом с Верой. Пружины жалобно скрипнули под её весом, и Вера почувствовала, как матрас прогнулся, приблизив к ней чужое тепло. — Что? Не нравится? — Неужто отхлыстать меня пришли? — Вера вжалась спиной в стену, но голос старалась держать ровным. — Или чем вы занимаетесь обычно в таком виде? — Всего лишь собралась на важные переговоры, — поправила Ирен. — Отхлыстаю сегодня мужчин, пожалуй, — она хитро улыбнулась. — Хотя вы, Вера, тоже ничего. Правда. Хоть не до конца это в себе раскрываете. Вера почувствовала, как внутри закипает новая порция раздражения. Или смех. Или и то и другое вместе, замешанное на усталости. — И комплимент сделали, и с грязью смешали. — Нет, я серьёзно, — Ирен подалась чуть вперёд, и запах её духов — дорогих, терпких, с нотами вишни и чего-то ещё, неуловимого и сладкого — заполнил пространство между ними. — Вы можете всю жизнь просидеть в углу и ждать, пока он заметит. А можете научиться брать то, чего хотите. — Неужто хотите стать моим учителем? — Конечно нет. Но пример с меня вы можете взять, однако, — Ирен улыбнулась. — Вы явно привыкли быть удобной, предсказуемой, безопасной. Но, дорогая, безопасность — это скучно. А скучных людей никто не замечает. — Знаете, — Вера двинулась вперёд, встречая её взгляд, чувствуя, как в груди разгорается тупая, давящая злость, — я предпочту быть скучной, нежели пошлой. — Ауч. Это должно было меня обидеть? — Ирен приподняла бровь, но улыбка осталась. — Вы действительно думаете, что я сижу здесь и жду, когда Шерлок меня заметит? — Вера говорила быстро, чувствуя, как слова летят сами, обгоняя мысли. — Вы ошибаетесь. Я не жду. — Разве? — Шерлок не тот человек, кого я могу впечатлить, — она сказала это, и внутри что-то дрогнуло, но она заставила себя продолжать. — Это та правда, которую я принимаю. И спокойно с ней живу. — Как скажете, — легко согласилась Ирен. — Раз уж вы здесь, ответьте, мне интересно, — начала Вера, чувствуя, как усталость снимает фильтры, один за другим, — почему вас настолько интересует секс? Ирен моргнула. Один раз. Медленно. Потом усмехнулась — уже не насмешливо, а скорее задумчиво. — Секс — это власть, — сказала она. — Чувства — это слабость. А слабость давно вышла из моды. Так что я предпочитаю власть. Она куда интереснее. — И кто же вас так обидел в этой жизни, что именно это — то, к чему вы пришли? — Никто и все одновременно, — Ирен посмотрела куда-то в сторону, на фотографии на стенах. — Вера, жизнь — это игра. И в ней либо ты, либо тебя. Я выбираю быть той, кто выигрывает. — А Шерлок? — выпалила Вера, чувствуя, как внутри всё сжимается в ожидании ответа, которого она боялась и хотела одновременно. — Он для вас что? Тоже игра? Ирен перестала улыбаться. Посмотрела на Веру долгим, внимательным взглядом, в котором на секунду мелькнуло что-то живое — и сразу исчезло. — Конечно, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. — С самого начала. — И в чём же ваш интерес в этой игре? — Вера не отводила взгляда. — Зачем на самом деле явились сегодня к нам? — Я считаю, что Шерлоку полезно иногда проигрывать, — сказала Ирен. — Та расшифровка, которую он мне выдал за считанные секунды, — это мой ключ к отличной сделке с правительством. Ваш гениальный сосед, Вера, своими руками отдал мне информацию, которая поставит на колени самого Майкрофта Холмса. А стоило всего лишь сделать вид, что я играю по его правилам, — она улыбнулась. — Забавно, не правда ли? Вера замерла. Сначала она подумала, что ослышалась. Или что Ирен шутит. Но женщина напротив смотрела на неё спокойно, без тени смущения или раскаяния. Она говорила это так, будто сообщала прогноз погоды. — Что? — выдохнула Вера, и голос сел, превратившись в шёпот. — Да, и такое бывает, — Ирен улыбнулась — победно, хищно, ослепительно. В её улыбке не было ничего человеческого — только холодный триумф, только свет софитов, в которых она купалась, как актриса на сцене. — Как я и упоминала, сейчас я поеду на встречу. Немного поторгуюсь, но обязательно выиграю. А Шерлок будет сидеть и смотреть, как его старший брат прогибается под женщину, к которой Шерлок, кажется, успел прикипеть. — Вы не можете так с ним, — сказала Вера, чувствуя, как внутри что-то обрывается. — Могу, — Ирен встала, одёрнула платье. Ткань шелестнула, облегая бёдра, и Вера смотрела на это движение и ненавидела его. — И сделаю. А вы, если хотите, можете поехать со мной и посмотреть. — Что?.. Зачем? — Каждый триумф требует свидетелей, — сказала она спокойно, будто объясняла прописную истину. — Иначе не так интересно, — она сделала паузу. — К тому же, с вами мне будет спокойнее. Майкрофт — человек сдержанный, но кто знает, что будет сегодня, когда он поймёт, что проиграл. При гражданском свидетеле ему придётся соблюдать приличия. А вы — идеальный свидетель. Он не сможет позволить себе лишнего. Вера смотрела на неё, пытаясь переварить услышанное. В голове шумело, мысли путались, но одна, самая главная, билась где-то в затылке, как заноза: это не настоящая причина. — Вы хотите использовать меня как живой щит? — сказала она, чувствуя, как внутри расползается горячий, как расплавленный свинец, гнев. — Я хочу использовать вас как зрителя, прежде всего, — поправила Ирен. — Но и как страховку. Майкрофт будет вести себя как джентльмен. А я получу удовольствие от победы. Все останутся целы. — Поэтому вы пришли ко мне? — Поэтому, — Ирен наклонила голову, разглядывая Веру с любопытством, в котором мелькнуло что-то более личное. Вера молчала. Ждала. Она ни на йоту не верила в мотивацию Ирен. Чёрт знает, зачем ей нужна была Вера. Но она знала одно: эта женщина никогда не делает ничего просто так. — Вы так переживаете за него, — сказала Ирен. Голос её стал тише, почти интимным. — Вы видели его только сильным. Гениальным. Непобедимым. А хотите увидеть, каким он становится, когда проигрывает? Вера почувствовала, как внутри всё сжалось. Не любопытство — отторжение. Тошнотворное, липкое отторжение, которое поднималось откуда-то из глубины, заполняя рот привкусом горечи. — Нет, — сказала она резко. — И я не хочу, чтобы вы делали из его боли представление. — Какая вы… трогательная, — сказала Ирен. В голосе не было издёвки. Только констатация факта, которую Вера не могла расшифровать. — Знаете, я думала, вы поедете, потому что вам будет интересно. — А если я скажу, что вы ошиблись? — Тогда я сочту вас глупой, — добавила Ирен. Не жестоко — почти дружески. — Ваше предложение безумно, вы понимаете это? — сказала Вера, понимая, что уже приняла решение. Не самое удобное. — Безумно? — Ирен усмехнулась. — А безграничное позёрство с целью восхитить всех вокруг своим умом — это не безумно? Всё в мире безумно, Вера. — Простите, но я правда не понимаю, зачем мне ехать с вами. — Я вас ни в коем случае не уговариваю, — Ирен подняла руки в жесте капитуляции, но в глазах её плясали искорки. — Не хотите ехать — ваше право. Но кто утешит сломанного малыша Шерлока, когда его иллюзия власти над ситуацией лопнет как пузырь? Вера прекрасно понимала, что Шерлоку не нужно будет утешение. Уж точно не от неё. Но Ирен была права. Права в том, что Шерлок будет сломлен. Суровая реальность твердила Вере то, что она просто не сможет сидеть в своей комнате, зная, что Шерлок окажется один в подобной ситуации. Один с этой болью, один с этим унижением, один с пониманием, что он — гениальный Шерлок Холмс — позволил себя обмануть. — Вы так мило задумались, — сказала Ирен. — Хотите, открою ещё один секрет? — Не уверена, что хочу, — Вера устало выдохнула. — А я открою, потому что вы мне нравитесь, честное слово, — Ирен наклонилась ближе, и Вера инстинктивно отодвинулась, но упёрлась спиной в стену. — Есть один человек, его зовут Джим Мориарти. Я бы не справилась без его помощи. Он именно тот, кто дал мне подсказки, как обхитрить малыша Шерлока. — Кто он? — Вера произнесла шёпотом. Имя прозвучало как удар. — Ох, он называет себя злодей-консультант, — Ирен усмехнулась. — Вот это безумно, правда? Как в детской сказке. Злодей-консультант и детектив-консультант. Две стороны одной медали, вам не кажется? — она сделала паузу. — Знаете, как он называет братьев Холмс? — Очевидно, что нет… — Майкрофта он зовёт Снеговик, — Ирен слегка помедлила, наслаждаясь моментом. — А Шерлока — Девственник. Повисла тишина. Вера издала нервный смешок — короткий, скорее истерический, вырвавшийся из горла помимо воли. Она закрыла лицо руками, пытаясь взять себя в руки. Смех от абсурдности ситуации перешёл во что-то, похожее на всхлип, потом затих. — Боюсь узнать, на основании чего он сделал вывод, что Шерлок — девственник, — сказала она, опуская руки. — А вы можете утвердить обратное? — Ирен хитро улыбнулась. — Вы хотите превратить наши посиделки в девчачью ночёвку? — Вера покачала головой, чувствуя, как усталость наваливается с новой силой. — Будем драться подушками, делать маски для лица, есть попкорн и обсуждать, кто, когда и как лишился девственности? — Знаете же, меня другие ночёвки интересуют… — Ирен сделала паузу, и её взгляд скользнул по комнате. — Слушайте, дорогая, я с вами тут засиделась, мне пора ехать. А вам? Не пора? Предлагаю как подруге. Не отказывайтесь. Развеемся. Ирен смотрела на неё с любопытством, в котором Вера не могла прочитать ровно ничего. Вера не стала разбираться. Она уже знала, что поедет. __________ Они вышли в коридор. Ирен шла впереди — красиво, плавно, как по подиуму. Цоканье каблуков по лестнице звучало как отсчёт времени. Каждый шаг отдавался в висках, в груди, в кончиках пальцев, которые Вера сжимала в кулаки, чтобы не дрожали. Ступени были холодными под босыми ногами — она даже не надела обувь, пока не дошла до прихожей. На улице ждал кэб. Мотор работал на холостых, из выхлопной трубы валил белый пар, смешиваясь с уличным туманом. Вера остановилась на секунду под фонарём. Посмотрела на тёмные окна Бейкер-стрит. В окне второго этажа горел тусклый свет — Джон, наверное, всё ещё сидел там, допивал остывший кофе и не знал, что она уезжает. Потом повернулась к Ирен. — Искренне надеюсь, что это ваше последнее появление на Бейкер-стрит, — сказала она тихо, но твёрдо. Голос не дрогнул. — И вы оставите нас в покое. Ирен улыбнулась. Улыбка была красивой — и совершенно пустой, как витрина дорогого магазина, за которой ничего нет. — Я не привыкла давать обещаний, — Ирен открыла дверцу кэба. — Садитесь уже. Шоу вот-вот начнётся. Ирен села в кэб. Вера — следом. Дверь захлопнулась с глухим, тяжёлым звуком, отрезая всё, что осталось за спиной. Машина тронулась, и Бейкер-стрит поплыла назад. Вера думала о Шерлоке. Шерлоке, который смотрел на Ирен, восхищался её остротой, её умом. Который не знал, что его обвели вокруг пальца. Который скоро узнает — и его лицо превратится в ту самую глухую крепость, которую Вера видела в морге. Только теперь разрушать эту крепость будет не смерть Ирен, а её предательство. Рядом сидела женщина, которая пахла победой. Она смотрела в своё окно, и в отражении стекла Вера видела её профиль — идеальный, спокойный, невозмутимый. Женщина, которая только что разрушила чью-то жизнь, сидела и поправляла причёску, глядя на мелькающие огни. Вера достала телефон. Экран вспыхнул, осветив её лицо — разбитое, уставшее. Она набрала сообщение. Пальцы дрожали, и она несколько раз сбивалась, стирая буквы и начиная заново. «Ты здесь?» Ответ пришёл через несколько секунд. Короткий. Сухой. «Да. ШХ» Вера посмотрела на экран. Потом начала печатать снова. Долго, мучительно подбирая слова, стирая, начиная заново. Внутри пульсировало что-то отчаянное, и она знала: если не напишет сейчас, не напишет никогда. «Что бы ни случилось сегодня. Или когда-либо. Я буду рядом. Всегда.» Она могла бы написать другое.  Предупредить, что его гениальность только что обратили против него же. Но предупреждение не остановило бы то, что уже запущено. Оно заставило бы его метаться между знанием и бессилием, между «я ошибся» и «я должен это исправить».  А исправлять было нечего. Игра проиграна. И Вера не хотела отнимать у него последние драгоценные минуты иллюзии власти — той самой, о которой Ирен Адлер говорила с такой хищной усмешкой. Ответа она не ждала. Он не из тех, кто отвечает на такие сообщения. Это было слишком сентиментально. Слишком откровенно. Слишком… не для него. Вера убрала телефон в карман. Ответа не будет. Но это неважно. Главное, он прочитал.