Глава 24

«Не пью уже девять лет, а память не отпускает… И ведь ужас это всё, мерзость, пот, блевотина, ссанина, сам не человек и не похож, но что-то там есть. Даже не в самой пьянке, а с похмела. Если квасить неделю-полторы в режиме нон-стоп, а потом уже денег нет даже на пиво, такое состояние наступает, будто умираешь и оказываешься в каком-то вакууме между жизнью и смертью. Там тоже сплошной ужас, видишь самое страшное, что только мог вообразить в своей жизни, бежишь, визжишь и хрипишь, и нет большего счастья, чем когда всё закончится. А потом вспоминаешь… и понимаешь вдруг, что ты никогда не был так близок к чему-то гораздо большему, чем ежедневная бытуха, что ты словно в космосе побывал, настолько там всё было другое и чужое! И какая-то ностальгия даже — ведь теперь уже всё, теперь вокруг всегда будет обычный мир, и самое необъяснимое, что в нём может случиться, — пропавшие из заначки деньги. Вот в такие моменты и хочется выпить… шагнуть в неведомое, снова прикоснуться к тому, что выше человеческого понимания…» Как они добрались до лабы, Натка почти не помнила. В голове теснились рваные образы: вот Генерал стягивает с неё тяжёлый, насквозь пропитавшийся ледяной водой комбинезон и укутывает в свою куртку, вот Шатун отталкивает одного из охранников и, сжав зубы, смотрит куда-то поверх тянущихся вдоль берега деревьев, вот по правому борту показываются крыши Нижних Колдырей, вот катер сбавляет ход, начинает разворачиваться… У причала их уже ждут. Ещё охранники, кто-то из халатов — лица бледные, вытянувшиеся и до тошноты интеллигентные, Бородавка машет рукой… Слава помог Натке встать, и у неё не хватило сил отшатнуться от него. Тело колотилось в ознобе, безуспешно пытаясь сохранить остатки тепла, зубы стучали, а уводящая от берега тропинка уходила из-под ног, как если бы и под ней не было земной тверди, а только ледяная затягивающая глубина… Ещё запомнилось, что перед тем как войти в услужливо распахнутую кем-то дверь лабораторного холла, Натка обернулась назад и увидела, что с ними нет Клима, что он остался на катере, как если бы не хотел находиться рядом с нею… Потом был горячий душ, куда её буквально впихнули молчаливые женщины в бежевых халатах, предварительно избавив от остатков одежды. Одежды этой Натка больше не увидела, так как после душа и тщательного растирания жёстким полотенцем была облачена в уже знакомую фланелевую пижаму, на этот раз с медвежатами. Она уже знала, что будет дальше, и вниз по лестнице спускалась покорно и равнодушно. На этой же лестнице последний раз увидела Шатуна. Они встретились взглядами, и он коротко кивнул ей, не то желая подбодрить, не то прощаясь. Мягкая палата встретила тишиной и белизной. Не оглянувшись на своих конвоиров, Натка сразу направилась к безукоризненно заправленной постели, рывком приподняла одеяло и нырнула под него с головой, свернувшись клубочком. Было по-прежнему холодно, пусть горячий душ и сумел согреть кожу, но холод затаился где-то гораздо глубже, где-то там, откуда его не смогут изгнать ни тёплая одежда, ни печное тепло, ни даже жаркий банный пар. Глубоко-глубоко внутри он останется с Наткой навсегда, такой же вечный и неживой, как холод придонных вод северной реки, в которых сегодня обрела покой её мятежная подруга. Думать о Марине было невыносимо. Натка и не стала этого делать, а едва закрыв глаза, провалилась в небытие, которое было даже не сном, а долгим обмороком, чёрной безвременной пустотой. Но и в этой пустоте, там, где исчезло всё остальное, она по-прежнему чувствовала холод. Разбудил её не щелчок открывающейся двери, не шорох приближающихся шагов и даже не перестук катящихся по полу колёсиков, а характерное бульканье, прекрасно знакомое каждому алкашу и искренне любимое им. Так булькает заключённая в стеклянную ёмкость жидкость, выливаясь из узкого горлышка. Память тела сработала быстрее сонного мозга, и Натка села на постели до того, как сообразила, насколько унизительно это выглядит. Поманили свинью грязью! Слух не обманул. Булькала действительно водка, разливаемая по двум изящным рюмочкам, что вместе с небогатой, но со вкусом подобранной закуской стояли на знакомом сервировочном столике. Разливал водку Генерал. Он удобно расположился в принесённом с собой креслице для пикников, одетый почти по-домашнему, с ещё влажными, видимо после недавнего приёма душа, волосами. В прежние времена всё это обязательно вызвало бы у Натки порыв немедленно залезть к нему на колени и уткнуться носом в то место, где шерстяной ворот свитера открывает загорелую шею. Сейчас же она испытала только досаду (так хорошо было спать, ни о чём не думать, ничего не помнить!) и безграничную усталость. — Проснулась? — Слава искоса глянул на неё, аккуратно завинтил крышку бутылки, окольцованной незнакомой этикеткой, водрузил на столик между наполненными рюмками, — А я уже беспокоиться начал — почти восемь часов спишь в одной позе. Сомневаться в его словах не приходилось — вся левая половина тела у Натки затекла, а во рту пересохло. На столике, помимо всего остального, она увидела графин с соком, не спрашивая разрешения, дотянулась до него, сделала несколько больших глотков и только потом спросила хриплым со сна голосом: — Что тебе опять от меня нужно? Генерала не обидела враждебность вопроса, он невозмутимо кивнул на столик. — Предлагаю отметить начало нашего сотрудничества. Надеюсь, долгого и продуктивного. — А больше ты ничего не предлагаешь? — Натка снова приложилась к графинчику с соком, — Потрахаться, например? Этот выпад возымел эффект, пусть даже лишь за счёт внезапности. Генерал мигнул, его лицо на миг поглупело, но он быстро взял себя в руки. Криво усмехнулся. — Потрахаться всегда успеем, а здесь видеонаблюдение как-никак. Да и первым делом, как водится, самолёты. Поговорим? — А водку ты тоже для разговора припёр или это уже начало… ха! …сотрудничества? — Зависит от результата нашего разговора, милая. В любом случае выбор за тобой — можешь не пить. Последние слова Генерал произнёс насмешливо, не сомневаясь в том, что отказа не последует. И с удовольствием, которого сама от себя не ожидала после сегодняшних событий, Натка, выдержав эффектную паузу, ответила: — С сегодняшнего дня не пью. На красивом мужском лице промелькнуло сначала удивление, потом едва заметная досада. Оно тут же стало прежним, спокойным и слегка насмешливым, но Натке хватило увиденного, чтобы понять — она на правильном пути. — Вот как? — в голосе Генерала зазвучало фальшивое участие, — Совсем не пьёшь? Неужели даже твою подружку не помянем? Он победно улыбнулся, увидев, как исказилось её лицо. Исказилось страшно, судя по тому, с какой силой сжались зубы, натягивая кожу на скулах — гримаса, которую она не успела скрыть. Да и не собиралась. — Не смей говорить о Марине! Ты убил её! — Нет, не убивал, — как ни в чём не бывало Слава протянул ей полную до краёв рюмку, — Ну так что — не чокаясь? Натка ударила его по руке. Ударила изо всех сил, и, видимо, силы в тот момент у неё были — пальцы Генерала разжались, рюмка, веером расплескав содержимое ему же в лицо, свечкой взмыла к потолку, чтобы через секунду с хрустальным звоном удариться об пол и разлететься там на мельчайшие осколки. Странно, но этот короткий звон не стих, как вроде бы ему полагалось по всем законам физики, а продолжился дальше уже на тончайшей комариной ноте. Натка опрокинулась на постель и не сразу поняла, что звенит уже у неё в голове. От хлесткого удара тыльной стороной тяжёлой мужской ладони. А в следующую секунду Слава уже навалился сверху, вдавил её в матрас, оседлал, не позволяя двигаться. В его руке вновь оказалась открытая бутылка, горлышко которой он наклонил над Наткиным лицом. Поняв, что за этим последует, она отчаянно завертела головой, сжала зубы, но жёсткие пальцы уже сдавили её нос, перекрывая доступ воздуху, а в невольно приоткрывшийся рот полилась обжигающая жидкость. — За упокой души рабы божией Марины! — назидательно произнёс Генерал, коленями прижимая Наткины руки к кровати, не давая ни вывернуться, ни отвернуться. Впрочем, серьёзно вредить своей пленнице он явно не хотел и отпустил, едва убедившись, что она сделала несколько вынужденных глотков. Вернул бутылку на стол, брезгливо вытер пальцы об одеяло и как ни в чём не бывало сел на прежнее место. Натка кашляла и задыхалась. Лицо горело то ли от удара, то ли от унижения, по пищеводу словно пронёсся огненный смерч, желудок судорожно сокращался, пытаясь отторгнуть насильно влитый в него алкоголь, воздух не желал задерживаться в лёгких. — С-сука… — выдохнула она в перерывах между хрипящими всхлипами и неожиданно для самой себя расплакалась навзрыд. — На, запей, — Слава перегнулся через столик, протянул ей графин с соком, — И не реви, ничего ужасного не случилось. Я тебя еле задел, даже синяка не будет. Услышав это, Натка с трудом сдержала истерический смех. Хотела сказать, что никогда не плакала из-за полученных от мужиков оплеух, и этот случай не станет исключением. Что её слёзы не от боли и не от обиды, а от того, что она только сейчас в полной мере осознала всё случившееся сегодня. Из-за их прекрасного плота, разбитого в щепки. Из-за Шатуна, уведённого от неё вниз по лестнице. Из-за Клима с потухшими глазами. Из-за горького водочного вкуса во рту. Из-за стайки пузырей, поднимающихся с холодной глубины, в которой бесследно исчезла её лучшая подруга… Ничего этого Натка, конечно, не сказала. Она просто вырвала из рук Славы графинчик с соком и принялась жадно глотать прохладную фруктовую сладость, пытаясь остудить ею жжение внутри. Но, наверное, он и сам что-то понял, не зря же ещё в недалёком прошлом они проводили вместе дни и ночи напролёт. Близость, неизбежно возникающая между двумя любовниками, не проходит бесследно, поэтому Генералу не нужно было слушать никаких объяснений, чтобы понять, о чём сейчас так безутешно горюет та, чьё тело он успел изучить до каждой родинки. И возможно, не окончательно утеряв на своей трудной должности умения сопереживать, он попытался её утешить. По-своему, конечно. — Дура ты всё-таки. Да и все остальные… Чего вам здесь не живётся спокойно? Всё убежать норовите! Знаете же, что убежать отсюда можно только на верную смерть, а всё равно бежите и бежите! И главное — куда? Обратно в ту грязь, из которой вас вытащили? Никакой благодарности… — Благодарности?! — от возмущения у Натки высохли слёзы, — Благодарности — за что?! — А скажешь — не за что? Вас с улицы подобрали, отмыли, одели, крышу над головой дали! Но это мелочи… вам подарили главное — возможность сделать хоть что-то полезное за всю вашу никчёмную жизнь! Не зря её прожить! Не сдохнуть под забором, налакавшись очередной дряни, как сотни других таких по всей стране дохнет, а приобщиться к чему-то настолько большому и важному, чего вы своими пропитыми мозгами даже осознать не можете! Вам честь оказана, понимаешь ты это? Вот в Новосибирске есть памятник лабораторной мыши, так может быть, и вам когда-нибудь, здесь, на месте деревни, памятник поставят? Неужели это хуже того дерьма, в котором вы жили раньше?! — Мы не лабораторные мыши! — Натка стиснула горлышко графинчика, борясь с искушением обрушить его на голову Генерала, — Мы — люди! — Сейчас может быть и люди, но благодаря кому вы ими стали? Какой ты была, когда тебя только привезли, помнишь? А я помню! Я каждого вновь прибывшего помню, и точно могу сказать, что меньше всего вы на людей походили! Твари дрожащие — лучше и не охарактеризуешь. — А вы не твари?! То, что вы здесь делаете, — это… это же фашизм! Генерал подхватил со стола ранее налитую для себя рюмку, опустошил её, шумно выдохнул и ответил уже спокойнее. — Называй как хочешь. Да, мы нарушаем Нюрнбергский кодекс, мы ставим опыты над людьми без их на то согласия. Но опять же, разве вы — люди? Я на самом деле очень рад, что для наших исследований требуется именно такой экспериментальный материал. Опустившиеся недочеловеки, отбросы общества, сброд, не приносящий никому никакой пользы! Вас ведь даже животными не назовёшь, вы просто побочный продукт эволюции, бесполезный осадок на её дне! Так почему бы хоть таким образом не оправдать ваше существование? Ведь это гораздо лучше, чем губить нормальных людей! — А обязательно нужно кого-то губить?! — Увы, — Слава покачал головой, кажется, с искренним сожалением, — Наука требует жертв, а прогресс идёт по костям, так всегда было, есть и будет. Неужели ты думаешь, что официальные запреты, тот же Нюрнбергский кодекс, действительно соблюдаются? Веришь, что сильные мира сего во все времена не замалчивали опыты над людьми? Может быть, веришь и в то, что Гагарин — первый человек, полетевший в космос, а не первый, кого удалось оттуда вернуть? Милая, в большой игре правила гуманизма существуют лишь для успокоения масс, но они никого не останавливают, если цель оправдывает средства. — А ваша цель их, значит, оправдывает? Слава со скрипом потёр щетину на щеках, недоверчиво покачал головой, словно не веря сам себе. — Ты даже не представляешь насколько. «Это ты не представляешь, как много я уже могу представить», — мысленно ответила ему Натка, но вслух спросила другое: — И ты, правда, думаешь, что я соглашусь участвовать в этих ваших опытах после того, как ты убил мою подругу? Генерал поскучнел. — Я не убивал её. — Ты дал ей умереть. Даже не попытался спасти, хотя мог! Времени бы хватило, она держалась за бревно, можно было бы успеть подплыть, и… — Зачем? Это было произнесено настолько ровно и даже скучновато, что Натка онемела. И молча смотрела в слишком светлые глаза, которые ещё недавно сводили её с ума, пока их обладатель сам не ответил на свой вопрос. — Зачем мне было спасать эту твою Марину? Её и так освободили от тестов, дали шанс стать матерью, но она даже на это не сгодилась. Бросила своего новорождённого ребёнка! Ну и для чего такую спасать? Кому она нужна? Не человек, не женщина — биомусор. — Ты… — Натка задохнулась, из горла рвалось даже не шипение — свист, — Да кто ты такой… кто вы все здесь такие, чтобы решать, кому жить, а кому умереть?! Какое право вы… ты… на это имеешь? Думаешь, вы после этого люди?! Ты что ли человек?! — Я — человек, — спокойно подтвердил Генерал, — Человек весьма полезный для общества, для науки, для будущего, в конце концов. Человек, приносящий пользу другим, делающий свой вклад в развитие цивилизации, законопослушный гражданин, исправный налогоплательщик, примерный муж и отец. Натка расхохоталась. — Так ты ещё и женат?! Примерный муж, говоришь? Бедная твоя жена! — Нет, моя жена довольно богатая, — Слава дотянулся до бутылки, вновь наполнил водкой уцелевшую рюмку, — Моими стараниями в основном, так что ей не на что жаловаться. Как и дочери. Обе обеспечены и абсолютно спокойны за своё будущее, именно поэтому я уверен, что могу считать себя примерным мужем и отцом. Чтобы унять смех, грозящий вот-вот перейти на новый виток слезливой истерики, Натка, не глядя, схватила со столика что-то из закуски, принялась остервенело жевать, не чувствуя вкуса. А потом уже почти спокойно спросила: — Сколько лет твоей дочери? Слава несколько секунд размышлял, стоит ли отвечать, наконец безразлично пожал плечами. — Двадцать три, а что? — Она не намного младше Марины. Генерал поморщился. — Я сейчас должен устыдиться? Пожалеть твою подружку, представив на её месте свою дочь, осознать непоправимость содеянного? Как в какой-нибудь дурацкой мелодраме? Нет, милая, это так не работает. Есть вещи, которые нельзя сравнивать. — Неужели? И чем же твоя дочь настолько лучше Марины, что это даже несравнимо? Тем, что ей повезло с отцом, благодаря которому она… как там… обеспечена и спокойна за своё будущее? — В том числе. Ты вроде не маленькая, должна понимать, что хоть в идеале все люди равны, но по факту одни всегда равнее других. Можно сколько угодно считать несправедливым то, что кому-то при рождении дано всё, а кому-то ничего, но такова жизнь. Натка бесшумно пошевелила губами, повторяя про себя только что услышанные слова, цепко глянула в лицо Генерала. — Я это запомню. Он согласно кивнул. — Запомни, милая, информация полезная, в будущем может пригодиться. И вот ещё что запомни — только от нас зависит, станем ли мы бесполезным биомусором, вроде твоей подружки, или выбьемся в люди. В те самые, которые равнее других. У тебя сейчас как раз появился такой шанс, не упусти его. — Это ты опять про наше сотрудничество? Оно и впрямь так важно? Настолько, что ты дал Марине погибнуть, лишь бы… как ты тогда сказал? Чтобы я поняла, насколько высоки ставки? — Так точно. Незаменимых людей, конечно, не существует, и рано или поздно мы найдём тех, кто сможет стать столь же ценным в наших исследованиях, как ты или Дмитрий, но в данный момент у нас уже есть вы. Так почему бы нам всем не извлечь из этого обоюдную выгоду? — Ты идиот. Генерал удивлённо поднял брови. — Категорично! И почему же я идиот, позволь узнать? — Тебе не пришло в голову, что если бы ты спас Марину, то я бы даже просто из благодарности согласилась на это твоё сотрудничество? А теперь хрен тебе по всей морде! Я скорее сдохну, чем стану облегчать вам задачу! Я ненавижу всех вас! Слава покачал головой, вроде даже с неподдельным огорчением. — Не надо так, милая. Не надо, правда. Я не хочу быть твоим врагом, не вынуждай меня идти на крайние меры. Ведь у тебя есть и другие друзья в деревне? Раиса, Борис, наконец, новорождённый сын твоей подружки… Наверное, взгляд у Натки стал совсем нехорошим, потому что Генерал не договорил. Вместо этого махнул рукой и двинул по поверхности столика в её сторону наполненную рюмку. — Пей. Натка не пошевелилась, и он закатил глаза. — Думаешь, я снова стану сам заливать в тебя водку? Нет, я позову санитаров. Но и они поить тебя насильно не будут, гораздо проще сделать алкогольную клизму. Хочешь? Жалея о том, что не умеет испепелять взглядом, Натка схватила рюмку и, едва не раздавив в кулаке хрупкое стеклянное изделие, осушила его одним глотком. Пищевод снова обожгло, в желудке словно взорвался миниатюрный ядерный заряд, и его ударная волна разбежалась жаром по телу, обволокла каждую клеточку, подняла дыбом волоски на руках и шее, рассыпала по спине и плечам щекотные мурашки… Натка прикрыла глаза, на миг позволяя себе целиком погрузиться в знакомые, но каждый раз словно впервые переживаемые ощущения. Затем длинно выдохнула и почему-то вспомнив, как соскальзывали с мокрого бревна белые от холода пальцы Марины, с отчётливым стуком вернула рюмку на стол. — Молодец, — похвалил Слава, — Согласись, не так уж много от тебя и требуется? Пей, ешь, спи, ни в чём себе не отказывай! Будешь хорошей девочкой, позже переведём тебя в другую палату — с окном. Опять с Шатуном соседями будете. Он как раз сейчас новое жильё обмывает. — Ты с ним уже говорил? Он согласен работать на вас? — Разумеется. Он не глупый человек. Далеко не глупый даже. Сколько времени водил нас за нос с этим своим якобы сумасшествием! И пусть мне стыдно это признать, но в том, что ваш побег не удался, нет моей заслуги. Всё лишь благодаря случайности. — Какой случайности? Генерал хмыкнул, отвёл глаза и очень неопределённо ответил: — Нет существа глупее и опаснее ревнивого мужчины. Какая-то часть Натки, вопреки всему сохранившая остатки былой влюблённости, испытала робкую надежду на то, что Слава говорит о себе, что это он — ревнивый мужчина, ревнующий, разумеется, её, и никого больше! Она сразу же возненавидела себя за эту унизительную надежду, возненавидела ещё до того, как услышала пояснение загадочной фразы. — Клим подсмотрел, как ты пробираешься к Шатуну по ночам, как вы с ним вдвоём уходите в лес. Ну и сделал выводы в меру своей испорченности! Рассказал проверяющему о том, что наш деревенский дурачок, оказывается, вовсе не дурачок, а, пожалуй, умнее всех нас вместе взятых. Дальше уже всё было делом техники. Натка мысленно застонала от бессилия. Так вот о каких ёбарях говорил Клим в их последнюю встречу! Ну зачем, зачем она тогда убежала как последняя истеричка, вместо того чтобы остаться и выяснить причину этих обвинений?! Как можно быть такой дурой?! — Не вини себя, — Слава отследил ход её мыслей, — Женщины обычно недооценивают ту бурю эмоций, которую они способны вызвать у мужчины, почему-то считая эмоции своей прерогативой. Но на самом деле обиженный мужчина куда опаснее любой обиженной женщины, и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы в этом убедиться, достаточно заглянуть в криминальную статистику. Пей. На этот раз Натка не стала медлить и под внимательным Генеральским взором покорно потянулась к бутылке, уже опустошённой на треть. Странно, но опьянения до сих пор не ощущалось, сознание было ясным, напряжение не отпускало. И где-то глубоко под всепоглощающей усталостью, под тлеющей в сердце ненавистью, под запоздалым сожалением о том, что всё можно было сделать иначе, она по-прежнему чувствовала неживой глубинный холод, словно это она сама, а не Марина, лежала сейчас в илистой темноте на дне Реки. Слава дождался, когда бутылка вернётся на стол, и налил себе тоже. Поднял рюмку перед собой. — Так что, милая? Всё-таки за наше сотрудничество? — А почему Клим вёл катер? — проигнорировала вопрос Натка, мельком отметив про себя, что ранее не позволила бы себе по отношению к сиятельному Генералу такого неуважительного тона. Он этого будто даже не заметил. Пожал плечами. — Ну, мы же должны были вознаградить его за вовремя предоставленную важную информацию. Теперь Клим что-то вроде нашего внештатного сотрудника. Его пятилетка и так подходила к концу, так что проект ничего не потерял. Может быть, в новом качестве он принесёт больше пользы — на тестах толку с него было мало. — Он сам так захотел? — Не совсем. Просто мы предложили, а он не отказался. Хотя, если тебе станет от этого легче, не очень-то ему повышение в радость. Ходит снулый, как дохлая рыба, наверно уже жалеет, что вас заложил. Отелло недоделанный, хрен впереди мозгов. Натка вспомнила погасший взгляд Клима, его осунувшееся лицо, но не испытала жалости. Впрочем, как и злости. Клим вообще больше не вызывал у неё никаких эмоций, словно давным-давно умер. Гораздо важнее были другие вещи. — А кто-то ещё из колдыровцев становился вашим… внештатным сотрудником? — Разумеется. Более того — они и сейчас есть. Мы же должны знать, что в действительности происходит, так сказать, в народе. — Никодим? Генерал поморщился. — Никодим — дурак, к серьёзной работе не пригоден. Он скорее для отвода глаз. Ты хочешь знать имена? Теперь настала Наткина очередь пожимать плечами. Никаких имён слышать не хотелось, её даже почти не удивила информация о том, что рядом с ними всё это время жили осведомители халатов. Можно было и раньше догадаться, что оторванность Нижних Колдырей от лабы — всего лишь иллюзия. Как и мнимая свобода после пятилетнего тестирования, в которую до сих пор продолжает верить Рая и иные наивные колдыровцы. — Что будет со всеми людьми из деревни? — Натка посмотрела на Генерала в упор, но он, вопреки её ожиданию, не отвёл глаза. — Надеюсь, что они проживут ещё долго, что многие даже встретят здесь старость и умрут в своих постелях. Все условия для этого есть, а работа лаборатории грандиозна, она может затянуться на десятилетия. — Вы никого не отпустите? — Мы никого и не держим. — Зачем вам дети? Вместо ответа Генерал снова доверху наполнил рюмку, указал на неё глазами, но Натка мотнула головой. — Сначала ответь. Слава вздохнул. Неторопливо, даже лениво поднялся, протянул руку, сгрёб её за волосы и, наклонив над столиком, коротко ткнул носом в рюмку, которая от этого, разумеется, опрокинулась, расплескав своё содержимое. Наткино лицо проехалось туда-сюда по образовавшейся резко пахнущей лужице, чёлка намокла и слиплась. — Заставить бы тебя всё слизать! — теперь в голосе Генерала звучала плохо сдерживаемая ярость, — Чтобы неповадно было нос воротить и продукт переводить! В следующий раз так и сделаю. Он толкнул Натку обратно на постель, впихнул ей в руки бутылку. — Пей! — Да на! — Она всхлипнула и, размазывая водку по лицу, снова давясь слезами унижения, принялась глотать из горлышка обжигающую жидкость, прерываясь только затем, чтобы снова и снова выдыхать сквозь суженное судорогой горло, — На! На! Ещё? На! Доволен?! Бутылка быстро пустела, но ещё до того, как в ней осталась не больше трети содержимого, Наткин организм восстал против такого насилия. Желудок скрутило, и она едва успела наклониться вперёд, когда только что выпитое рванулось обратно. — Твою ж мать… — протянул Генерал, устало созерцая мутную лужу на полу, — Вот что ты за человек такой сложный? Внезапно Натке стало смешно. Откашливаясь и отплёвываясь, она покачала в воздухе указательным пальцем. — Ты просишь меня о сотрудничестве, но ты делаешь это без уважения. Слава вдруг тоже фыркнул от смеха. Махнул на неё рукой, сел, зачем-то взлохматил себе волосы. — Чёрт с тобой! Сейчас пришлю санитаров, пусть отрабатывают свой хлеб. Видит бог — я хотел по-хорошему. — Не надо санитаров, — Натка опустила голову, надеясь, что её испуг и покорность под таким ракурсом будут выглядеть убедительнее, — Я сама… — Да неужели? — в голосе Славы звучало недоверие, и она испугалась, что переборщила не то с сопротивлением, не то со слишком быстрой и оттого неубедительной капитуляцией. — Я согласна на сотрудничество. Особого выбора у меня ведь всё равно нет, так? — Так. — Ну вот и… только у меня условие! На всякий случай Натка просительно подняла брови домиком, но Генерал и не возражал. — Слушаю. — Не хочу быть использованной вслепую. Мне нужно знать, над чем мы здесь работаем, стать не инструментом, а членом команды, понимаешь? Мне нужны ответы на вопросы. Пусть не сейчас, пусть потом, постепенно, но без доверия у нас ничего не выйдет. Неожиданно Генерал ответил на удивление честно. — Боюсь, доверия не получится — слишком в разном положении мы находимся. Некоторые вещи я не имею права разглашать. Другие разглашать сам не захочу. Да и ты, рано или поздно начнёшь что-то утаивать. Уже утаиваешь, не так ли? Тебе ведь известно гораздо больше, чем ты сейчас пытаешься показать, а? Наткины глаза предательски рыскнули в сторону, избегая проницательного Генеральского взгляда. Выпитая после длительного периода трезвости водка давала о себе знать — затрудняла самоконтроль. — Известно, — довольно подытожил наблюдательный Слава, — Возможно, даже больше, чем нам. Ведь чего-то же вы с Шатуном испугались так, что решились на побег? Твоё состояние на последних тестах было весьма… нестабильным. Даже опасным. Приборы показали странные вещи. Что ты там видела, милая? — Ничего хорошего, — Натка по-прежнему избегала его взгляда, ей очень не нравилось то, в какую сторону повернул их разговор. — Это ожидаемо. По словам наших медиков… а они внимательно следят за проведением тестов, ты же понимаешь? Так вот, по их данным, перед тем как тебя извлекли из капсулы, твой организм, можно сказать, умирал. Ещё бы несколько секунд, и… Как думаешь, почему так произошло? — Так это ваши медики должны объяснить, — Натка всё-таки заставила себя поднять глаза, — Они меня в эту капсулу засунули, с них и спрос. — Несомненно, — Слава внимательно следил за выражением её лица, — Именно поэтому я распорядился пока не подвергать тебя испытаниям, требующим сенсорной депривации. А то мало ли… Натка хмыкнула, недоумённо двинула плечами. — Ну и зачем тогда ты заставлял меня пить? Кажется, Генерал ждал другой реакции, не смог скрыть разочарования и, видимо, решив мелочно отыграться за это, злорадно ответил: — Чтобы слушаться привыкала. Нужно же как-то тебя дрессировать, милая. Натка быстро опустила взгляд, чтобы скрыть полыхнувшую в нём ярость. Не дождавшись от неё протеста и, видимо, удовольствовавшись этим, Слава поднялся на ноги. И уже шагнул к двери, оставляя в Наткином распоряжении столик с почти нетронутыми угощениями и забытой ими недопитой бутылкой, когда она задала ему в спину последний вопрос. Тот, который когда-то уже задавала. — Что такое Стон Земли? Он удивлённо обернулся, и Натка заметила, что лицо мужчины порозовело, а глаза заметно блестят. А ведь и выпил-то совсем чуть-чуть. Не много же вам надо, Станислав Игоревич… — Стон Земли! — настойчиво повторила она, — Ты ведь знаешь. Вы же не просто так устроили свою лабораторию именно здесь? Слава несколько мгновений что-то обдумывал, но всё-таки ответил: — Это брешь в пространственно-временном континууме. Даже не брешь, а… течь. Да, течь, которая по каким-то никому не понятным причинам время от времени возникает в материи мироздания. И эти звуки раздаются, когда иная реальность просачивается в нашу… а может быть, когда наша реальность перетекает в другую. Это, конечно, очень примитивное объяснение, его нельзя понимать буквально, но в общем и целом… — Как Великий Аттрактор! — вспомнила Натка, и Генерал посмотрел на неё с таким же удивлением, с каким она сама нынешней ночью смотрела на Марину, когда та провела аналогию между исследованиями местной лаборатории и философией закона притяжения. Марина… — Ну… по масштабам, конечно, не сравнимо, но что-то общее есть, ты права. На самом деле природа этого явления для нас пока является полной загадкой, но мы надеемся, что его близость поможет в наших изысканиях. Благодаря ему матрица пространства в этих местах довольно нестабильна, чем собственно и объясняются всякие здешние странности. Ты ведь наверняка замечала в лесу или у Реки что-нибудь непонятное, пугающее, какие-то необъяснимые с материалистической точки зрения явления? Ну вот… Впрочем, обо всём этом ты узнаешь в своё время. Если будешь хорошей девочкой. Будешь ведь? Мне бы очень не хотелось повторения наших сегодняшних… хм… разногласий. — Мне бы тоже этого не хотелось, — Натка опустила голову, надеясь, что Генерал примет это за жест покорности, и, кажется, не ошиблась. Какое-то время он ещё молча стоял у двери, ожидая чего-то, затем бесшумно вышел. Мягко щёлкнул электронный дверной замок, чуть слышно прожужжала камера видеонаблюдения под потолком, и наступила ничем не нарушаемая подземная тишина. А вместе с ней на Натку снизошло спокойствие. Не та безнадёжная пустота, рука об руку с которой она прошла прошлые тесты, а ровная уверенность человека, который точно знает, что нужно делать. В этой бесстрастной уверенности растворилась даже тоска по Марине. Осталось разве что неясное чувство вины перед ней, словно подруга укоризненно глядела на Натку из-под толщи речной воды, ожидая чего-то. — Сейчас! — торопливо пообещала ей Натка, дотянулась до столика, схватила за горлышко недопитую бутылку и осушила её несколькими огромными глотками. Из глаз полились слёзы, дыхание спёрло, но на этот раз она заставила выпитое остаться внутри. Несколько секунд сидела, скорчившись и сжав зубы, потом осторожно легла. Прислушалась к ощущениям. Жжение в гортани постепенно проходило, ошарашенный желудок не подавал признаков жизни. Когда она ела последний раз? Вчерашним вечером, почти сутки назад? Плюс пережитый стресс, плюс переохлаждение в ледяной воде… значит, почти половины бутылки водки, выпитой после долгого периода трезвости, должно хватить для сильного опьянения. А опьянение — это тоже изменённое состояние сознания. А крепкий сон — это тоже сенсорная депривация. Подозрительный и отнюдь не глупый Генерал запретил класть её во флоатинг-капсулу, опасаясь того, что она уже могла знать и уметь. Но он не учёл другого. Наткиного дара, таланта, сверхспособности, врождённого умения закручивать реальность в кольцо Мёбиуса… Откуда ему было знать, что однажды она уже сделала это безо всяких вспомогательных средств? Не понадобятся они и теперь. Алкоголь начал своё победное наступление на ослабевший организм, волны тепла и неги расходились по телу, напряжённые мышцы расслаблялись одна за другой, голову повело. Натка перекатилась на спину, вытянула в стороны руки ладонями вверх, прикрыла глаза. Её мягко закачало, совсем как недавно (тысячу лет назад!) на бревенчатой палубе плота, где Марина рассказала им с Дмитрием, что нужно делать. Делать. Не верить, а делать. — Не верить, а делать, — заплетающимся языком пробормотала Натка, и уже проваливаясь в пьяное беспамятство, почувствовала, как в её раскрытые ладони с двух сторон вкладываются чьи-то руки. Обе — мокрые. Но одна леденяще-холодная, а другая обжигающе-горячая. Одна рука — поднявшейся со дна Реки Марины, другая — вновь восставшего из кипящей воды дяди Жени. Её мёртвые друзья явились из тёмного междумирья, чтобы сопроводить Натку по зеркальному лабиринту параллельных реальностей, снова и снова пересекающихся друг с другом там, где уже не властны законы времени и пространства. Она сжала их руки и успела благодарно улыбнуться перед тем, как провалиться в чёрную бездну, в сосущую воронку, в Великий Аттрактор, куда однажды вслед за нею канет вся видимая людям Вселенная… Сначала по глазам ударил свет. Тусклый, он, тем не менее, показался Натке нестерпимым после окружающей её первозданной тьмы. Она зажмурилась и только после этого ощутила кожей движение сырого воздуха, а ступнями — жёсткие половицы. Ноздри защекотал застоявшийся запах плесени и гниющей воды. Баня. Всё та же заброшенная баня, материализовавшаяся из её детских страхов, но с недавних пор переставшая быть пугающей. Натка по-хозяйски окинула взглядом тёмные бревенчатые стены, крошечное мутное оконце, пыльную лампочку под потолком, висящую на одной петле дверь парилки. Прислушалась к ровному гулу ветра снаружи и учащённому стуку собственного сердца. Живого, настоящего сердца внутри вздымающейся груди, такой же реальной, как и всё её тело, меньше всего напоминающее порождение сна или галлюцинации. — Дядь Жень? Она позвала без надежды получить ответ, скорее просто желая услышать собственный голос, уже зная, что дяди Жени здесь нет и никогда не будет. Как знала и то, что если заглянет сейчас в парилку, то не увидит там ни стального бака с остывшей водой, ни даже пола или стен, только плоскую серую пустоту. Парилка выполнила своё предназначение в прошлый раз и стала не нужна. Теперь это была лишь двухмерная декорация, бесцветная и неинтересная. Впрочем, как и вся баня, бывшая по сути всего лишь промежуточным пятачком на стыке двух реальностей. Натка не собиралась в ней задерживаться и не думала, что когда-нибудь сюда вернётся. Она закрыла глаза и медленно провела ладонями по телу от шеи до бёдер. Тело было обнажено — фланелевая пижама с дурацкими медвежатами исчезла без следа. Совершенно не обеспокоившись своей наготой, Натка ещё немного постояла, обхватив плечи руками, давая себе краткую передышку между двумя решающими актами, слушая, как снаружи беснуется ветер. К его завыванию добавились царапающие звуки, и это было хорошо, правильно. Уже не просто ветер — метель, вьюга, несущиеся по воздуху миллионы колючих снежинок, шлифующих стены бани. Она улыбнулась, не поднимая век, качнулась с носочков на пятки и сонно пробормотала: — Не верить, а делать… — обернулась назад. На этот раз дверь была другой. Красное дерево и вычурная бронза исчезли без следа, их заменил белый вогнутый наружу пластик. Форма из строгого прямоугольника стала почти овальной. Силиконовые уплотнители герметично прилегали к косякам. Наклонив голову набок, Натка несколько секунд хмурилась, созерцая эту метаморфозу, потом поняла. Не дверь — крышка флоатинг-капсулы, вертикально вросшая в стену и смотрящаяся на фоне покрытых плесенью брёвен ещё более дико, чем красно-древесная роскошь прошлого раза. Чудны дела твои, подсознание… Вдруг стало страшно. Показалось, что медлить больше нельзя, что это место вот-вот умрёт окончательно, ссохнется, выцветет, застынет в небытие… вместе с ней, с Наткой, если она не успеет покинуть его. Босые ступни сами оттолкнулись от пола, бросая вперёд вмиг покрывшееся мурашками тело, руки с размаху упёрлись в почему-то тёплый, почти горячий пластик, и на какой-то жуткий миг показалось, что эта странная дверь не откроется, что она вообще не задумана так, чтобы открываться, настолько монолитной и недвижимой казалась её поверхность. Натка крикнула. Без слов, но с яростью, зло и требовательно, напоминая самой себе, что нужно не верить, а делать, не верить, а делать, не верить, а… Дверь распахнулась. Точнее, просто вывалилась наружу, и тут же исчезла, пропала за долю секунды, ни для чего больше не нужная. Следом за ней вывалилась и Натка. В снежную круговерть метели, в загазованный воздух городской окраины, в холодный свет синих прожекторов….