Глава 26

Пятое января выдалось вызывающе солнечным — почти неприличным для Лондона, который в это время года обычно кутается в серую слякоть и морозную изморось, пробирающую до самых костей прежде, чем успеваешь застегнуть куртку. Вера открыла глаза и какое-то время неподвижно смотрела в побеленный временем потолок. В теле отозвалось привычное нытье рёбер: острая, раздирающая боль ушла, уступив место глухой, изматывающей тяжести. Организм ещё помнил случившееся и не спешил прощать. Синяки на лице пожелтели, превратившись в едва уловимые разводы, и лишь над верхней губой белела тонкая полоска — шрам, который, по словам Джона, вряд ли когда-нибудь исчезнет. Вера коснулась его пальцем, чувствуя под кожей неприятную неровность, и тихо вздохнула. На экране телефона светилось сообщение от Джона, отправленное в 7:12: «Гарриет сорвалась. Уехал. Возможно, задержусь. Завтрак в холодильнике. Таблетки не забудь». Вера впилась взглядом в короткие строки. Слово «сорвалась» отозвалось в груди холодным сжатием. Гарриет — сестра Джона, тема, о которой он говорил редко и с болезненной скупостью: алкоголь, бесконечные попытки выбраться, надежды, сменяющиеся срывами, которые превращали хрупкую ремиссию в прах. Джон умчался в Кентербери посреди ночи, но даже в этот момент, когда мир вокруг него трещал по швам, он нашёл секунду, чтобы позаботиться о её завтраке и графике приёма лекарств. В нём жила та простая, земная надёжность, цена которой становилась понятна лишь в кризис. Вере безумно хотелось ответить ему чем-то тёплым, по-настоящему поддерживающим, но все правильные слова казались либо фальшиво-пафосными, либо пугающе пустыми. После долгих колебаний она вывела лишь короткое: «Держись». Дверь в спальню Шерлока была плотно закрыта. Вера прислушалась: тишина. Она постучала, затем толкнула дверь — та поддалась без сопротивления. Комната оказалась пуста. Постель застелена с той безупречной строгостью, которая так не вязалась с привычным хаосом Холмса. Он ушёл — то ли час назад, то ли ещё на рассвете. Мог бы оставить хоть записку, но Шерлок не оставлял весточек; он просто растворялся в пространстве, как утренний пар над Темзой. Все уже привыкли к этой его манере, но сегодня Веру кольнуло острое, неприятное чувство обиды. Она быстро подавила его, даже не дав себе прочувствовать горечь до конца: обижаться на Шерлока за отсутствие вежливости было всё равно что злиться на лондонский дождь за то, что он мочит волосы. Кухня встретила её густой, почти осязаемой тишиной. Ни привычного радио, ни шума плиты, ни приглушённых споров Джона и Шерлока. Только Вера, солнечный блик на запотевшем стекле да мышь, скребущаяся под половицами, — миссис Хадсон клялась, что этот грызун считается в доме полноправным жильцом. Вера медленно ела кашу, рассеянно глядя в ослепительно ясное небо — такое чужое и неуместное для января, что на мгновение показалось: время года перепуталось, как и всё в этом странном доме. В памяти внезапно всплыла русская зима — та самая, настоящая. Сугробы, вырастающие до подоконников, колючий иней на ресницах, от которого щекотно векам, и этот оглушительный, кристальный смех, когда падаешь спиной в пухлую белизну и не можешь остановиться, пока слёзы не замерзают на морозе. В Англии она забыла, как это — играть со снегом. Сначала не с кем было делить этот восторг, потом жизнь закрутилась иначе, а позже она и вовсе вычеркнула это из списка радостей, посчитав чем-то неуместно наивным. Но сейчас, глядя в окно, она невольно расписала лондонский пейзаж фантазией. Джон… Джон наверняка бросился бы в атаку первым, сохраняя абсолютно серьёзное лицо, но уже через минуту хохотал бы в голос, отряхивая пальто после удачного снежка в затылок, чтобы тут же уйти на кухню — готовить густой чай с лимоном и мёдом, от которого греются ладони. Миссис Хадсон, конечно, приоткрыла бы окно, грея ладони о кружку с дымящимся глинтвейном, и с азартом подбадривала бы: «Вера, целься в него, не промахнись!» А вот Шерлок… Вера на мгновение задержала дыхание, позволяя себе эту сладкую, запретную слабость. Сначала её воображение рисовало его в длинном пальто с высоко поднятым воротником, сверкающим ледяным, отстранённым взглядом — тем самым, что превращает любого собеседника в ничто. Он бы демонстративно закатил глаза, брезгливо отряхнул бы перчатку и ушёл в дом — писать едкий доклад о деградации человеческого интеллекта через метание замерзшей воды. Но в самой дальней, тайной комнатке души Вера рисовала иное. Она представляла, как Шерлок вдруг ловит снежок на лету — с грацией хищника, — и в его глазах на секунду проскальзывает что-то живое, мальчишеское, прежде чем он с величайшим, театральным презрением запускает снежный снаряд в ответ прямо ей в плечо. Она видела, как он остаётся на ступенях крыльца, наблюдая за кутерьмой, и в уголках его тонких губ начинает дрожать тень улыбки. Вера доела кашу и с усилием вернулась из этого дивного сна в реальность. Реальность была сухой и прагматичной: Шерлок Холмс не ловит снежки, он не улыбается «просто так», а вера в чудеса — роскошь, недоступная тем, кто близко знаком с изнанкой жизни. Она вымыла посуду, вытерла пальцы и замерла посреди кухни. Миссис Хадсон уехала ещё вчера, оставив на прощание порцию тепла: чмокнула Веру в щёку и упорхнула в загородный клуб — «в спа, к шампанскому и подальше от любого оружия». Тишина в доме была такой глубокой, что хотелось то ли выть, то ли спрятаться в самый дальний угол с книгой, укрывшись пледом с головой. Она опустилась в кресло Шерлока — машинально, повинуясь какому-то необъяснимому порыву. Провела кончиками пальцев по подлокотнику: потёртая ткань, согретая утренним солнцем, казалась почти живой. На секунду почудилось, что кресло хранит фантомное тепло его тела, едва уловимый след того, как он часами сидит здесь, замирая со скрипкой или гипнотизируя взглядом потолок. Вера отдёрнула руку, словно обожглась, и тут же разозлилась на себя. Ну что за нелепое ребячество — сидеть в чужом, «неприкосновенном» кресле и воображать бог знает что, питая сердце иллюзиями, которые тают быстрее снега. И тут её словно пронзило ледяной искрой: шестое января. Завтра. День рождения Шерлока. Это знание осело в памяти случайно, несколько недель назад, когда она разбирала в гостиной ворох бумаг. Между страниц старой книги обнаружилось потрёпанное удостоверение: на фото — совсем молодой Шерлок, с непривычно короткой стрижкой и глазами, ещё не знающими той глубокой, почти болезненной усталости. Дата рождения, выбитая мелким шрифтом, врезалась в память с той досадной цепкостью, с какой запоминаются вещи, которые не стоило бы знать. Она тогда побоялась спросить, просто вернула документ на место, но цифры остались — тикающим таймером где-то на подкорке. Вера потянулась к телефону и набрала номер Джона. Сердце почему-то ёкнуло, когда пошли длинные гудки. Раз, два, три… — Вера? — голос Джона звучал глухо, будто он говорил из туннеля. — Привет, — Вера сжала телефон так, что побелели костяшки. — Как там Гарриет? — Вроде… сносно. Спит, наконец-то провалилась в нормальный сон. Я останусь здесь, пока она не придёт в себя. Не переживай, всё под контролем. — Это хорошо, — Вера замялась, глядя, как пылинки танцуют в солнечном луче. — Джон, мне ужасно неловко тебя отвлекать, особенно сейчас, но мне нужно кое-что уточнить. — Спрашивай, — отозвался он без тени раздражения. Эта его неизменная готовность быть опорой кольнула её — и благодарностью, и острым чувством вины за то, что она сейчас заставляет его переключаться на свои дела. — У Шерлока завтра день рождения? В трубке воцарилась тишина. Лишь тяжёлое, размеренное дыхание Джона. Через пару секунд он выдохнул, и в этом звуке чувствовалась невольная улыбка — кривая, понимающая. — Чёрт. Да. Откуда ты… хотя нет, не отвечай. Нашла какие-то документы? — Случайно, во время уборки. Клянусь, я не выслеживала его, — Вера почувствовала, как заливается краской. — Вера, послушай, — Джон отошёл подальше — она услышала шорох куртки и приглушённый стук двери. — Я не вернусь сегодня точно. Гарриет сейчас — мой приоритет, и я понятия не имею, сколько это продлится. Но… предупреждаю: не вздумай устраивать «праздник». Он ненавидит этот день. На дух не переносит всё, что связано с поздравлениями. — Я поняла, — мягко ответила Вера. — Я серьёзно, Вера. В прошлом году миссис Хадсон надула шарики. Просто связку шариков в прихожей. Шерлок не разговаривал с ней двое суток. В прямом смысле! Перешагивал, словно она была предметом мебели. Потом, конечно, извинился, но урок был выучен всеми. — Я всё поняла, — повторила она с лёгкой улыбкой. — Никаких шариков. Просто маленькое внимание, Джон. Совсем ничего особенного. — Что именно? — в его голосе проступила настороженность, смешанная с искренним сочувствием к ней. — Торт, — призналась она, нервно теребя край кардигана. — И всё. Джон помолчал, обдумывая масштаб предстоящей катастрофы, а затем издал короткий, обречённый смешок: — Боже, храни тебя, Вера. И удачи… она тебе точно пригодится. Вера отложила телефон и замерла. В тишине кухни предупреждения Джона звенели, как натянутая струна: «ненавидит», «не разговаривал». Разум твердил об опасности, но внутри, вопреки здравому смыслу, расцветало что-то упрямое и тёплое. Просто торт. Никакого пафоса, никаких гирлянд. Если он не притронется — что ж, она съест его сама, и небо не упадёт на Бейкер-стрит. В магазине пахло уютом: корицей и тёплым хлебом. Вера быстро нашла ингредиенты, а свечи — крошечные, похожие на капли солнца — долго крутила в пальцах. Путь домой пролетел незаметно; мысли уже витали над миской с тестом, выстраивая в голове выверенный алгоритм: как взбивать, чтобы текстура стала невесомой, сколько томить коржи, чтобы они остались влажными, пропитанными ожиданием. Готовка всегда была для Веры тихим ритуалом, но сегодня она обрела особый смысл. Обычная суета — советы Джона, вздохи миссис Хадсон, внезапное появление Шерлока в дверях — всё это исчезло. Пустота в доме оказалась парадоксально громкой: в ней её собственные мысли звучали чётче, обнажённее. Идея подарка пришла внезапно, словно вспышка в тёмной комнате. Покупать в спешке очередную бесполезную вещь — книгу, которую он не откроет, аксессуары, которые не наденет, — казалось почти оскорблением его природы. Она вытерла пальцы о полотенце, достала чистый лист и замерла, прислушиваясь к тишине. Аккуратным, чуть наклонным почерком она вывела: «Настоящий сертификат даёт право потребовать от Веры Мельниковой исполнения трёх любых желаний. Без ограничений по времени, теме и степени безумия». Она перечитала текст и усмехнулась. Шерлок наверняка поморщится, назвав это сентиментальной глупостью, но, возможно, именно эта «глупость» будет единственным, что он не сможет просто так выбросить в мусорную корзину. Она сложила лист и спрятала его под чехол телефона. Сборка торта требовала хирургической точности. Промазать слои, выровнять крем, посыпать миндалём. В остатки крема она добавила каплю синего — единственного яркого пятна — и кондитерским шприцем вывела на поверхности лаконичное: «6 января». Торт отправился на самую нижнюю полку холодильника, в тень кастрюли с супом. Там, в холоде и темноте, он ждал своего часа — как маленькая, почти незаметная бомба, готовая взорваться в самом сердце логики и порядка Бейкер-стрит. «Где он? Что он делает?»  Прежде эта неизвестность только раздражала, а теперь казалась привычной — она привыкла ждать, когда он появится, не зная, с каким настроением войдёт в дверь: злой, усталый, возбуждённый новой загадкой, равнодушный. Вера перебирала варианты и понимала, что каждый из них она уже видела и каждый безотчётно принимала, как принимают погоду, — потому что от тебя всё равно ничего не зависит. День клонился к вечеру, когда раздался звонок. На пороге стоял курьер с огромной корзиной роз. Они были настолько безупречны, что казались творением лаборатории — цветы, где каждый лепесток выверен по канонам идеальной симметрии, лишённые малейшего изъяна. Вера приняла корзину, чувствуя тяжесть в руках, и, проводив курьера, осталась стоять в прихожей, вдыхая сладкий, почти осязаемый аромат, густым облаком заполнивший дом. Она поставила розы на стул у окна, и в интерьере её комнаты они выглядели вызывающе инородно. Роскошный, правильный букет резко контрастировал с потёртыми обоями, скрипучими половицами и окном, за которым, вопреки всей этой торжественности, размеренно ворковали голуби и покачивалось на ветру бельё миссис Хадсон. Вера не могла привыкнуть к такому великолепию, как бы ни старалась. Её точил тихий стыд: она чувствовала себя неблагодарной за то, что вместо этой безупречности её сердце предательски тянулось к простым вещам. Ей до боли не хватало полевых цветов из бабушкиного сада — живых, неровных, пахнущих не теплицей, а солнцем, дождём и самой жизнью. К букету прилагалась записка: крошечная карточка с лаконичным «Скучаю. Р.».  Эта сдержанность кольнула её изнутри сильнее любого витиеватого признания. Она села на край кровати, осторожно коснувшись пальцем лепестка — холодного, бархатистого, отдающего какой-то искусственной стерильностью. Рой был воплощением стабильности. Он тратил на неё время и средства с той лёгкостью, которая выдавала в нём человека, привыкшего не считать ресурсы, но при этом лишённого хвастовства. Он был тёплым, надёжным, удивительно внимательным — именно таким, каким должен быть мужчина, с которым хочется построить «нормальную» жизнь. Жизнь, о которой она, казалось, всегда мечтала: без хранения органов в холодильнике, без случайных выстрелов в стену и внезапных исчезновений на двое суток. Рой был «правильным выбором». И именно эта правильность — спасительная, понятная, как уютный домашний плед — пугала её до дрожи. Она сидела, сжимая в руках телефон, и не решалась нажать кнопку вызова. Рой не требовал от неё притворства или изнуряющего чтения между строк, он был островком безопасности. И в этом покое она чувствовала себя самозванкой. Ей было досадно на себя за эту раздвоенность: Рой заслуживал полной отдачи, тепла, которое она была готова дарить, но не могла, — потому что её сердце, вопреки всякой логике и здравому смыслу, было ещё занято чем-то иным. Чем-то неуловимым, опасным и совершенно «неправильным», что делало её жизнь порой невыносимо сложной, но при этом — до безумия живой. Она закрыла глаза, выдохнула и набрала его номер. Рой ответил почти сразу, на втором гудке, и его голос прозвучал тепло, с лёгкой ноткой удовольствия — он ждал этого звонка. — Привет, — голос Роя звучал мягко. — Я уж было подумал, что ты забыла мой номер. Целый день тишины — это жестоко, Вера. — Привет, — она выдохнула в трубку, устраиваясь на подушке, и почувствовала, как напряжение в плечах чуть отпустило. — Нет, конечно не забыла… Просто день такой… Не знаю, тягучий, что ли. Все разъехались кто куда, я одна, сижу, занимаюсь самобичеванием. Но спасибо за цветы. Они, как всегда, потрясающе выглядят. — Хм. «Как всегда»? — в голосе зазвучала лёгкая и тёплая насмешка. — Это комплимент или намёк, что пора что-то менять? — Нет, что ты! — она засмеялась, прижимая телефон ближе к уху. — Это правда комплимент. Они прекрасны. — Потому что я могу сменить выбор, если хочешь. Какие тебе нравятся? У меня друг разводит суккуленты, говорит, это очень увлекательно. Представь: можно ждать одиннадцать месяцев, прежде чем на нём раскроется бутон, и это будет целое событие! — Ну… — Вера задумалась, покручивая прядь волос на пальце. — Звучит не так приятно, как розы. И не так романтично, если честно. — Зря. Это как долгосрочная инвестиция, — парировал он. — Кактусы могут даже тебя пережить. Разве это не удивительно? — Я бы хотела пережить кактус, если честно, — она усмехнулась. — Знаешь, есть что-то обидное в том, чтобы умереть раньше растения. — Понимаю. — Он сделал паузу, и Вера услышала, как он вздохнул — глубоко, задумчиво. — А нет такого, что кактусы честнее роз? По ним сразу понятно, что они колются. А розы притворяются слабыми, пока не коснёшься шипов. Как люди, в общем-то. — Боже, в какие дебри тебя несёт сегодня, — она покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. — Но тебе же нравится, — сказал он с уверенностью, без тени сомнения. — Нравится, — призналась она тихо. — Правда. — Я, кстати, сорок минут выбирал эти розы, — его голос потеплел. — Хотел найти идеальные. Продавщица очень косо на меня смотрела и явно хотела уйти на обед. Но я стоял на своём. Даже поспорил с ней. Она говорила, что самые красивые — красные, а я сказал, что для тебя нужны розово-кремовые. Не знаю почему, но мне показалось, что это твой цвет. — Угадал, — тихо сказала Вера. — Это мой цвет. — Значит, я тебя чувствую, — ответил он. — Ты как? — спросил он. — Голос уставший. Не выспалась? Синяки болят? — Всё в порядке, — ответила она чрезмерно быстро и сама это поняла. — Врёшь, — спокойно сказал он. — Я же слышу. Твой голос становится на полтона выше, когда ты врёшь. И ты начинаешь говорить быстрее. — Откуда ты… — она запнулась. — Я вообще внимательный, Вера. Это моя работа — замечать то, что другие пропускают. И с тобой я тоже работаю. В хорошем смысле. — Работаешь? — переспросила она с лёгким вызовом. — Ладно, неверное слово. За тобой я ухаживаю, — поправил он. — Работа — это про деньги. А ты — про душу. – Говоришь красиво. — Я говорю правдиво. — Он сделал паузу. — Мы, кстати, разговариваем уже несколько минут, а ты ещё ни разу не извинилась за срыв проекта. Я тебя не узнаю, Вера. Признавайся, что всё-таки случилось? — Что? — она приподняла бровь. — А я должна извиняться? — Обычно ты начинаешь с этого, — напомнил он. — Первая минута — извинения за проект. Вторая — я ругаю твоих соседей. Третья — ты переводишь на погоду. А сегодня молчишь. Это подозрительно. — Может, я просто устала извиняться за то, за что не должна извиняться? — О, — протянул он с интересом. — Прогресс. Я в тебя верил, Вера. — Ты издеваешься? — Ни капли. Я серьёзен. Ты не обязана извиняться передо мной за то, в какие авантюры тебя втянули соседи. И за то, что расхлёбываешь их… косяки. Она замерла. — Это… — начала она и замолчала, не находя слов. — Это правда, — закончил за неё он. — Просто правда. Вера откинулась на подушку и посмотрела в потолок. — Мне действительно жаль за проект, и… — Да к чёрту проект, господи, — перебил он мягко. — Начнёшь, когда будешь готова. Хоть через месяц. Меня не это волнует. — А что волнует? — Ты, — сказал он просто. — Ты волнуешь. Твой голос. Твоё настроение. Почему ты грустишь, хотя говоришь «всё в порядке». Почему ты одна в этом доме, пока все разбежались. Почему ты не позвонила раньше, хотя обещала. — Я не обещала, — тихо возразила она. — Обещала, — уверенно сказал он. — Когда мы говорили в прошлый раз, ты сказала «до скорого». «Скоро» наступило. А звонка не было. Я ждал, кстати. — Правда ждал? — Правда, — ответил он без тени игры. — Я вообще умею ждать. Это моё второе имя — терпение. Но это не значит, что я не скучаю. — Я тоже скучаю, — призналась Вера тихо. — Врёшь? — Нет! — она возмутилась. — Ладно, — он усмехнулся. — Верю. На этот раз. — И сколько ты можешь ждать? — спросила она, закусив губу. — Сколько потребуется, — ответил он без колебаний. — Я целеустремлённый. Если я чего-то хочу, я умею ждать. И добиваться своего. — И чего ты хочешь добиться? — спросила она, и голос чуть дрогнул. — Ты хочешь услышать это сейчас? По телефону, когда я стою около переговорной, а за дверью ходят люди? — А когда? — спросила она с вызовом. — Когда мы будем смотреть друг другу в глаза, — ответил он. — Тогда и скажу. Чтобы ты видела, что я не шучу. И не могла спрятаться за трубкой. — Я не прячусь, — удивилась она собственной смелости. — Пропущу эту неприкрытую ложь. Она молчала, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Как твои дела, если серьёзно? — спросила она наконец. — Отвечая на твой вопрос — отлично, — сказал он. — Особенно после того, как услышал твой голос. А вот как дела у тебя — это вопрос, на который я пока не получил честного ответа. Вера вздохнула. — Правда… не знаю. День пустой. Джон уехал, миссис Хадсон в отъезде, Шерлок пропал. Я целый день одна. Испекла торт Шерлоку — завтра у него день рождения, — и теперь сижу и думаю, зря или не зря. — Торт? — Рой присвистнул. — Я впечатлён. И даже немного ревную. — Не к чему, — усмехнулась Вера, но внутри неприятно кольнуло. — Конечно, — в его голосе зазвучала игривость. — Ты готовишь ему, а он даже не оценит. А я бы оценил. Я бы пришёл, съел весь торт и сказал, что он лучший в моей жизни. И попросил бы добавки. — Ого! Ты сладкоежка? — Ради тебя — буду кем угодно, — ответил он. — Ладно, Вера. Как бы я ни хотел продолжать, меня правда ждут. Вышел на минуту из переговорной, скоро хватятся. И тогда будет скандал. — Иди, — кивнула она. — Не забывай меня, — сказал он мягко. — И скучай честно и по-настоящему. Хотя бы пять минут в день — только мои. — Буду, — она улыбнулась в трубку. — До скорого, Вера. — До скорого. Вера опустила телефон и долго сидела неподвижно, чувствуя, как сердце медленно возвращается к нормальному ритму. Розы на стуле у окна казались ещё более нелепыми и прекрасными в этой серой комнате. В ушах всё ещё звучал его голос — спокойный, умный, чуть насмешливый, такой уверенный в себе и в том, что она ему нужна. Она нравилась Рою. Он нравился ей. И это было одновременно просто и сложно, потому что в этом доме, в нескольких метрах от неё, жил кто-то другой, о ком она тоже думала — и не могла перестать. «Ты не можешь хотеть двоих, — мысленно одёрнула она себя, и голос в голове звучал жёстко, жестоко. — Ты не можешь. Это нечестно».  Она легла, свернулась калачиком на боку, прижав колени к животу, — поза эмбриона, поза защиты, в которой она всегда пряталась от мыслей, которые не хотела додумывать. Закрыла глаза и заставила себя дышать ровно, глубоко, как учил её когда-то психолог: вдох на четыре счёта, задержка на два, выдох на шесть. Это не помогало, но она всё равно делала, потому что хоть что-то нужно было делать с этой бесконечной, изматывающей внутренней болтовнёй. Медленно, словно нехотя переставляя ноги с одной ступеньки на другую, спустилась на второй этаж, налила стакан воды, села за кухонный стол и уставилась на дверь. Она действительно ждала именно его. Впервые она могла признаться себе в этом открыто, без уверток, без привычного «да какое мне дело, где он». Она ждала звука его шагов на лестнице, хлопка двери, его голоса, который скажет что-нибудь колкое про то, что она ещё не спит, про то, что сидеть в темноте и пялиться на дверь — занятие для психически нестабильных людей, а потом он уйдёт в свою комнату, и она снова останется одна. В половине десятого она поняла, что он может прийти нескоро. Может, через час. Может, ближе к полуночи. А может, и под утро, как иногда бывало, когда дело затягивалось и Шерлок забывал о существовании сна, еды и всего остального, что не имело отношения к расследованию. Вера вздохнула и побрела в ванную. Что ещё оставалось делать? Сидеть на кухне и смотреть на дверь, как брошенная собака, которая не понимает, почему хозяин ушёл и не возвращается? Это было слишком. В ванной она задернула шторку — плотную, пластиковую, с разводами известкового налёта, которые не оттирались никакими средствами, — влезла под душ и повернула кран до упора. Горячая вода обожгла плечи, и она замерла на секунду, привыкая к температуре, а потом подставила лицо потоку и закрыла глаза. Вода шумела ровно, успокаивающе, смывая с неё этот бесконечный день с его утренней пустотой, с предупреждениями Джона, с тортом, который ждал своего часа в холодильнике, с розами, которые пахли так, будто хотели сказать ей что-то важное, но она отказывалась слушать. Голова перестала гудеть от бесконечных «где он», «что он сейчас делает», «почему он не напишет хотя бы "не теряй"», и Вера начала напевать себе под нос какую-то глупую мелодию, которая застряла в голове ещё днём и никак не хотела оттуда вылезать. Она выключила воду — и тишина должна была ударить по ушам, но ударило другое: громкое настойчивое хлюпанье в районе раковины, какой-то влажный, агрессивный звук, которого здесь быть не должно. Вера отдёрнула шторку и увидела, как из открытого лючка над раковиной хлещет вода — настоящий фонтан, бьющий в сторону с таким напором, словно внутри прорвало плотину. Струя летела вбок, ударяла в кафель и разбрызгивалась во все стороны. Брызги летели на унитаз, на её аккуратно сложенную на стиральной машине одежду, на полотенца, висевшие на крючках. — Что?! — выдохнула она, не веря своим глазам, и ступила на пол, который тут же встретил её ледяной лужей, растекающейся по кафелю быстрее, чем она успевала осознать масштаб катастрофы. — Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт! Она выскочила из ванной, перешагивая через бортик, но было поздно — вода уже перелилась через край и тонким, настойчивым ручейком побежала в коридор, прямо на старый рассохшийся паркет, который мог вздуться от одного только взгляда влажной тряпки. Вера представила, как вода просочится сквозь перекрытия и зальёт новенький ковёр в квартире миссис Хадсон, тот самый, купленный на распродаже в «Джон Льюис», и от этой мысли ей стало дурно. — Нет-нет-нет, только не это, — забормотала она, не зная, за что хвататься. Идея перекрыть главный вентиль разбилась о скалу её невежества: в этом лабиринте, именуемом «историческим зданием», трубы, казалось, прокладывали мазохисты-сюрреалисты. Мысль о вызове ночного сантехника вызвала нервный тик: сколько стоит визит рыцаря разводного ключа в десятом часу вечера? Всю её зарплату? Почку? Она представила, как пытается заткнуть трубу ладонью, и чуть не застонала от бессилия, потому что даже в теории это выглядело идиотски. — Тряпки, — сказала она себе вслух; голос прозвучал чуть выше обычного, с панической ноткой, которую она так ненавидела в себе. — Нужны тряпки и ведро. Большое ведро. И швабра. Она кинулась вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, на ходу накинув на себя огромное полотенце, которое сползало и норовило упасть. Полотенце, разумеется, выбрало худший момент в её жизни, чтобы внезапно начать жить своей отдельной жизнью. Вера влетела в кладовку миссис Хадсон, напоминавшую святилище пыли и нафталина, и начала методично крушить стеллажи. Сгребла в охапку всё, что поддалось: ведро, швабру с лысой насадкой и ворох ветоши, которая, судя по запаху, помнила ещё королеву Викторию, выбежала обратно, перевела дух и начала подниматься на второй этаж, чувствуя, как ноги скользят на ступеньках, оставляя влажные следы на дереве, как ведро громыхает, как тряпки пытаются выскользнуть из-под локтей. Она была на середине пролёта, когда входная дверь внизу издала тот самый предательский, ни с чем не перепутаемый хлопок. Вера замерла. Сердце пропустило удар, а затем решило, что пора начинать чечётку прямо у неё в горле. Вся паника из-за потопа мгновенно отошла на второй план, уступив место абсолютному, кристально чистому ужасу перед свидетелем её фиаско.  «Нет. Только не он. Господи, да хоть грабители, хоть инспектор Лестрейд с группой захвата, хоть сам Майкрофт в обнимку с правительством Великобритании! Кто угодно, только не Шерлок!» Внизу, в прихожей, стоял именно он. Только что с улицы — пальто нараспашку, шарф намотан в три оборота, щёки раскраснелись от мороза, волосы растрепаны. Он смотрел на неё снизу вверх и не выражал ни удивления, ни насмешки — только странное, замершее внимание, которое Вера не сумела расшифровать. С кончика её носа, подрагивая, сорвалась капля и шлёпнулась прямо на ступеньку. Она выглядела настолько гротескно, что, казалось, где-то за стеной вот-вот включится закадровый смех из ситкома.  «Если он сейчас скажет хоть что-нибудь… я… я… господи, что я? Умру. Да, отличный план. Пусть меня смоет потопом». Шерлок моргнул. Один раз, очень медленно, будто проверяя качество изображения на экране. В его взгляде, обычно пронзительно-аналитическом, сейчас читалось нечто иное — тягучее любопытство, с каким энтомолог рассматривает редкую бабочку, неосторожно залетевшую в лабораторию. Он не искал улики. Он медленно, почти осязаемо скользил взглядом по её ключицам, по дорожкам воды, которые змейками стекали по коже, чтобы бесследно исчезнуть в складках полотенца. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. И, что было совсем уж невыносимо, Вере это нравилось. Жар в груди мгновенно взлетел к щекам, заливая их краской, от которой, казалось, само полотенце должно было начать дымиться. Оно вдруг показалось ей опасно тонким, почти прозрачным — насмешкой судьбы, а не защитой. Она судорожно хотела прикрыться, но локти, намертво сжимавшие вёдра и швабру, превратили её в абсурдную статую неловкости. — Мисс Мельникова, — произнёс он, сохраняя свою фирменную учтивость, которая в данной ситуации звучала как плохо скрываемый вызов. — Позвольте полюбопытствовать: какой повод для столь… выразительного аутфита? Он пытался иронизировать, но взгляд его жил собственной, совершенно не «шерлоковской» жизнью. Он задержался там, где задерживаться было категорически неприлично, и делал это с такой пугающей осознанностью, что у Веры внутри всё сжалось. — Ты уверена, что это оптимальный костюм для битвы с прорванной трубой? — добавил он тише. Паника, до этого момента бившаяся в висках, начала трансформироваться во что-то другое: смесь острого смущения и странного, разливающегося по венам возбуждения, от которого перехватило дыхание.  «Он просто смотрит. Он просто смотрит. Мужчина смотрит на полуголую женщину. Это базовая биология. Это не ты. Это не про тебя. Успокойся». — Там… в ванной… потоп! — выпалила она, и её голос сорвался на предательский писк. — Шерлок, я не знаю, где перекрывать вентиль, я сейчас утоплю всю Бейкер-стрит, помоги, ради всего святого! — Удивительно, — тихо проговорил он, не разрывая визуального контакта. Его глаза были единственным, что сейчас имело значение, — внимательные, изучающие. — Ты просишь о помощи открыто, и это кажется самой невероятной частью ситуации. Шерлок стоял ещё секунду, глазами удерживая её — только глаза, никуда больше. Потом его лицо изменилось: растерянность сменилась привычной собранностью. Он скинул пальто, шарф, бросил всё на стул. — Вентиль в подвале, — сказал он делово. — Ключи миссис Хадсон здесь? — Должны быть на крючке! — ответила она, и он схватил их и исчез вниз. Вера слышала грохот двери подвала, шаги по каменным ступеням и рванула наверх с тряпками и вёдрами, чтобы встретить воду, которая тонким блестящим слоем растекалась по половицам, уже подобравшись к спальне Шерлока. Она бросала на пол тряпки, прижимала их, отжимала в таз, снова прижимала — и каждый резкий взмах в боку заставлял её сжимать зубы. Через несколько минут послышались шаги и стук. Шерлок вернулся — без пальто, в рубашке, босой, и Вера не слышала его прихода, только увидела край одежды и подняла голову. И тут же пожалела. Рубашка облегала его тело в нескольких местах. Рукава закатаны. Запястья — длинные, сухие, с выступающими косточками.  «Нет. Нет. Мы не будем думать про запястья. Это ненормально. Это вообще не должно быть… привлекательным». — Перекрыл? — спросила она, между стоном и надеждой. — Да. Вода больше не течёт, — сказал он и тут же опустился на колени рядом, взял тряпку. Их пальцы почти соприкоснулись, когда они одновременно потянулись к одной луже. Он замер на долю секунды, затем с лёгкой неуклюжестью продолжил. — Вера, — сказал он, не поднимая головы; в его голосе сквозила сталь. — Оденься уже. Это становится невозможным. Он сделал паузу, будто хотел сказать что-то ещё, — и передумал. — Ты отвлекаешь, — добавил он резко. Она замерла. В его голосе сквозило раздражение — но не на неё, нет, на себя, на то, что он вообще это заметил, что не может не замечать, и это раздражение было таким колючим, что она вдруг осознала: он действительно смущён. Шерлок Холмс… смущён.  «Нет. Неправда. Он просто… раздражён. Да. Конечно. Потому что я мешаю».  Ей стало невыносимо неловко, и в то же время где-то внутри, под слоем стыда и паники, вспыхнуло острое, жаркое желание, от которого перехватило дыхание. Она хотела, чтобы он смотрел на неё. Хотела, чтобы не мог оторвать взгляд.  «Я совсем больная». — Хорошо, — сказала она тихо и выбежала в свою комнату, чувствуя, как его взгляд прожигает спину, — или ей только казалось? Натянула первую попавшуюся футболку — свободную, серую, с длинными рукавами, которая свисала мешком, — и домашние шорты, не короткие, словно мальчишеские, до колена. Вера посмотрела на себя в зеркало — раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с мокрыми волосами и горящими щеками — и неожиданно для себя засмеялась, потому что всё это было глупо и абсурдно. Она вернулась. Шерлок стоял на коленях в коридоре, Вера опустилась рядом, ощутив тепло его тела, и её дыхание остановилось — она сделала вид, что закашлялась, но это была ложь, и он, возможно, это понимал, потому что бросил на неё быстрый, острый взгляд и снова уставился в пол. — Значительно лучше, — пробормотал он. — Теперь я хотя бы могу… думать. Они работали молча, но это молчание натянулось, как струна перед разрывом. Каждый раз, когда их пальцы соприкасались, когда они тянулись к одному ведру, когда плечи сталкивались, внутри Веры что-то переворачивалось. Она впитывала всё: терпкие ноты нероли в его парфюме, смешанные с запахом дождя и чего-то неуловимо «шерлоковского» — озона, старой бумаги и чистого, неразбавленного интеллекта. Когда он наклонялся рядом, от него исходил жар, а его длинные, нервные пальцы, сжимавшие ветошь, казались инструментом, способным распутать любые узлы — даже те, что она сама завязала в своей голове.  «Ты просто сошла с ума, Вера, — пульсировало в висках. — Не смотри на его пальцы. Не вдыхай его запах. Ты не настолько жалкая… Господи, да ты именно такая!» Она в очередной раз потянулась к луже, и резкое движение отозвалось в рёбрах острой, кинжальной болью. Вера невольно охнула, сжав зубы, чтобы не выдать себя. Но Шерлок был Шерлоком. Его слух — это проклятие. Он мгновенно поднял голову, и в его глазах, на секунду ставших тёмными, как океан в шторм, мелькнуло что-то тяжёлое, почти собственническое. — С меня хватит, — произнёс он. Голос звучал ровно, но в глубине таилась сталь. — Я отстраняю тебя от дела. — Всё в норме, не… — начала она, отводя глаза, и вдруг осеклась: — Подожди, ты серьёзно? «Отстраняю»? — Смысл ты уловила, — он не мигал, впиваясь в неё взглядом, от которого подгибались колени. — Я не слепой, Вера. — Шерлок, вода по всей квартире… — Удивительно, как ты это заметила, — он протянул пальцы, перехватывая край тряпки, которую она пыталась отжать. Их пальцы встретились. Его ладонь — холодная, влажная, твёрдая — накрыла её ладонь сверху. И он не убрал руку. Секунда. Две. Пять. Время в коридоре свернулось в тугую спираль. Вера замерла, боясь, что если вдохнёт, то разрушит этот момент. Её сердце колотилось где-то в горле, оглушая её саму. Его пальцы едва заметно сжались, и этот крошечный жест прошёл по её телу, заставляя кожу покрыться мурашками. — Я сам, — прошептал он. Голос упал до хриплого шёпота, став на октаву ниже. Только тогда он разжал хватку. Вера чувствовала, как на месте его прикосновения остался фантомный след — горящий, почти болезненный. — Я не могу просто смотреть, пока всё вокруг тонет, — возразила она, хотя голос прозвучал неубедительно. — Можешь. Я знаю, что для тебя оставаться в стороне — пытка, но постарайся, — он сделал паузу, и этот взгляд — быстрый, жадный, почти украденный — прошёлся по её лицу, прежде чем он снова склонился над лужей. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Она просто сидела на пятках, глядя, как он работает, — сосредоточенный, резкий, недоступный и одновременно пугающе близкий. — Вера, — окликнул он, не поднимая головы. — Ты меня слышишь? Или ты слишком занята тем, чтобы следить за каждым моим движением? Она вздрогнула, поймав себя на том, что неприлично долго пялилась на его шею. — Что? А… да. Прости. О чём ты? — Позвони миссис Хадсон. Предупреди о случившемся. — Да, сейчас… Она вскочила, ноги на мокром полу скользнули, и в попытке сохранить равновесие она рванулась в сторону. Шерлок среагировал мгновенно — выбросил руку, перехватывая её за запястье. Хватка была железной, почти болезненной. Она резко вдохнула.  «О боже».  Его пальцы, ледяные и сильные, сжимали её кожу так, что она чувствовала пульс — свой? Его? Грань между ними стиралась. Он замер, глядя на её запястье, потом поднял взгляд к её глазам. — Порядок? — спросил он. Голос сел, став густым, как мёд, и опасным, как лезвие. — Н-нормально, — выдохнула она, высвободилась и буквально сбежала в гостиную. Вера коротко переговорила с миссис Хадсон — та, вздыхая, продиктовала номер слесаря, строго-настрого запретила платить из своего кармана и велела беречь новую вазу с коврами. Пожелав удачи на прощание, она положила трубку. Шерлок уже добрался до спальни, с невероятной для него скрупулёзностью вытирая последние лужи у своей двери. Вера опустилась рядом, потянулась за тряпкой, но стоило ей качнуться, как ребро отозвалось резкой вспышкой боли. Она непроизвольно выдохнула, прижав пальцы к боку. — Ты английский только на базовом уровне выучила? — спросил он. — Что? — Мне перевести на русский через гугл-переводчик, или ты всё же уловила суть предыдущего требования? — Шерлок, я тебя прекрасно поняла, просто… — Если ты сейчас договоришь «просто я хочу помочь», — он медленно поднял на неё взгляд, и в его глазах полыхнул опасный огонь, — я за себя не ручаюсь. Пауза повисла между ними, густая и физически ощутимая. — И реакция моя будет крайне… неуместной, — добавил он, едва слышно, почти выдыхая слова в пространство между ними. Вера замерла, боясь даже пошевелиться. В этой тишине было больше интимности, чем в любом прикосновении. — В детстве я мечтала о потопе, — выпалила она, лишь бы разорвать этот электрический вакуум. Шерлок застыл, склонив голову набок. — Прости, о чём ты мечтала? — Мечтала, чтобы трубу прорвало. Чтобы воды было по пояс, чтобы коридор превратился в бассейн… и я в нём плавала. — Она тихо засмеялась, хотя в горле стоял ком. — Насколько это клинически глупо? — Ужасающе, — выдохнул он, и уголки его губ дрогнули в редкой улыбке. — Но я в детстве мечтал, чтобы в доме что-нибудь загорелось. По-настоящему. Чтобы я мог… усмирить этот пожар. Так что мне ли тебя судить? — Ого! Хотел быть спасателем? — Вера подалась чуть ближе, забыв о боли в боку. — Хотел быть героем, — поправил он. В его взгляде вдруг исчез холод, сменившись чем-то беззащитным, обнажённым. — Это тоже глупо? — До безумия, — признала она, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Видимо, ты с самого детства был… особенным. — Я слышу восхищение в твоём голосе? — в его глазах вспыхнул азарт, острый, как бритва. — Мечтай, Холмс, — она отвела взгляд, но щёки горели так, будто она прижалась лицом к горячей плите. Он поднялся, высокий, невозможный, заслонив собой свет. — Я схожу к миссис Хадсон. Проверю, не уплыла ли её квартира в Атлантику. — Я иду с тобой. Он остановился, обернулся и посмотрел на неё — долгим, изучающим взглядом. — Ты что, издеваешься? — Если честно, да, — она рассмеялась, и это был звук искреннего, невынужденного счастья. — Сиди здесь. Я быстро. — А если вдруг потребуется помощь? — Я справлюсь сам. — Он схватил связку ключей и вскинул пальцы в жесте, который должен был изображать сдачу, но выглядел скорее как отчаяние. — Я же Шерлок Холмс. — Ох, началось! Теперь ты начинаешь меня раздражать! — Я знаю, — он уже открывал дверь. — Посиди. Пожалуйста. «Пожалуйста», — повторила она про себя, чувствуя, как этот тихий звук эхом отдаётся в её собственных рёбрах, причиняя боль, которая была острее травмы в боку. Вера осталась одна в коридоре. Вода была убрана, на полу оставались только влажные разводы, которые подсыхали на глазах, и тишина опустилась на дом — не давящая, как днём, а уютная, какая-то тёплая, несмотря на холод, идущий от стен. И в этой тишине вдруг стало излишне слышно себя. Своё дыхание. И то, как до сих пор горит кожа на запястье.  «Это уже даже не смешно».  Именно это и было самым страшным — что где-то на грани паники ей хотелось смеяться от абсурдности происходящего.  «Что за чертовщина с ним сегодня? — пронеслось в голове, пока сердце выбивало рваный, лихорадочный ритм. — Почему он… такой? Необычный». Она резко развернулась и пошла на кухню. В холодильнике стоял торт, который не должен был увидеть свет раньше времени, и если она сейчас не возьмётся за ужин, он вернётся, заглянет в холодильник и всё увидит, и тогда все её труды пойдут прахом, потому что сюрприз, даже самый маленький, перестанет быть сюрпризом. Она остановилась посреди кухни, оперлась пальцами о стол и постояла несколько секунд, закрыв глаза, чувствуя, как всё тело ноет после этой безумной гонки с тряпками и вёдрами. Ужин. Простой, быстрый, без претензий. Паста с сыром и сливками. Она включила плиту, поставила воду для пасты, отложила на столешницу твёрдый сыр, сливки, масло. — Потёки на обоях и небольшая лужа у дальней стены, — его голос, низкий и вибрирующий, разрезал тишину кухни. Вера вздрогнула, едва не выронив нож. — В остальном сухо. Я переодеваться. — Отлично, — отозвалась она, чувствуя, как голос звучит неестественно высоко. — Прекрасные новости. Мы выжили. — Пока что, — бросил он, и в этом «пока что» ей почудился намёк на совершенно иную опасность. Он прошёл в свою спальню, и звук шагов — глухой, уверенный — отозвался где-то внизу живота. Вера застыла, уставившись в кипящую воду. Мозг, взбунтовавшись против здравого смысла, начал рисовать картины с невыносимой детализацией. Она представила, как он стягивает влажную, прилипшую к телу рубашку. Как ткань с тихим шорохом скользит по широким плечам, обнажая бледную, почти фарфоровую кожу. Как его пальцы расправляются с пуговицами — медленно, осознанно. Она видела, как напрягаются мышцы спины при каждом движении, как влага стекает по лопаткам, теряясь где-то в линии низко посаженных брюк… От этих мыслей у неё перехватило дыхание. Она судорожно вцепилась в край столешницы, до побелевших костяшек.  «Ты его не видишь. Ты даже не в той комнате. Ты сходишь с ума, Вера, остановись!» Когда он вернулся, она не сразу смогла обернуться. Шерлок сменил промокшую одежду на тёмные домашние брюки, которые сидели на нём с пугающей безупречностью, и чистую рубашку. Рукава были небрежно закатаны, обнажая предплечья с тонкими, пульсирующими венами. Он выглядел так, будто только что вышел не из спальни, а из её самых потаённых, запретных грёз. Он остановился в дверях, и Вера почувствовала, как он смотрит — не на плиту, не на беспорядок на столе, а прямо на неё. Взгляд был тяжёлым, изучающим, словно он видел не просто девушку в серой футболке, а читал все те непристойные картинки, которые она только что прокручивала в голове. — Вера? — он сделал шаг вперёд, и в этом движении было столько хищной грации, что у неё подкосились ноги. Его взгляд скользнул по столу, по плите, по её пальцам — и остановился на ней. Задержался. — Ты просто стоишь? — спросил он спокойно. — Это часть кулинарного процесса или новый метод гипноза? — Я думаю, — ответила она, не отводя взгляда. — Очень напряжённо думаю. — Это заметно. Обычно в такие моменты у тебя лицо менее… сосредоточенное. — Тебя забавляет изучать мои выражения лица? — Я изучаю всё, что потенциально может привести к катастрофе, — сухо сказал он. — А ты в этом смысле особенно перспективна. Она фыркнула, пытаясь изобразить равнодушие, но губы предательски дрогнули. Вера потянулась к тёрке, чувствуя, как пальцы слушаются её с трудом. Он подошёл со спины. Вера кожей почувствовала его дыхание — прерывистое, горячее. Слишком близко. Так близко, что аромат его кожи перекрыл запах сливок и сыра. — Я сам, — произнёс он над самым её ухом. Его пальцы накрыли её пальцы — холодные, застывшие. — Что?! — Вера резко обернулась. Их лица оказались в опасной близости. Она чувствовала тепло его кожи, видела каждую ресничку, каждую едва уловимую тень в его глазах. Его взгляд скользнул по её щекам, замер на мгновение у самой кромки губ, и этот мимолётный контакт сжёг её изнутри. — Не поверишь, но я способен справиться даже с натиранием сыра, — прошептал он. — Я уже начинаю верить в любые чудеса, — пробормотала Вера, даже не пытаясь отойти. Тёрка в его пальцах двигалась с пугающей грацией. Это было гипнотически. Вера смотрела слишком внимательно. Слишком долго. Шерлок внезапно поднял глаза. Он понял. По тому, как дёрнулся уголок его рта, как на долю секунды сбилось его дыхание, она осознала: он прочёл её мысли, как открытую книгу. — Кажется, я сегодня перетрудилась и повредила рассудок, — засмеялась она, отступая на шаг, чтобы хоть как-то восстановить целостность собственного мира. — Ты ведь не готовишь. Ты даже чай наливаешь так, будто проводишь химический анализ состава воды. — Я, кстати, на самом деле люблю готовить, — он не поднял головы, но уголки его губ поползли вверх. — Просто в моей вселенной всегда находятся дела поинтереснее. Только, умоляю, ни слова Джону. Иначе он потребует, чтобы я дежурил у плиты каждый вечер. — Это будет нашим секретом, — прошептала Вера, акцентируя это «нашим», словно прокладывая невидимую черту между ними и всем остальным миром. — У меня и так перебор с тайнами, — ответил он тише, чем следовало. — Добавлять ещё одну… небезопасно. — Значит, эта будет особенной, — её голос прозвучал почти дерзко, хотя внутри она кричала самой себе: «Остановись!» Шерлок не ответил. Он метнул на неё быстрый, острый взгляд, полный какого-то скрытого смысла, и снова ушёл в процесс, словно соус был сейчас единственным спасением от того, что происходило между ними. Она рухнула на стул, привалившись спиной к спинке, и смотрела на него. Как он помешивает соус, как морщится, пробуя его, как добавляет соль с точностью фармацевта. Этот контраст — великий детектив, сосредоточенный на пасте со сливками, — был настолько абсурдным и милым, что она улыбнулась. — Можешь расставлять тарелки, — бросил он, не оборачиваясь. — Угу, — отозвалась она, но не шелохнулась. Она хотела запомнить эту картинку: пар, закручивающийся вокруг его плеч, капли влаги на его ресницах, его сосредоточенность, которая сейчас казалась ей самой привлекательной вещью на свете. Если она встанет, видение исчезнет. Она останется одна в пустой, холодной кухне. — Вера. — Да… уже иду. Два прибора, две салфетки, два стакана с водой — она расставляла их на столе, поправляла, сначала так, потом эдак, и поймала себя на том, что делает это с какой-то неестественной тщательностью, будто сервирует стол для королевского обеда, а не для ужина с соседом. — Скажи, — начала она, внимательно наблюдая за его движениями у плиты. Её голос прозвучал ровно, хотя где-то под рёбрами всё отчаянно дрожало, — что ещё ты любишь готовить? Кроме этой пасты. Или ты сейчас просто… ну, мастерски имитируешь кулинарное мастерство? — Люблю готовить лазанью, — сказал он, не оборачиваясь. — Лазанью?! — Вера подалась вперёд, локти больно впились в столешницу. Она смотрела на него во все глаза, чувствуя, как внутри вспыхивает нелепый восторг. — Что дальше? Профитроли? Тончайший соус беарнез, над которым нужно стоять часами? — Ты плохо слышишь? — он бросил на неё быстрый взгляд через плечо, и в его глазах плясали чёртики — не насмешка, а что-то более тёплое, более живое. — Обычная лазанья. С мясом, сыром и соусом бешамель. На десерт могу приготовить крем-брюле. Но для этого понадобится кулинарная горелка, а я не уверен, что миссис Хадсон одобрит использование открытого огня. — Я слышу, просто… У меня вообще-то посттравматический синдром плюс шоковое адреналиновое состояние от потопа, — она сложила пальцы на груди и надула губы — нарочито, по-детски, чтобы он не заметил, как сильно она на самом деле нервничает, как колотится её сердце от одного только звука его голоса. — Будь снисходительнее. — Мечтай, Мельникова, — сказал он с довольной улыбкой, вернув ей её же фразу, — коротко, насмешливо, тепло, и кончики ушей Веры стали пунцовыми. Он разложил пасту по тарелкам — ловко, поровну, просто на глаз, — полил соусом, посыпал оставшимся сыром, поставил перед ней. Вера смотрела на это простое, обычное блюдо и не могла вымолвить ни слова, потому что это готовил он — для неё, и это было важнее любого ресторана, любого ужина при свечах, любого подарка, потому что Шерлок Холмс не готовил для людей. Шерлок Холмс вообще ничего не делал для людей, если это не служило какой-то высшей цели, а здесь не было никакой цели. — Выглядит… преступно хорошо, — прошептала она, театрально захлопав в ладоши, чтобы спрятать дрожь в голосе. — Шедевр. Кулинарный экзорцизм. — Не преувеличивай, — он сел напротив, и Вера заметила, как он нервно одёрнул рукав рубашки. Он тоже нервничал. Эта мысль ударила её, как разряд тока. Шерлок Холмс переживал из-за того, понравится ли ей его еда. — Ням-ням, — она накрутила макаронину на вилку, закрыв глаза и изобразив экстаз. — Боже правый, — он закатил глаза, но уголок его губ предательски дёрнулся. — Хотя бы распробуй, ради приличия, а не разыгрывай сцену из водевиля. Он уже ел — сосредоточенно, быстро, не поднимая глаз, и Вера смотрела на то, как двигается кадык, когда он глотает, и поймала себя на том, что перестала жевать, — просто сидела с вилкой в пальцах и смотрела на него, как заворожённая, будто видела впервые. — Шерлок, — позвала она тихо. — М? — он поднял голову, и в его глазах мелькнуло удивление — видимо, её голос прозвучал иначе, чем обычно. — Приготовишь мне лазанью? — спросила она так, будто это было самое важное в мире, и её голос прозвучал серьёзно и торжественно. — Может, тебе ещё Моррис сплясать? Или спеть арию из оперы? — он склонил голову набок, усмехнулся, но Вера заметила, как дрогнули его пальцы, как он на секунду замер, прежде чем продолжить есть. — Было бы чудно! — она прижала пальцы к груди, изобразив восторг. — Танцы тебе тоже тайно нравятся? — Ты и сама приготовишь лазанью, если тебе так нужна лазанья, — он уткнулся в тарелку, делая вид, что полностью поглощён едой, но Вера заметила, как его уши покраснели, — Шерлок Холмс покраснел, и это зрелище было волшебным. — Нет! Я хочу в твоём исполнении. — Если будешь себя хорошо вести, — сказал он. И это уже не звучало как шутка. — И что в твоём понимании «хорошо себя вести»? — она чуть наклонила голову, почти играя. — Не проверять границы моего терпения, — ответил он тихо. — У тебя они есть? — так же тихо спросила она. Он посмотрел на неё. Долго. — Сегодня я начинаю в этом сомневаться. — Хорошо себя вести, хм… Какое у тебя раздутое эго, — она покачала головой, но улыбка не сходила с её лица. — Не перестаю удивляться, как ты вообще помещаешься в этой квартире с такой-то самооценкой. Он молчал, наблюдая за ней — не колко, а странно, мягко, пугающе задумчиво. — Танцы я тоже люблю, — сказал он внезапно — тихо, почти шёпотом. — Что за день открытий?! — она выдохнула, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? Танцы? Шерлок Холмс? Тот самый, который сказал, что вальс — это «бессмысленная трата времени с ритмическими колебаниями в трёхчетвертном размере»? — Да, — сказал он просто. — И я не говорил про вальс. Это было сказано про фокстрот. — Ты полон сюрпризов сегодня. — Не стоит делать из этого привычку. — Поздно, — сказала она тихо. — Я уже начала. — Я в гостиную, — отрезал он, поднимаясь так резко, что стул скрипнул. — Надо подумать… над сегодняшним делом. Он ушёл, оставив её в звенящей тишине кухни. Вера сидела неподвижно, глядя на его пустую тарелку, на вилку, лежащую под странным, «его» углом. Весь мир вокруг казался другим. 11:43. Через семнадцать минут — шестое января. День рождения человека, который ненавидит праздники и не умеет говорить «пожалуйста». Она дождалась полночи. осторожно, как величайшую ценность, достала торт из холодильника. Вставила свечи. Щёлкнула зажигалкой. Огонёк отразился в её расширенных зрачках. — Будь что будет, — прошептала она, толкнула дверь плечом и шагнула в сторону гостиной, чувствуя, как сердце — этот неисправимый бунтарь — заходится в ритме фокстрота.