4. Злость

***

Фадиме разглядывала себя в отражении крошечного зеркала. На стену за её спиной ласково лёг косой луч солнца. Воздух был чист и свеж. Как и всегда, шумели деревья, словно шептались друг с другом шелестом листвы. Всё было таким знакомым, до боли родным и теперь таким далёким. Эюпхан совсем обезумел от горя, молил и едва не плакал всю дорогу до дома, уговаривая не выходить за врага и даже угрожал жениху расправой. Фадиме наклонила голову вправо и зеркальный двойник повторил движение вслед за ней. Странно, она никогда не давала Эюпу повода думать, будто у них может что-то быть, кроме дружбы. Она посмотрела на выбившуюся короткую прядь как раз в тот момент, когда сзади тихо подошел Адиль. — И ты готова выйти замуж за подлеца, что стал этому причиной, — он пригладил её волосы любовно, почти так же нежно, как всегда. Но что-то в его жестах было чужим. Отстранённым. — Брат, это всё его мать, не он. — Чем он лучше своей матери, раз согласился на это? Как можно похитить любимую вот так? И оставить в холодных развалинах! Фадиме молчала, продолжая буравить собственные глаза в зеркале. Она так не любила врать ему, просто не умела, да и никогда прежде не было такой нужды. А сейчас ей нужна была вся убедительность, что есть в арсенале, да только там пусто, не осталось ни словечка в защиту себя, Исо и их выдуманной любви. И ведь брат раскусит её сразу же, в одну секунду, стоит лишь зазеваться. Адиль, подумав немного, полез в карман куртки и достал аккуратно сложенный носовой платок. Развернув, положил на столик перед Фадиме. Молча, почти торжественно. Она во все глаза смотрела на прядь своих волос, отрезанную в той страшной ночной тишине, когда казалось, что это лишь начало чего-то совершенно ужасного. Сморгнув слёзы, она перевела взгляд на брата, безмолвно вопрошая: «Зачем?». — Люди, что сделали это, — он кивнул на платок и на одинокую косичку, — теперь твоя семья. И я не смогу тебя от них защитить. — Исо защитит, — тихо ответила она, прикасаясь пальцем к неприкаянной теперь голубой бусине. — Этот даже себя спасти не в состоянии… — Адиль сжал челюсти, выдыхая через нос. Разум кричал не верить ни слову, не считаться, не идти на поводу. Запретить выходить из дома без охраны и довести, наконец, задуманное до конца, дать козам вдоволь оттоптаться на поганом Фуртуне. Но печаль в глазах Фадиме, боль в голосе и слёзы почему-то били точно в цель, заставляя на секунду задуматься. Засомневаться. Дать слабину, выпуская из рук вожжи неуёмной заботы и контроля впервые в жизни. — Я их отрежу, — проговорила неожиданно громко Фадиме, распуская косички одну за одной. — Отрежешь? — глухо повторил он за сестрой в непонимании. — Почему? — Не хочу… Не хочу, чтобы напоминали о том дне, — она через силу улыбнулась своему отражению, смахивая упавшую солёную каплю с щеки. — Хочу начать заново. Пусть и ему не напоминает. — Ты уверена, девочка? — странное чувство царапнуло изнутри, когда она кивнула. Адиль, привыкший с детства помогать сестре с причёсками, вооружился острыми ножницами, выполняя просьбу. «Давай покороче» — и снова пара слезинок упала вниз. — Неправильно так, наверное, перед свадьбой... Слишком коротко, — закончив, произнёс Адиль. Но сестра лишь задорно мотнула головой, и короткие каштановые локоны запрыгали в такт. — Я давно хотела. Вот и повод! — соврала, даже глазом не моргнув, расправляя плечи и не желая больше плакать. Достаточно. Всего лишь волосы. Уже потом, когда брат наконец оставил её в покое, она с затуманенным взором доставала из отрезанных прядей бусинки и бережно укладывала в бархатный мешочек. Может, однажды?… Но очень и очень нескоро.

***

Неделя прошла быстро, суетно и почти без сна. Фадиме не верила происходящим в жизни переменам, настолько невероятными они были. Договор о свадьбе со всем семейством проклятых Фуртуна состоялся. На встрече будущих родственников даже никто не пострадал, не получил оплеуху и не был отравлен, что уже само по себе странно и чудесно. Фадиме боялась, что их с Исо слегка затравленный вид заставит родню засомневаться в великой любви, но ничуть не бывало: все понимающе кивали, исподволь помогая «влюблённым» выстраивать обман. Где это видано, чтобы Фуртуна и Кочари обменялись кольцами и совершили свадебные обряды вместо погребальных? Поэтому испуганные лица будущих молодожёнов не вызывали вопросов. Фадиме с грустью отмечала, что на неё в принципе мало кто смотрел. Глаза брата, да и всех её родственников и близких людей неотрывно следили только за другой стороной будущего брачного союза. Никому не было дела до юной невесты. Никому, кроме жениха. Он не сводил с неё напряженного взгляда голубых глаз каждый раз, когда приходилось сходиться всем вместе, а это в последнее время случалось с завидным постоянством. Не успев породниться, два враждующих клана теперь ещё больше, чем раньше, никак не могли друг от друга отлипнуть. Везде ходили одной большой насупленной толпой. И в этом беспокойном урагане семейных сходок единственной точкой опоры для Фадиме стал он. Его тёплая рука, сжимавшая её холодную ладонь в моменты, когда обстановка накалялась. Происходило это часто, и девушка слишком быстро привыкла к ощущению его тепла рядом, к его взгляду, который силилась разгадать. Что в нём таилось, кроме беспокойства? Вопрос «Ты в порядке?», и только? Или нечто более сложное, даже сложнее, чем «Ты уверена? Не передумала?». Она не передумала. Хоть и была до сих пор не уверена, металась, и это разрывало изнутри. Она поступала правильно, даже благородно. Спасала жизнь, пусть и этого мерзкого чужака из семьи убийцы. В конце концов, она делала доброе дело, и душа это спокойно принимала. Но сердце… Сердце заходилось барабанной дробью при мысли о том, что будет дальше. Для Исо же события не ускорились, как для Фадиме, а чудовищно замедлились. Он будто попал в дешёвый спецэффект низкопробного сериала, который никак не заканчивался. Ожидание неизбежной расплаты за обман окутало вязким, тягучим чувством вины, заливающим лёгкие при каждом вдохе, жгущим внутренности на выдохе. Он не мог перестать глядеть на неё, пытаться высмотреть сожаление, сомнение в её глазах. Ухватиться за нежелание быть рядом и покончить со спектаклем раз и навсегда. Но Фадиме упорно и как будто ему назло держалась стойко. Да, была напугана, но ни разу не выдала и капли нерешительности, что странным образом давило на него и радовало одновременно.

***

— Я слушаю, — сквозь зубы процедил взвинченный Адиль. Он был похож на пружину, готовую вот-вот разжаться, на кипящую лаву под тонким слоем земли, готовую выброситься на беспечно выстроенный у подножия вулкана город. Спустя долгую неделю изощрённой пытки неизвестностью он наконец изъявил желание выслушать жениха. — Всё, что сказала Фадиме — правда, — кивая собственной лжи, проговорил Исо, глядя прямо в тлеющие угли глаз Кочари. — Мы любим друг друга и хотим пожениться. Адиль вскинул руки, как если бы хотел врезать зарвавшемуся юнцу прямо по его наглой роже, но вместо этого дёргано пригладил чуть сальные волосы. Когда он нервничал — забывал мыть голову. А нервничал он часто. Как назло, белобрысый пройдоха даже не шелохнулся от жеста-обманки. Тёртый, оказывается, калач. Будто полчаса назад его не держали втроём пастухи над бегающим стадом, готовые бросить фуртунского отпрыска по первому зову начальника. Будто не получил в скулу резкий удар кулаком. — Это я уже слышал. Который раз за сегодня?… — риторически озадачился Адиль, потирая саднящие костяшки правой руки. Даже ему уже надоело бить и угрожать, а этот жених сидит, гордо глядя оплывшим глазом, и бровью не ведёт. — Ты больше от меня не услышишь ничего нового, брат, кроме того, что я люблю Фадиме. И хочу жениться. Этот подонок точно издевался над ним, и хотя получил уже раза три по лицу за это его самонадеянное «брат», не унимался. Упрямый, как есть баран. В Адиле против воли шевельнулось что-то вроде уважения. В следующую секунду послышались крики вдалеке, надрывные, плачущие. Её голос. Узнала, нашла. Адиль горько усмехнулся, оглядывая навязчивого зятька. Тот выглядел взволнованным впервые за всё время в хлеву. — Брат! — прозвенело уже ближе. В этом крике было столько боли и мольбы, что он не выдержал, положил ладонь на глаза. Сколько можно? За что ему все эти мучения? Не может же его сестра любить племянника Шерифа. Или может? И тогда кто он сам, Адиль, мешающий двум влюблённым? Подлец, лицемер? Фадиме влетела, чуть не сорвав деревянную дверь с петель, раскрасневшаяся, решительная, а в уголках глаз блестели слёзы. Или то были искры ярости? — Ты мне обещал! — голос её осип, но звучал так разочарованно, что Адиль дрогнул, заведя правый кулак за спину. — Так ты держишь своё слово? — Всё нормально, ничего такого, — попытался встать с покосившегося стула Исо, примиряюще разводя руки, словно хотел поймать трепыхающуюся Фадиме, но она вывернулась и подошла к брату вплотную. Противно, что его защищал этот подлец. И от кого? От родной сестры, что смотрела сейчас так холодно и сердито. Но что ему было делать? Согласиться на брак вот так легко, словно долгих лет и поколений вражды не было? Дать шанс, поверить на слово плачущей сестре?… А может, именно это и сделал бы хороший брат? Этот вопрос засел в голове, пока Фадиме продолжала нападение. — Мы поженимся, это вопрос решённый. Я хотела… — голосок дрогнул, разбился на тысячу осколков, что не собрать. — Хотела, чтобы ты хоть раз в жизни позволил мне самой решать. Послушал меня. Доверился мне. — Девочка, я доверяю тебе больше себя самого! — вскипел Адиль наконец, но она не закончила. — Это ты так думаешь. Тебе приятно так думать, не правда ли? Любящий брат, который всех и всё сожжёт дотла за одну мою слезинку? — и эта самая слезинка упрямо покатилась по румяной щеке. — А я просила сжигать? Я просила? Я хотела этой жизни? Этой. Чёртовой. Ненависти?! Адиль вздрогнул, неверящими глазами уставился на Фадиме. Что она такое несёт? О чём она? Не может быть. Эти шакалы, эти змеи пробрались в её сердце и отравили разум. — Девочка… — Я не девочка! — она схватила Исо за руку, изо всех своих сил сжимая его огромную ладонь. — И я выйду замуж, одобряешь ты или нет. Можешь не приходить на свадьбу, если тебе важнее твоя ненависть. И, потащив за собой удивлённого и всё ещё нещадно избитого Исо вон из хлева, она исчезла. Адиль, совершенно разбитый, уничтоженный похлеще своего зятя, осел на тот же самый покосившийся деревянный стул, и сгорбился. Где-то позади беспокойно блеяли овцы, вдалеке за стеной завывал горный ветер. Наверное, будет гроза.