Глава 5. Посвящение

      Октябрь, 1939 год       Платье было белым. Стерильно-белым, выбеленным до той самой, почти светящейся белизны, которая бывает у свежевыпавшего снега под безлунным небом. Лиф, приталенный и жёсткий на корсетной основе, облегал её худое тело так плотно, что под тонкой тканью проступали очертания ключиц и рёбер, а высокая стойка-воротник с мягкими оборками обхватывала её хрупкую шею, как рама обхватывает картину, делая её лицо ещё более бледным. По центру, от самого горла до подола, спускалась широкая планка с рядом перламутровых пуговиц, которая делила платье на две половины, а на талии, по бокам, красовались два маленьких декоративных бантика, перевязанных такими же белыми лентами, что и бант у горла. С плеч свисала съёмная пелерина, мягко спадая на руки широкими оборками, а под ней виднелись раструбные рукава-колокольчики, украшенные по низу двойной строчкой. Юбка расходилась от талии глубокими плиссированными складками, колоколом падая до середины икры и открывая лишь кончики бледных, почти прозрачных туфель.       В этом платье Аверилл была похожа на призрака. Матушка всегда говорила, что такие оттенки ей не идут: они сливаются с её нездоровой, фарфоровой кожей, делая ее либо блеклой на фоне одежды, либо слишком болезненно выглядящей.       Кабинет профессора Слизнорта в этот вечер был похож на набитую, душную, переполненную вещами шкатулку. Тяжёлые портьеры из тёмно-бордового бархата были затянуты, скрывая окна, и их складки напоминали свёрнутые языки пламени, которые замерли в ожидании, когда их зажгут. На стенах висели портреты. Не живые, не двигающиеся, а старые, масляные. Свет исходил от хрустальной люстры, которая висела в центре потолка, и от множества канделябров, расставленных по столам и подоконникам, струясь по лицам гостей, делая их всех похожими на старые, немного выцветшие фотографии.       Аверилл стояла чуть в стороне от центра, у одного из длинных столов, заставленных закусками, и держалась за локоть Бартемиуса. Её рука лежала на сгибе его локтя, и пальцы рассеянно и машинально перебирали края его темно-синей манжеты с серебрянкой нашивкой, мяли ткань, крутили.       — Закуски здесь неплохие, — говорил Бартемиус. — Слизнорт всегда заказывает у одних и тех же эльфов. У них получаются особенно удачные канапе с лососем и кремом. Рекомендую попробовать. Но не берите слишком много, иначе будет тяжело за ужином. Основное блюдо, говорят, будет изысканным.       Аверилл автоматически кивнула, как кивает, когда слышит, что кто-то что-то говорит, но не вникает в смысл. Её взгляд скользил по комнате, по лицам гостей, по хрустальным подвескам люстры, по высоким, резным креслам, которые стояли вдоль стен. Она видела знакомые лица: например, старосту седьмого курса, о чём-то оживлённо беседовавшим с каким-то пуффендуйцем.       Бартемиус повернулся к ней, и его светлое лицо с за остренными чертами оказалось очень близко к её. Он смотрел на неё с тем выражением, с которым взрослые смотрят на детей, которые делают что-то милое, но незначительное: снисходительно, терпеливо, чуть назидательно.       — Я сейчас переговорю с приятелями, мисс Блэк, — сказал он, и его голос стал мягче, почти нежным, как будто он пытался утешить ребёнка, боящегося остаться один в незнакомом месте. — Пару минут. Потом мы все сядем за стол. Не забудьте сесть рядом со мной.       Аверилл снова кивнула. Её пальцы, всё ещё перебиравшие ткань его рукава, замерли на секунду, а потом продолжили своё монотонное, успокаивающее движение. Крауч сделал шаг в сторону, и её рука скользнула по его локтю, задерживаясь, цепляясь за ткань. Она чуть подалась вперёд, вслед за ним, на мгновение сжала его рукав, как ребёнок хватается за материнскую юбку, чувствуя, что его вот-вот оставят одного в незнакомом месте, где он никого не знает и ничего не умеет. Но Аверилл не остановила его, не попросила остаться и, слава Мерлину, сказала ничего. Только издала тихий, почти беззвучный звук — что-то среднее между мычанием и вдохом, — и тут же отпустила, уронив руку вдоль тела.       Она осталась одна.       Аверилл стояла у стола с закусками и смотрела на тарталетки, мясные ломтики, яйца в серебряных ложках. Потянулась к столу, взяла маленькую хлебную вырезку с чем-то розовым и кремовым, поднесла ко рту, откусила. Вкус был приторным, сладким, почти приятным. Жевала медленно и смотрела по сторонам. Скользнула глазами по комнате, мимо старшекурсников, мимо профессора, который что-то оживлённо обсуждал с каким-то важным гостем, мимо столов, люстры, и остановилась на двух фигурах в дальнем углу.       Араминта Мелфлуа и Матиас Принц стояли у высокого окна, за которым чернела ночь, и о чём-то тихо разговаривали. Араминта была в платье цвета морской волны: длинном, струящемся, с серебряной вышивкой, которое делало её похожей на русалку, чарующую своей красотой. Матиас стоял рядом, чуть наклонив голову, и что-то говорил. Аверилл смотрела на них, и внутри неё шевельнулось желание двигаться, сделать что-то, перестать стоять на месте. Она пошла к ним медленно, не спеша, стараясь не привлекать внимания, скользя между гостями, как тень.       — … слышал, что профессор Олдридж в этом году планирует добавить в программу раздел о древних рунических алфавитах, — говорил Матиас, и его голос был тихим, ровным, с той приятной интонацией, которая делала любое заявление похожим на важное открытие. — Мой отец говорил, что это абсолютно бесполезно для практикующих волшебников. Но, видимо, кому-то нужно оправдывать своё жалованье.       Араминта тонко, едва заметно усмехнулссь, только уголками губ, и в этой усмешке было столько холодного, изящного презрения, что даже Далия могла бы позавидовать.       — О, я не сомневаюсь, что профессор искренне верит в полезность своего предмета.       Аверилл стояла и ждала. Ждала, когда они её заметят. Когда кто-то из них повернётся к ней, задаст тот самый, вежливый, ничего не значащий вопрос, который требовал этикет, чтобы поддержать её присутствие, чтобы не дать ей почувствовать себя лишней, забытой.       Они переглянулись, и на секунду повисла небольшой момент тишины, позволившей Аверилл «встрять» в разговор:       — Добрый вечер.       Араминта повернулась к ней медленно, плавно, как будто она только что заметила, что рядом кто-то стоит, и этот кто-то имеет право находиться здесь только потому, что у него есть приглашение. Она улыбнулась вежливой, сдержанной гримасой, которая ничего не значила, но должна была изображать участие.       — Аверилл! Как приятно тебя видеть. Не знала, что ты проявляешь интерес к зельям.       — Да… — протянула Аверилл, чуть ослепленная сиянием Мелфлуа. — Меня пригласил мистер Крауч.       — Ах, да, Крауч, — усмехнулся Матиас в манере, которая делала его замечания похожими на лёгкие, почти невесомые уколы булавки. — Конечно.       — Мы как раз обсуждали последнюю выставку в Алее Славы, — продолжила Араминта чуть живее, теплее, как будто она говорила о чём-то действительно важном. Аверилл точно знала, что никакую Алею Славы они не обсуждали. — Матиас говорит, что коллекция гобеленов, которую выставил Визант, довольно посредственна. Я же считаю, что это просто не его вкус.       Матиас вздохнул театрально, с едва заметной, почти неуловимой насмешкой, которая выдавала его истинное отношение к этой теме.       — Визант всегда отличался тем, что его вкус был настолько экстравагантным, что граничил с вульгарностью, — высказался он. — Я не отрицаю, что его коллекция технически безупречна. Но есть разница между мастерством и эстетикой. И Визант, к сожалению, этой разницы не понимает.       Почему на фоне своих сверстников Аверилл всегда ощущала себя настолько глупой? Пытались ли они намеренно задавить её своими знаниями в искусстве и тяжелым терминами?       Матиас учтиво обратился и к ней:       — А вы, мисс Блэк? Что вы думаете о творчестве Византа? Или, возможно, у вас есть другие увлечения, которые вы хотели бы обсудить?       — Я люблю французскую литературу, — выдавила Аверилл из себя. — Читаю её в оригинале.       — О, — сказала Араминта, и в этом коротком «о» было столько безразличия, что Аверилл чуть поежилась. — Французская литература. Очень… культурно. Что думаете о новой книге Эльфриды Клаттербек? Говорят, она опровергает всю теорию трансфигурации, которую мы учили в прошлом семестре.       Матиас пожал плечами. Едва заметно, почти неуловимо, как человек, которому неинтересно, но который не хочет портить вечер.       — Я не читал, — сказал он. — Но, судя по отзывам, это очередная попытка прославиться за счёт скандальных заявлений. Клаттербек никогда не была сильна в теории, она всегда полагалась на свои… интуитивные догадки. Это не наука, а шарлатанство.       Они снова начали говорить. Их голоса лились плавно, уверенно, легко: о книгах, об алхимии, о профессорах, о том, кто из учеников проявил себя лучше на последнем уроке, о том, что отец Араминты собирается приобрести какой-то интересный артефакт. Аверилл чувствовала себя достаточно комфортно в том, что просто стояла рядом с ними, вслушивалась в их голоса и немного сонно перебирала немного потными ладошками свое платье.       Но Матиас неожиданно снова повернулся к ней, и на его лице появилось то самое выражение — наигранное, преувеличенное, с иронией, делающей его похожим на актёра, который играет роль, но не скрывает, что это всего лишь роль.       — Ах, мисс Блэк, — виновато покачал головой Принц. — Я совсем забыл. Вы же у нас любительница французской литературы. Возможно, вас заинтересует эта картина? — он кивнул в сторону стены, на которой висела небольшая, в тёмной раме, картина с изображением какого-то скучного, тёмного пейзажа, который, наверное, должен был изображать французскую провинцию, но выглядел просто как набор серых, размытых пятен. — Я слышал, она написана французским художником. Не помню имени. Но, наверное, она может вас заинтересовать.       Араминта, стоявшая рядом, чуть приподняла бровь, и на её губах появилась лёгкая, едва заметное выражение, которое означало, что она поняла намёк друга.       — Да, Аверилл, — вставила Мелфлуа ласково. — Подойди, рассмотри её поближе. Я слышала, она действительно очень интересная. Если, конечно, ты разбираешься в живописи.       — Мы не будем возражать, если вы покинете нас, чтобы рассмотреть её поближе, — заверяющим тоном продолжил Матиас.       — Спасибо… — снова вытянула Блэк, вяло разворачиваясь, чтобы уйти и скрыть, как уродливо покраснели её щеки.       Зато уже через двадцать долгих минут Аверилл опустилась на стул рядом с Бартемиусом, чувствуя, как мягкая, бархатная обивка принимает её тело, как усталость, которая копилась внутри неё весь вечер, наконец находит выход, позволяя мышцам расслабиться, плечам опуститься, спине — чуть согнуться, нарушив ту идеально прямую осанку, которую требовал этикет. Она не смотрела по сторонам, не слушала голоса, которые лились вокруг неё, как мёд. Аверилл просто сидела, чувствуя тепло, исходящее от Крауча, который сидел рядом, и его присутствие было единственным, что удерживало её от того, чтобы просто встать, развернуться и уйти, исчезнуть.       Стол, за которым они сидели, был длинным, накрытым белоснежной скатертью с тонкой, едва заметной вышивкой по краям, уставленным многочисленными тарелками с закусками, бокалами с золотистым напитком, серебряными приборами, которые лежали в идеальном порядке, как войска перед битвой. Свет от люстры падал на стол, и в этом свете, дрожащем, золотистом, всё казалось нереальным: и еда, и лица.       Аверилл смотрела на свою тарелку, не хотела есть. Ей вообще ничего не хотелось — только сидеть, чувствовать, как стул держит её, как предсказуемость Крауча проникает в её холодную, уставшую кожу. Она не слышала, о чём говорили за столом, только чувствовала, как рука Крауча, лежащая на столе, иногда двигалась, поправляла вилку, касалась бокала.       Вообще, Блэк никогда не была удивлена тем, что большинство людей считает её крайне неинтересным человеком. Но это не значило, что это не обижало.       Обида была тихой, вязкой, она не поднималась к горлу комом и не жгла глаза слезами. Она просто сидела где-то внутри, под рёбрами, как старый, застарелый ушиб, который давно перестал болеть по-настоящему, но иногда, при определённой погоде или в определённое время суток, напоминал о себе. Аверилл не плакала по ночам, не заламывала руки и не задавалась вопросом «почему я такая», потому что ответ был очевиден: она просто не хотела меняться достаточно сильно.       Поддержание разговора всегда было для неё трудностью. Она не знала, когда нужно вставить реплику, чтобы не перебить, и когда промолчать, чтобы не показаться навязчивой. Не улавливала шуток — вернее, улавливала, но с такой задержкой, что момент для смеха уже проходил, и её улыбка выглядела запоздалой и неловкой. Не понимала чужих эмоций… не потому, что была глухой или бесчувственной, а потому что эти эмоции приходили к ней искажёнными: она видела, что человеку плохо или весело, но не могла определить, что именно его задевает или радует, и потому её попытки поддержать или разделить чувство всегда были не в цель, как стрела, выпущенная с закрытыми глазами.       У неё не было выдающихся способностей. Её успеваемость держалась на зубрёжке и вечном страхе увидеть в глазах матушки злость. На уроках она сидела тихо, старалась не привлекать внимания, и профессора, наверное, вспоминали о существовании Аверилл Блэк только тогда, когда видели её фамилию в списке.       У неё не было интересных историй: её жизнь текла ровной, предсказуемой рекой, лишённой приключений. Она не лазала по деревьям, не убегала из дома, не находила тайных ходов в особняке и не влюблялась в запретных людей. Её детство прошло в тишине дорогих комнат, под присмотром гувернанток, в ожидании следующего урока этикета. Аверилл слушала, как другие говорят о квиддиче, о музыке, о политике, о каких-то своих, личных, важных для них вещах, и чувствовала себя чужой, стоящей за стеклом, через которое не проникают ни звуки, ни тепло, ни жизнь. Ей хотелось вставить что-то, но стекло не давало другим услышать, что она говорит. И она чувствовала эту тихую, негромкую, почти незаметную обиду. Обиду на себя. На то, что она не может быть такой, как другие. На то, что её слова звучат глупо, шутки — плоско, её присутствие — как пустое место, которое все вежливо игнорируют.       Вальбурга была в тысячу раз красивее, умнее, ярче. Она цепляла своим безумным, блэковским характером — вспыльчивым, язвительным, опасным. Такие качества леди проявлять было нерезонно, но Вальбурга делала это с такой с такой уверенной, не требующей оправданий жестокостью, что никто и не думал делать ей замечания. Её улыбка могла быть ледяной, слова — режущими как скальпель, взгляд — уничтожающим, но она оставалась прекрасной. Той, кого невозможно было не заметить, не запомнить, не бояться.       Аверилл закрыла глаза на секунду, только на секунду. Позволила себе провалиться в ту тёплую, забывающую глубину между сном и явью. Блэк не спала, естественно; просто была, просто снова ждала, когда этот вечер кончится, когда она сможет встать, развернуться и уйти.       А потом вечер рывком кончился.       Аверилл не помнила, как они вышли из кабинета Слизнорта, как Крауч проводил её до гостиной, сказал что-то бессмысленное, и она кивнула. Комната встретила её привычным полумраком. Араминта, стоявшая у двери в ванную, уже успела снять платье и была в длинной, шёлковой сорочке цвета слоновой кости, и, заметив Аверилл, чуть приподняла бровь, но быстро скрылась в ванной. Шторы кровати Присциллы были плотно задернуты, и из-за них доносилось тихое, свистящее дыхание, которое означало, что Присцилла уже спала. Набиралась сил перед посвящением?       Аверилл вздохнула: ее собственная бессонница в этом месте давно стала чем то неотъемлемым от жизни.

//

      Гостиная Слизерина в этот вечер была непривычно тихой. Обычно здесь всегда царил негромкий, но постоянный гул: шёпот у камина, стук шахматных фигур, звон стаканов, чей-то тихий смех, шаги. Сегодня же всё замерло. Первокурсники сидели на диванах, на подушках, на полу, кто-то стоял у стен, но все, как один, смотрели на высокую фигуру, стоящую перед камином.       На вид староста пятого курса Беренис Шафик казалась воплощением доброжелательности: мягкие черты лица, тёплые карие глаза, пухлые губы, сложенные в приветливую, почти материнскую улыбку, которая делала её похожей на фею из маггловских сказок. Её волосы были тёмно-русыми, собранными в небрежный и одновременно с этим аккуратный пучок на затылке, и несколько прядей выбивались из причёски, обрамляя лицо мягкими, волнистыми локонами. На ней чудно сидела темно-зеленая мантия без каких-либо украшений.       — Дорогие мои, — начала она мягко, с приятной теплотой, и даже напряженные первокурсники, казалось, чуть расслабили плечи. — Сегодняшнее посвящение — это не просто игра. Это традиция, которую Слизерин хранит уже много десятилетий. Это способ проверить себя, узнать свои слабые и сильные стороны и, конечно, доказать, что вы достойны носить зелёный галстук.       — Но прежде чем мы начнём, я хочу вас успокоить, — продолжила она успокаивающе. — Страшно не будет совсем. Ловушки — просто забавные сюрпризы, которые вам немного пощекочут нервы, но не более того. А наказание в случае поражения, поверьте, совсем нестрашное. Вы просто докажете своё право зваться слизеринцем другими заслугами. Другими способами, которых, я уверена, у вас всех предостаточно.       — Но, — вот это «но» прозвучало уже более весомо, чем предыдущее, и с лукавым прищуром, — проигравшие, конечно, находятся не в почёте. И как минимум месяц не могут ослушиваться победителей. Это не наказание, нет. Просто… стимул. Чтобы вы знали, что ваше упорство и хитрость имеют значение, а игра стоит свеч. Мы разделим вас на две команды: жертвы и охотники. Жертвы получат значки, которые нужно сохранить. Охотники — должны их отобрать. Всё просто, честно и, конечно, безопасно.       Аверилл сидела на диване рядом с Далией, чувствуя, как та привычно, почти машинально, накручивает на палец прядь её светлых волос. Далия всегда так делала, когда была задумчива, когда слушала, когда ей было скучно. Сворачивала их в тугой локон, потом разворачивала, потом снова сворачивала, рассматривала, просто щупала.       — Звучит как развлечение, — сказала Далия тихо, почти про себя, но обжигая ухо Аверилл и почти касаясь губами мочки. — Мне нравится. Мы сможем показать, на что способны. И проверить, на что способны другие.       Четырнадцать человек — семь охотников и семь жертв — стояли полукругом перед Шафик, которая держала в руках небольшой бархатный мешочек, тускло поблёскивающий в свете факелов.       — Я буду вызывать вас по одному, — произнесла она. — Не переживайте, это быстро. Я просто повешу вам на шею значок или не повешу, и вы узнаете, кем вам предстоит быть сегодня.       Первым она назвала Тома Риддла.       Он подошёл к ней с тем же спокойным, почти безразличным выражением лица. Беренис закрепила серебряный, с тускло мерцающим камнем внутри, значок на его шее с помощью прочной красивой ленты, и он отошёл в сторону, встав справа. Его лицо все ещё не выражало ничего. Флинт, стоявший ещё в полукруге, издал тихий, почти беззвучный смешок. Его губы растянулись в усмешке, и он выпятил язык, надавив им изнутри на щёку, образуя снаружи не очень приличный бугорок… жест, который означал только одно: «Ты — моя добыча. Я возьму тебя». Риддл не посмотрел в его сторону. Он просто стоял, глядя на стену, как будто ничего не слышал.       — Далия Селвин, — позвала Беренис.       Далия плавно поднялась с диванчика и направилась к старосте. Её лицо было красиво безмятежным, но когда Шафик закрепила значок на её шее — жертва, — Аверилл заметила, как на мгновение дрогнули уголки её губ в недовольстве. Далия не любила быть в проигрышной позиции. Она любила контроль. А жертва — это всегда уязвимость. Но она ничего не сказала, только отошла в сторону, встав рядом с Риддлом, и её взгляд на секунду скользнул по Аверилл.       — Араминта Мелфлуа.       Араминта двинулась вперёд с лёгкой, почти танцующей походкой, её переливающиеся светлые волосы покачивались в такт шагам. Беренис улыбнулась ей и протянула руку с браслетом охотника — не значок, а тонкий, серебряный ободок, который фиксировался на запястье. Араминта застегнула браслет сама и, не глядя на Шафик, повернулась к группе охотников. Она посмотрела на Далию, на её лице заиграло жалостливое выражение, казавшееся очень язвительным и ни капли не искренним:       — Какая жалость.       Далия ничего не ответила, только закатила глаза и брезгливо отодвинулась от Риддла, который вообще ни в чем не был виноват.       — Присцилла Булстроуд.       Присцилла, которая до этого момента стояла чуть в стороне, слегка заспанная и явно не до конца понимающая, что происходит, подошла к Беренис. Она была в лёгкой, немного мятой мантии, не учебной. Беренис мягко закрепила значок у неё на шее, и Присцилла, без особых эмоций, отошла к жертвам. Подойдя к Далии, она начала что-то тихо шептать ей на ухо, и Далия, чуть склонив голову, слушала, кивая.       — Матиас Принц.       Матиас двинулся вперёд вальяжной, почти ленивой походкой, его руки были спрятаны в карманах брюк, а на лице застыло лёгкое, слегка скучающее выражение, как будто всё, что происходило вокруг, было не более чем досадной помехой. Беренис протянула ему браслет охотника — он даже глазом не повел. Пальцы Матиаса скользнули по серебряному ободку, и он, не глядя, застегнул его на запястье в один миг. Зато остановился глазами на Элвине Флинте и он слегка поиграл бровями, как бы говоря: «Ну что, посмотрим, кто кого». Элвин усмехнулся в ответ коротко, почти беззвучно.       Араминта, тоже стоявшая в группе охотников, сделала шаг к Принцу, явно намереваясь что-то сказать, но он отвернулся от неё с тем же неспешным, непринуждённым видом, делая вид, что не замечает её приближения. На мгновение губы сжались в раздражении. Мелфлуа не любила, когда её игнорировали.       Элвин Флинт, который до этого стоял с лёгкой, почти скучающей улыбкой, шагнул вперёд, когда Беренис назвала его имя. Он смотрел на всех с тем же выражением, с которым смотрят на насекомых, которые жужжат слишком громко, и даже на старосту умудрился глянуть так же. Шафик поднесла ему серебряный, жертвенный значок, и когда она затянула верёвку у него на шее, он выгнул бровь и усмехнулся.       — Жертва, — произнесла Беренис, и её улыбка стала шире. — Удачи.       — Что ж, — фыркнул Элвин, и в его голосе не было ни страха, ни разочарования: только веселье и уверенность в своих силах. — Я в любом случае не проиграю.       — Аверилл Блэк.       Она смотрела на Селвин, на её надменное лицо, и думала: «Далия что-нибудь придумает. Далия всегда что-нибудь придумывает. Сейчас она жертва, но она сильная. Далия сможет защитить меня как всегда. Мы спрячемся вместе. Мы продержимся до конца, да?». Беренис шагнула к ней, доставая браслет и не говоря ни слова, мягко, но настойчиво подтолкнула её в сторону группы охотников.       Аверилл окаменела на секунду, но все же нашла в себе силы шагнуть. Почва уходила из-под ног; сердце, которое только что билось в горле, спускалось куда-то вниз, в живот, в колени. Она — охотник. Аверилл должна гнаться за жертвами, отбирать значки, быть той, кто преследует, а не той, кто прячется.       Жертвы скрылись в темноте первыми. Их фигуры, семь силуэтов, освещённых тусклым, дрожащим светом факелов у входа, растворялись в глубине подземелья, как тени, поглощаемые более густой тьмой. Дверь за ними закрылась с глухим, тяжёлым лязгом.       Шафик стояла у входа, её лицо светилось в отблесках пламени камина, как у ангела, наблюдающего за грешниками перед их спуском в ад.       — Три минуты, — она сказала тихо, но в этой тишине прозвучала отчётливо, как удар хрустального бокала о край стола. — Три минуты, и вы войдёте.       Аверилл стояла в группе охотников, её запястье, на котором закрепился браслет, вдруг стало горячим. Не больно, а скорее ощутимо, как от прикосновения тёплого металла. Она поднесла руку к глазам и увидела, как на гладкой, серебряной поверхности браслета загораются цифры: 3:00:00. Отсчёт. Три часа. Три часа, чтобы найти выход, перехитрить жертв, чтобы не вернуться с пустыми руками. Три часа, которые будут длиться вечность.       — Время пошло.       Дверь открылась медленно, со скрипом, который, казалось, отдавался в каждой кости, в каждом позвонке, в каждом нерве. Тьма за порогом была плотной, почти осязаемой, и она не разгонялась даже светом факелов, она просто поглощала его, как вода поглощает капли дождя. Она сделала первый шаг. Второй. Третий. Коридор был тёмным настолько, что Аверилл не видела собственных пальцев, вытянутых перед собой, не чувствовала стен, не понимала, есть ли перед ней поворот или тупик. Только эта чернота, густая, влажная, пахнущая плесенью и старой пылью. Она поднесла палочку к лицу и попыталась сосредоточиться. Слова заклинания застряли в горле, забились где-то в груди, не желая выходить наружу. Она сглотнула, чувствуя, как сухость в горле становится почти невыносимой, и прошептала:       — Люмос.       Ничего.       Тишина.       Аверилл слышала стук собственного сердца: гулкий, навязчивый, почти оглушительный. Она попыталась снова. Глубже вдохнуть, сильнее сжать палочку. Ещё раз — шёпот, почти беззвучный, как молитва, как последнее слово умирающего. Свет вспыхнул. Тёплый, серебристый, дрожащий, он вырвался из кончика палочки и разлился по коридору, выхватывая из темноты старые, покрытые мхом, с едва заметными трещинами стены. Она почувствовала, как уголки её губ дрогнули, приподнялись в слабой, почти незаметной улыбке. Блэк шла по коридору, и свет её палочки дрожал в такт неровному, сбивчивому, слишком громкому в этой давящей тишине дыханию. Где-то капала с монотонной регулярностью вода, которая заставляла каждый нерв в её теле натягиваться, ожидая опасности за каждым поворотом, за каждым углом.       Она старалась не думать о том, что ждёт впереди. О жертвах, которые прячутся в этих тёмных, сырых лабиринтах, о других охотниках, которые ищут их, о времени, которое утекает сквозь пальцы, как вода. Но мысли лезли сами, назойливые, липкие, как паутина, от которой невозможно отмахнуться.              Позор.       Это слово застряло в голове, как заноза, и она не могла от него избавиться. Не прислуживание победителям, не насмешки — хотя и они будут, конечно, будут, — а сам факт проигрыша. Факт того, что она не смогла. Что она оказалась слабее. Подтвердила то, что все и так знали: она — пустое место. Бракованный экземпляр, который семья прячет от чужих глаз, потому что стыдно показывать.       Вальбурга никогда не проигрывала. Вальбурга всегда была на вершине: холодная, идеальная, недосягаемая. Даже когда она проигрывала, она делала это так, что проигрыш становился её победой, способом показать, что она выше любых правил и любого соперника. Аверилл покачала головой… в последнее время она слишком много думала о сестре. Слишком.       Аверилл снова услышала шаги.       Сначала далёкие, почти неразличимые, как шум дождя за толстыми стенами. Аверилл замерла, прислушиваясь, пытаясь понять, откуда они доносятся. Её палочка дрожала в руке, и свет, вырывающийся из кончика, метался по стенам, выхватывая из темноты то трещину в камне, то пятно сырости, то чей-то силуэт, который исчезал, стоило ей повернуть голову. Она дрожаще, почти беззвучно выдохнула и двинулась на звук. Кралась, стараясь ступать как можно тише, но каждый шаг казался ей оглушительным, каждый шорох мантии — похожим на рёв, который выдаст её.       Рука дрожала. Она сжимала палочку так, что костяшки побелели, а ногти впились в ладонь, оставляя на ней маленькие, полукруглые вмятины. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый удар отдавался в висках, в пальцах, в кончиках ушей, заглушая все остальные звуки. Она слышала только себя: своё дыхание, свой пульс, свой страх, который заполнял всё пространство, вытесняя воздух, реальность, саму возможность думать, двигаться, быть.       Аверилл видела отблеск.       Слабый, голубой свет мелькнул в конце коридора, за очередным поворотом, и она замерла, вглядываясь в темноту. Люмос. Чей-то люмос, который горел там, в глубине, и двигался медленно, неуверенно, как будто его владелец тоже боялся, тоже не знал, куда идти, искал выход из этого лабиринта, где темнота была живой, стены дышали, каждый звук казался угрозой.       «Пустышка».       Она жмурится, но продолжает идти.       Но фигура за поворотом заметила её. Свет погас, и Аверилл услышала быстрый, панический, ломающийся на бегу топот. Она бросилась вперёд, чувствуя, как мышцы напрягаются, колени начинают дрожать, как дыхание сбивается, становясь хриплым и рваным. Она бежала не потому, что была уверена в победе: бежала потому, что остановиться было страшнее. Потому что если она остановится, если позволит этой фигуре исчезнуть в темноте, она точно никого не поймает за оставшиеся два с половиной часа. И Аверилл не могла этого допустить. Не сегодня. Не сейчас. Она хотела хотя бы раз доказать, что она способна на что-то. Хотя бы раз сделать правильно. Хотя бы раз не проиграть.       Аверилл не была быстрой. Физическая подготовка у неё никудышная, и спустя несколько секунд бега она уже чувствовала, как в груди начинает гореть, ноги становятся ватными, как каждый новый шаг даётся с трудом, с этим отчаянным, почти животным желанием не остановиться, не сдаться, не упасть. Но фигура впереди тоже бежала плохо, тяжело, неуклюже, с той испуганной, беспорядочной поспешностью, которая бывает у людей, когда они не знают, куда бежать, и просто надеются, что их ноги приведут их куда-то, где будет безопасно.       Тупик возник внезапно.       Стена выросла перед ними из темноты, с гладкой поверхностью, в которой отражался слабый свет её палочки. Фигура врезалась в неё с глухим стуком, отшатнулась, развернулась, и Аверилл увидела её лицо.       Присцилла Булстроуд.       Она стояла перед ней, прижавшись спиной к стене, с широко раскрытыми глазами и дрожащими губами. Присцилла возвышалась над Аверилл на добрую голову, и в ней было столько тяжёлой кости, делающей её похожей на деревенскую девку, привыкшую к работе, что Аверилл, стоящая напротив, обладающая маленькой и худой фигуркой, казалась едва не прозрачной на фоне.       — Аверилл, — выдохнула Присцилла, и её голос был хриплым, срывающимся, полным надежды, которую Аверилл чувствовала в себе всего несколько минут назад. — Пожалуйста. Не надо. Я... я не хочу проигрывать.       Никто не хочет.       Она смотрела на Аверилл, и в её глазах была такая откровенная, такая детская мольба, что Аверилл на секунду почувствовала себя чудовищем. Но внутри неё, там, где ещё недавно была пустота, закипало что-то, что заставляло её пальцы сжимать палочку, а зубы — стискиваться. Аверилл сделала шаг вперёд. Она смотрела на Присциллу и заговорила тем самым тоном, который большинство людей находило раздражающим, потому что в нём не было ни капли эмоций, участия, человеческой теплоты, делающей голос живым. Она говорила так, как говорят с неодушевлёнными предметами:       — Но мне придётся это сделать, Присцилла, — сказала она, и её слова падали в тишину, как камни в воду. — Это просто игра. Если я не отберу у тебя значок, я проиграю. А если я проиграю, я стану… — она замолчала на секунду, подбирая слово, которое было бы достаточно точным, чтобы передать то, что она чувствовала, но не слишком эмоциональным, чтобы показать слабость.       Присцилла подняла палочку:       — Не подходи, — прошипела, — Я не хочу с тобой «драться». Я просто хочу, чтобы ты ушла. Пожалуйста.       Аверилл остановилась. Она подняла свою палочку, всё ещё освещённую Люмосом, и попыталась сосредоточиться. В голове проносились обрывки заклинаний, которые она учила на уроках, которые видела в книгах, которые слышала от других… Аква Эрукто. Простое заклинание струи воды, которое отправило ее в лазарет на пару часов. Она знала слова, движение, как это должно выглядеть.       — Аква Эрукто, — произнесла она тихо, почти неуверенно. Палочка дрогнула, из кончика вырвалась слабая, едва заметная струйка воды, упала на пол в нескольких дюймах от ног Присциллы и сразу же исчезла, впитавшись в камень.       Аверилл закусила губу. Её щёки очень некрасиво покрылись пятнами от смущения или от злости на себя, она не знала. Аверилл попыталась снова, но слова застряли в горле, а палочка, казалось, отказывалась подчиняться. Присцилла выдохнула. Её страх, паника, желание убежать — всё это на мгновение отступило, уступив место чему-то другому. Может быть, уверенности. Может быть, отчаянию. Она подняла палочку, и её голос, когда она произнесла заклинание, был громким, чётким, почти торжествующим:       — Мобпиликорпус!       Заклинание было слабым, почти жалким, и Аверилл, сама не зная, как, отшатнулась в сторону, почувствовав, как что-то проносится мимо её лица, задевая волосы, оставляя после себя холодный, неприятный ветерок. Она не думала, не анализировала, просто увернулась инстинктивно. Аверилл выдохнула. Испуганно, коротко, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.       Но Присцилла уже подняла палочку снова.       — Вингардиум Левиоса! — закричала она, и на этот раз заклинание ударило точно в цель.       Да блядь.       Аверилл почувствовала, как её тело отрывается от земли, как её тащит вверх и назад, прижимая к стене с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Лопатки впечатались в холодный камень, голова мотнулась назад, ударившись затылком о неровный выступ, и перед глазами на секунду потемнело. Она повисла в воздухе, беспомощная, как тряпичная кукла, чувствуя, как мантия задирается, обнажая ноги, как палочка выскальзывает из ослабевших пальцев и с глухим стуком падает на каменный пол, оставляя её в темноте, без света. Аверилл упала на пол, согнувшись. Она задушенно выдохнула, хватаясь за живот и за затылок, и из её горла вырвался тихий, почти беззвучный скулёж побитой собаки.       «Ты — не Блэк».       Присцилла уже бежала. Ее шаги гулко отдавались в коридоре, становясь всё тише, всё дальше, пока не растворились в темноте окончательно.       А может, я сама решу?       Аверилл встала.       Медленно, с ужасным, надрывным выдохом, который вырвался из груди вместе с остатками воздуха, сжатого ударом о стену. Каждая мышца ныла, каждая кость, казалось, скрипела, протестуя против движения. Аверилл оперлась рукой о стену, чувствуя, что влажный камень холодит ладонь, как пальцы дрожат, сжимаясь в кулак, пытаясь унять эту противную, нервную дрожь, пробегающую по всему телу. Она разогнулась. Медленно, осторожно, чувствуя, как позвоночник щёлкает, вставая на место, голова кружится, а перед глазами всё ещё плывут тёмные пятна.       Ногами шаркнула по полу. Свет палочки меркнул, и тени на стенах плясали в этом остаточном свете, как живые, как те самые, которых она боялась больше всего на свете. Аверилл шла, стараясь не думать о боли, не думать о том, что она проигравшая, что что она — ничтожество, которое не способно даже на то, чтобы снять значок с самой слабой жертвы вроде Булстроуд.       А потом пространство сломалось.       Это случилось внезапно. Мир вокруг неё дрогнул, как отражение в воде, в которую бросили камень. Стены пошли рябью, тени на них задвигались, зашевелились, стали вытягиваться, превращаясь в чёрные, скользкие силуэты, которые тянулись к ней, хватали её за мантию, за волосы, за плечи. Шум. Сначала тихий, почти неразличимый. Потом громче, навязчивее, как будто тысячи голосов говорили одновременно, но никто не произносил ни одного слова. Она замерла, пытаясь понять, откуда идёт звук, пытаясь отделить его от собственного дыхания, пульса. Аверилл зашагала быстрее, словно это могло помочь, и робко позвала Присциллу, старосту, но звуки застревали в горле, превратившись в беззвучный хрип, когда пол под ногами исчез.       Аверилл падала по ощущениям в пропасть. Кубарем, вниз, по какой-то невидимой, крутой лестнице, появившейся из ниоткуда, будто сам камень решил разверзнуться под ней. Она ударялась о ступени плечами, спиной, локтями, коленями, головой, и удары отдавался глухим, болезненным стуком, который смешивался с её беспорядочными, не имеющими смысла попытками за что-то ухватиться, за что-то зацепиться в этой пустоте, остановить падение, которое не заканчивалось.       Она ударилась о что-то твёрдое — и замерла. Темнота вокруг была почти осязаемой. Она подняла голову, чувствуя, как что-то тёплое и липкое стекает по виску. Аверилл лежала на спине, чувствуя, как каждый сантиметр её тела болит, как кости гудят, в груди горит огонь, который не даёт дышать. Она заставила себя встать. Сжала зубы так, что челюсть свело судорогой, и поднялась на дрожащих, непослушных ногах, чувствуя, как каждый сустав скрипит, мышцы натягиваются, как холодные, липкие слёзы подступают к глазам, но Аверилл не даёт им пролиться, потому что если она заплачет сейчас, то уже не остановится.       А потом она поняла, что палочки нет.       Рука её сжалась в кулак, нащупала пустоту, и этот животный ужас, который она чувствовала только что, вдруг стал настоящим, осязаемым, почти живым. Она шарила по полу, по стенам, по своим карманам, но ничего не находила. Палочка исчезла. Аверилл загнанно всхлипнула, ничего не видя перед собой. Даже собственных пальцев, вытянутых перед лицом. Тьма была густой, как смола, живая, дышащая субстанция, обволакивающая её, проникала в лёгкие, в горло, в глаза. Она попыталась сделать шаг, но ноги были ватными, непослушными, и она чуть не упала, вцепившись в стену. Камень был холодным, скользким, покрытым чем-то влажным. Аверилл провела по нему пальцами и отдёрнула руку, когда почувствовала, как что-то очень мерзкое шевельнулось под её пальцами. Ноги её были непослушными, как у тряпичной куклы, и она шла на ощупь, вытянув руки перед собой, надеясь наткнуться на что-то, что могло бы дать ей опору. Лестница исчезла. Она обернулась, надеясь увидеть её очертания, но там была только стена.       Дыхание было рядом. Слишком рядом. Нечеловеческое дыхание: хриплое, влажное, с каким-то булькающим, присвистывающим звуком, который заставил её волосы на затылке зашевелиться, а сердце биться где-то в горле, как пойманная птица. Она бешено завертела головой, пытаясь понять, откуда идёт звук, но темнота скрывала всё, и только этот звук, этот ужасный, мокрый, почти гнилостный звук, был реален.       Страх стал всепоглощающим. Он заполнил её, как вода заполняет лёгкие. Она чувствовала, что он душит её, сжимает грудную клетку. Аверилл к своему несчастью услышала звук… шорох, скольжение, что-то тягучее и мокрое, что ползло по стенам. Она отпрянула от них, прижалась спиной к противоположной стене, чувствуя, как камень холодит её через мантию, каждый нерв в её теле натягивается до предела, страх становится настолько сильным, что она почти слышит его… этот противный, скрежещущий звук, который, наверное, был её собственным дыханием.       Она невольно зажмурилась. Крепко, почти до боли, веки дрожат, слёзы выдавливаются из-под ресниц, в горле встаёт ком, который не проглотить, не выплюнуть, не превратить в тот самый, спасительный крик, который, наверное, мог бы спасти её, если бы она могла его издать. Она сжала края своей мантии и открыла глаза.       И встретилась лицом к лицу с тварью, похожей на дементора: такая же высокая, бесплотная, с длинными, тонкими руками, свисающими почти до земли, и лицом, в котором не было ничего, кроме мрака. Тварь приближалась медленно, почти не касаясь земли, и от каждого её движения по камням разбегался иней, тонкий, хрупкий, как стекло. Аверилл показалось, что по её рукам тоже начал расползаться лед.       Аверилл попыталась отползти, но тело не слушалось. Оно было ватным, непослушным, как будто приросло к полу. Она царапала камни пальцами, пытаясь отодвинуться назад, подальше от этого лица, подальше от этого холода, подальше от этого ужаса, который сковал её тело, как ледяные оковы. Но она упёрлась в стену.       И тогда Аверилл почувствовала, как по её руке что-то скользит.       До дрожи ледяное, влажное, склизкое. Оно ползло по её запястью, по предплечью, по плечу, оставляя за собой липкий, мокрый след. Она дёрнулась, попыталась стряхнуть это с себя, но на другой руке уже было то же самое. Хотела закричать, но крик застрял в горле, превратившись в беззвучное открытие рта до невозможности. Она смотрела вниз и видела, как по её телу ползут мерзкие существа… чёрные, склизкие, похожие на огромных слизней, оставляющих за собой блестящий, мокрый след. Они обвивались вокруг её рук, ног, шеи, забирались под мантию, скользили по коже, и их прикосновение было таким холодным, таким чужим, таким отвратительным, что её начало выворачивать наизнанку от отвращения.       Она завизжала.       Этот высокий, пронзительный, срывающий связки, как у раненого зверя, звук вырвался из её груди сам собой. Она визжала, чувствуя, как слизняки сжимаются вокруг её шеи, душат её, как они высасывают из неё что-то важное, что-то жизненно необходимое, что-то, что делало её живой. Она царапала их ногтями, утопая в ужасной консистенции, пытаясь оторвать, но они были скользкими, как масло, и ускользали из пальцев, тонули в них. Аверилл чувствовала, как тёплое и влажное стекает по её ногам… от страха, от ужаса, от того, что она не может контролировать. И это было так унизительно, так жалко и страшно, что она перестала дышать. Один из слизняков стремительно приближался к её открытому рту, но Аверилл не в силах было его закрыть.       А потом что-то схватило её за ногу.       Рывок был резким, неожиданным, и её тело взлетело вверх, мир перевернулся, как стены и пол поменялись местами, и она оказалась подвешенной вниз головой, качаясь на какой-то верёвке или корне, выросшем из стены, как живая, цепкая лоза. Голова её была внизу, волосы свисали к полу, и кровь прилила к лицу, заставляя глаза наливаться тяжестью, а виски пульсировать в такт сердцу.       И в тот же момент загорелся свет.       Люмос. Резкий, ослепительный, почти невыносимый. Он залил всё вокруг белым, спасительным светом, вырывая из темноты стены, пол, потолок, и Аверилл увидела, как жуткая тварь начинает растворяться в воздухе, превращаясь в серый, рассыпчатый песок, оседающий на пол, исчезает, становится ничем. И слизняки, покрывавшие её тело, упали с неё мёртвыми, неживыми, превратившись в обычных, безжизненных существ, шмякнувшись с громким звуком.       Она висела вниз головой, и кровь тяжело пульсировала в висках, отдаваясь глухим, болезненным стуком в каждой клетке. Волосы свисали к полу, касаясь мёртвых, безжизненных слизняков, которые лежали внизу неподвижной, отвратительной массой. Аверилл чувствовала, как унизительная влажность между ног начинает остывать, превращаясь в холодящее напоминание о том, что она только что пережила. Не могла даже дышать нормально: только короткие, рваные вдохи, обжигающие горло, смешиваясь с остатками страха, который всё ещё вибрировал в её теле.       Раздались медленные, почти беззаботные шаги. Они эхом разносились по замкнутому пространству, приближаясь, и в этом звуке было что-то такое, что заставило её сердце снова пропустить удар, а пальцы — судорожно вцепиться в подол юбки, прижимая её к ногам, чтобы скрыть… то самое. Она повернула голову, насколько позволяло положение, и увидела его.       Том Риддл стоял в нескольких шагах от неё, и в тусклом, дрожащем свете люмоса, исходящем от его палочки, он казался почти дьявольским: высокий, худой, с таким свойством лица, позволяющем ему всегда выглядеть так, словно он — здешний король, наблюдающий за своими подданным с чувством максимального презрения, высокомерия и снисходительности. Его одежда была на удивление в порядке; мантия чистая, без единого пятна, будто он не бегал, не прятался, не боролся, а просто прогуливался по коридору, наслаждаясь вечером. На его шее всё ещё висел значок жертвы, но на его запястье, перекинутом через руку, болтался браслет охотника.       Он остановился перед ней, приподнял голову и посмотрел на неё без любопытства, с каким то постным безразличием. Его лицо было спокойным, почти скучающим, как у человека, который зашёл в комнату и увидел что-то, чего вообще не ожидал и это стало не радостью, а поводом для разочарования.       — Мисс Блэк. Отдыхаете?       Аверилл моргнула. Слёзы, которые текли по её лицу всё это время, вдруг перестали, как будто страх и ужас, которые их вызывали, уступили место чему-то другому, более непонятному. Она смотрела на него сверху вниз — единственное преимущество её положения, — и чувствовала, как внутри неё, где-то глубоко, начинает закипать что-то, что она не могла назвать. Не гнев, не злость, а что-то другое. Стыд. Унижение. Желание провалиться сквозь землю, стать невидимой, исчезнуть, раствориться в этом проклятом подземелье, лишь бы он не видел её такой — мокрой, грязной, с мокрым лицом, висящей вниз головой.       — Мистер Риддл, — сказала она, и её голос был сиплым, срывающимся. Растерянным.       Он сделал шаг ближе. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение хищника.       — Приношу свои искренние извинения за то, что вы попали в мою небольшую ловушку, — сказал он сожалеющим тоном, таким… пугающе искренним. — Я не ожидал, что это будете вы. Вы же знаете, как я хорошо к вам отношусь.       Она почувствовала, как стыд закипает в груди… с-сука, горячий, почти обжигающий, как тот самый страх, который она чувствовала, когда слизняки ползли по её телу, но теперь вместо слизняков уродливые пятна расползались по её лицу и шее. Она прикусила дрожащую губу, пытаясь сдержать слёзы, которые снова подступили к глазам, но не могла: они уже текли, смешиваясь с потом и грязью на её щеках, оставляя на них мокрые, блестящие следы.       — Позвольте, мисс, — сказал он учтиво, будто он предлагал ей чай, а не снимал с верёвки, на которой сам же и подвесил.       Он достал небольшой тонкий, с узким лезвием ножик и одним точным, быстрым движением перерезал верёвку. Аверилл упала снова. Больно, без звука, всем телом впечатавшись в мокрый пол, чувствуя, как мёртвые слизняки раздавливаются под её весом, оставляя на мантии влажные, отвратительные пятна. Она не успела даже вскрикнуть, только вздохнула с вселенским отчаянием.       Риддл довольно ухмыльнулся. Не широко, не явно, а просто уголками губ, слегка, почти незаметно. Маленькая, личная шалость, которую он позволил себе, потому что знал, что она не видит, не сможет ответить.       — До окончания игры осталось менее часа, — сказал он, и его голос напомнил ей тон голоса Далии, когда она говорила с ней. Но Риддл говорил с какой-то по особенному проникновенной ласковой, почти сюсюкающей интонацией. — Досадно, что вам так и не удалось получить ни одного значка, мисс Блэк. Досадно.       Он подошёл к ней, и его руки бесцеремонно скользнули под её подмышки, поднимая на ноги. Она почувствовала, как его ладони касаются её груди почти небрежно, как будто она была не человеком, а просто предметом, который нужно поставить в вертикальное положение. Он провёл ладонями по её телу, по животу, по бёдрам, оставляя на мокрой, грязной мантии тёплые, сухие следы, и она не могла даже отшатнуться: ноги не слушались, колени подкашивались, и Аверилл стояла только потому, что он держал её.       Она не смотрела на стоящего сзади Риддла. Остаточные страх и стыд смешивались в её груди, создавая новое чувство, тупое, пульсирующее, невыносимое. Аверилл ничего не соображала. Мысли были разрозненными, как осколки разбитого зеркала, и она не могла собрать их воедино. Она смотрела на часы на своём запястье — на браслет охотника, который всё ещё мерцал тусклым, серебристым светом, — и видела цифры. 37 минут. Она моргнула и не поверила своим глазам. Как? Как она могла потратить два с половиной часа? Что она делала всё это время? Где она была? Что с ней случилось?       Том Риддл вытянул руку, и из его бледной ладони, словно из пустоты, скользнул вниз значок жертвы, озаривший вытянувшееся лицо Аверилл. Он качнулся в воздухе, как маятник, как обещание, как та самая, хрупкая ниточка, которая могла либо спасти, либо окончательно запутать. Аверилл смотрела на него, чувствуя, как в груди что-то сжимается.       «Ты — позор для фамилии».       — Библиотека Хогвартса, безусловно, очень неплоха, — начал он, и его голос был мягким, вкрадчивым, слова таяли в воздухе. — Но хороших заклинаний и советов для первокурсников там маловато. Мне кажется, в семейной библиотеке Блэк найдется куда больше достойных экземпляров.       Он прижался к ней сзади ближе, как кот, который подкрадывается к добыче, но делает это с такой грацией, что добыча даже не думает убегать. Он опустил подбородок на её плечо легко, почти невесомо, и она почувствовала его дыхание на своей шее, тёплое, чуть сбивчивое, как у человека, который говорит правду, даже если эта правда — всего лишь хорошо продуманная ложь. Его глаза оказались сбоку от неё, и он смотрел снизу вверх чарующим взором, с детской беззащитностью, которая делала его похожим на малыша, просящего сладости. Только этот малыш умел быть опасным.       Аверилл смотрела на него. На этот значок, который висел в его руке. На часы на её запястье, которые отсчитывали последние минуты. На его такие ясные, такие открытые, такие умоляющие глазки.       «… тебе повезло родиться в моей семье».       Она отвела взгляд. Посмотрела на значок, который мог дать ей шанс стать победительницей, а не проигравшей. Смогла бы она сама?       «Ты — никто по сравнению со мной».       — Библиотека семейства Блэк, — все таки начала Аверилл с вернувшимся, родным холодком в голосе, — действительно располагает большим количеством интересных книг.       Она взяла значок из его руки.