First move.

      В полицейском участке редко бывает тихо, зачастую там царит привычный говор хриплых мужских голосов, цок клавиатуры и за редким исключением доносящиеся из комнаты переговоров отголоски обрывчатых фраз, смешанные с мускусом тел и дешевого парфюма работников. А еще там царит атмосфера стаи, прайда, чего-то определенно животного, граничащего с инстинктами, что висит в самой сущности атмосферы.       Здесь некогда бредить темной романтикой хранителя правопорядка, будь готов совестливо исполнять поставленную иерархию, а еще не быть слишком громким, иначе, кажется, по животному закону проявишь желание занять место вожака, а на такое метят только матерые особи, не так ли, малышка? Стоило главному следователю войти в кабинет, как ее тело в одночасье сжимается, Каэдэ знает, что каждой своей клеточкой тела обязана старшему за свой потертый компьютерный стул, впивающийся в костлявое бедро; за должность помощника главного следователя, на которое ой как облизываются выпускники полицейской академии; за саму возможность существования, черт его дери.       А еще она знает, что, когда заходит господин Танака, стоит плевать на их формальное родство, следует вставать точно нашкодивший школьник, опускать голову, не смотря в глаза, иначе почувствуется пренебрежение, и немедленно приветствовать:       — Доброе утро, господин Танака, — Невысокий мужчина стойко, не кинув и взгляда на работницу, проходит к своему столу, который располагается напротив большого окна, так что ни один лучик не падает на помощницу, напоминая, что она в его тени; девушка жмет пухлые губы в тонкую линию, чувствуя, как капелька пота пробегает по виску, скатываясь в изгиб шеи, — Желаете кофе?       Выучено так, что от зубов отскакивает. На такое мужчина останавливается у угла стола, разминает плечи пухлыми ладошками, исполосанными шрамами, но, пожалуй, не такими, какие зарабатывают доблестные воины закона, а скорее те, которые вспоминаешь во время утреннего отходняка с единственными вопросом, кружащем в голове: «Какого черта голова раскалывается после вечерних банок пива?». Но перед коллегами вряд ли сочтешь уместным раскрывать тайну происхождения того, что они мысленно считают заслуженными признаками профессионализма. А серая мышка-падчерица только и может, что большими карими глазами-блюдцами таращиться, так что можно спокойно выдохнуть, отрезать сухое «да» на вопрос и расположиться в лучах теплого Солнца, неряшливо пролистнуть какой-то отчет и прикрыть веки, зная, что вот-вот нагрянет знакомый-офицер, не расценивающий за наглость предложить спуститься в курилку.       Девушка бесшумно встает с места, подходит к двери, где находится капсульная кофемашина и спешно включает ее, подставляя излюбленную кружку следователя, зная, что тот из-под век наблюдает за ней. Как и всегда. Как и дома. Во рту у нее становится кисло и по привычке начинает кусать нижнюю пухлую губку в попытке справиться с нарастающей тревогой. Каэдэ до сих пор перестает дышать каждый раз при воспоминании о том, как одним вечером решила поискать на верхней части шкафа старые игрушки, что связала ей покойная матушка, отодвинув пыльные коробки, обнаружила в одной из них отверстие, из которой на нее блестел объектив небольшой камеры. И вместо того, чтобы сделать с этим что-то, она просто поставила на место коробку, постаравшись воссоздать то, что лежало там годами и одним незримым для нее глазом наблюдало за каждым ее действием.       Каэдэ даже не сказала ничего, когда отчим подошел к ней на кухне тем же вечером, как бы невзначай открыл холодильник, другой рукой ослабляя галстук, и завел будто бы совершенно обыденный диалог:       — Что это ты искала там?       Конечно, даже не посмотрит на нее, а она лишь вздрогнет всем телом, желая распустить комок напряжения и закричать что-то про личное пространство и то, что она расскажет все… полиции? Сотрудник полиции расскажет о вышестоящем сотруднике, являющемся по совместительству ее отчимом, что тот следит за ней в его же доме. А те, кто будут выслушивать ее, посмеются, отшутятся, спросят не совсем ли она в мечтах залеталась, а если там будет сержант Ямамото, то будет совсем плохо. Это близкий друг господина Танаки, которые не упустит возможности воспользоваться ее смятением, может, состроит сочувствующую гримасу, а после обнимет рукой, пододвинет к тонкой, старческой, но не менее сильной фигуре и начнет шептать ужасные вещи прямо как тогда, когда на очередном вечернем собрании них дома главный следователь уснул на столе, перебрав с выпивкой, а сержант, зашел к ней и начал задавать сначала вроде заботливые, перерастающие в безумно странные вопросы. «Так ты девственница, да? Совсем-совсем тебя мальчики не трогали?» — усмехнулся, недвусмысленно провел по ее голени ладонью, а после ушел, оставив с блевотно-тяжелым ощущением в груди.       — Ничего, — она даже перестала резать овощи, ее зрачки сузились, зная, что так наведет на себя еще больше подозрений, — Мамины вязаные игрушки.       — Пора завязывать с ребячеством, Каэдэ.       — Вы правы.       И вот, стоя сейчас у кофемашины, плюющей тонкие струйки горячего кофе, господин Танака сжимает челюсти, и это даже не от перманентной мигрени, вызванной то ли изрядным каждодневным психологическим напряжением, то ли регулярными попойками с коллегами. Мужчина гладит липкий лоб, морщится и выдыхает утомленно, Каэдэ, подумав на свой счет, тут же суматошно касается кружки, боясь, что вызванное недоброе настроение, связано с ней и ее неспешностью, и будет частично права. «… профиль точно Мидори» — пронесется в его голове сравнение с матерью, и взгляд его точно пройдется по мягкой линии подбородка, слегка приподнятому носику с высокой переносицей, а еще эти длинные темно-каштановые волосы, спрятанные в так давно бесящий его пучок. Сходство на лицо и это раздражало еще больше. Отец Каэдэ был не то американец, не то канадец, погибший на каньоне какой-то дико нелепой смертью даже до рождения дочери.       — Каэдэ, ты же знаешь, чья это кружка?       — Ваша, — Девушка подхватывает готовый кофе, ставит его на блюдце, кладет два пакетика сахара и тут же подносит к столу, ставя в нескольких сантиметрах от следователя.       — Нет.       Каэдэ заминается, неосознанно поднимает глаза на него, а у него в груди неприятно колет, чувствуя презрение не от падчерицы, а от самой Мидори, словно это в их первый вечер, когда они стали мужем и женой, а она, подходя тогда еще к скованному, угловатому и тощему парнишке, щелкает его по носу пальцами и цедит: « Я никогда не полюблю такого слизняка как ты, даже не думай касаться меня». И ведь правда, знал же тогда, что выдают ее замуж только потому, что преклонного возраста родители ее были убиты горем, что их дочурка оказалась беременной от небогатого, погибшего иностранца и, вернув Мидори домой, быстро организовали свадьбу с ним, предлагая очень неплохие деньги на то время, обеспечив домом, машиной, а еще продвинув по карьерной лестнице, поскольку тесть был главой их отдела. Но роковая красотка знала себе цену и, пусть спустя какое-то время после рождения Каэдэ, они все-таки стали спать в одной постели и иногда между ними была интимная связь, женщина оставалась непоколебимой в своем отношении к мужу. Мидори была прекрасной женой-домработницей, в комнатах были чисто, его всегда ждал горячий ужин, теплая набранная ванна, но каждый раз она смиряла его таким взглядом, что он просто терялся, забывал о всех достижениях. Рю Танака никогда не был в ее глазах мужчиной. Это стало проблемой после смерти ее родителей, так он ощутил, что его руки полностью развязаны. И даже когда он стал ее бить, на глазах у родной дочери, Мидори ни разу не отступила, никогда не взмолив о пощаде. Каэдэ всегда рыдала на плече у матери после побоев, но та успокаивала ее, дарила вязанные игрушки, и в конце концов оставалась непреклонна: это только ее ошибка, а для ребенка будет лучше, если у них будет отец, который сможет прокормить их.       Умерла она быстро, инсульт. Когда приехала скорая, спасать было некого, и Каэдэ потеряла свою мать, узнав об этом только тогда, когда вернулась домой с вечерних дополнительных занятий. Рю даже не удосужился позвонить ей. И весь гнет перешел на нее.       — Это кружка, из которой пил твой биологический отец, твоя мать привезла ее с собой, — Господин Танака поднял ее, оглядел абстрактный серовато-белый узор, скривился, — И я пью из нее каждое утро с самых первых дней нашей совместной жизни. Знаешь, что это значит?       Каэдэ сохраняет молчание, но взгляд не опускает, и следователь чувствует, как вскипает в нем ярость, он медленно наклоняет кружку, выливая кофе на пол, не разрывая зрительного контакта. Девушка напрягается, но воспоминания о матери дарят ей силу противиться, даже горячие капли кофе, попадающие на брюки, не волнуют ее:       — Это значит, что он сдох, сдох как бродяжная шавка, а без твоей матери-стервы и ее стариков единственный, кто проливает свет на твою жизнь — это я, я держу такую бестолковую дуру у себя, еще и позволяю работать. Твой отец — я, и, позволь, раз Мидори оставила тебя на меня, значит, я не потерплю этих недовольных взглядов, неблагодарная девка! Так кто я тебе?       Господин Танака вспыливает, встает, ставит пустую кружку на стол, а выражение Каэдэ меняется, она не двигается, но брови ее сдвигаются к переносице, это все ,на что способно ее бренное тело, ведь при виде злых искорок в глазах мужчины напротив, каждый мускул становится точно каменным, и любой удар, который он нанесет, останется безответным:       — Отец. Отец, убрать?       — Да, — мужчина задевает угол стола выпирающим животом, морщится, но не подает виду, а на выходе из кабинета, оборачивается, бросая напоследок, — И еще, поедешь со мной сегодня на дело, задрала жопу просиживать в отделе, неженка херова.       Стоит двери захлопнуться, как все чары, навеянные на нее, сходят, шатенка медленно сгибает ноги в коленях, притягивая руки к лицу, чтобы тут же укусить большой палец за ноготь, впиваясь зубами в мягкую подушечка. Почему она такая слабачка?! Почему давится спертым воздухом, запахом перегара, внутренне проклиная этого монстра, но в итоге, стоя перед ним с заготовленным списком различных оскорблений, открывая рот для накопившихся за годы слов, чувствует только комок в горле и… первобытный страх? Девушка тихо всхлипывает и тут же задыхается этим глотком, убирая палец изо рта, что начинает саднить, она берет из кармана брюк платок, садится на корточки и размазывает им жидкость на полу, прохладнее, чем она была раньше, но все еще достаточно горячую, чтобы обжечь нежную кожу рук.       Не думая о последствиях, Каэдэ сжимает платок, накопивший в себе жидкость, позволяя каплям упасть на грунт пальмы, стоящей за стулом главного следователя. «Пусть попьет,» — девушка сжимает губы, она ощущает, как щипят глаза, но слез нет, как бы не хотелось рыдать, так она продолжает это бестолковое занятие, погружаясь в своим мысли. Лужа от кофе становится лишь больше. Почему она боится? Как не погляди, он — жирный ублюдок с определенными комплексами, который отыгрывается на ней за все свои нереализованные амбиции, за обиды на мать, но… Разве и ее мама не виновата? Она машет головой из стороны в сторону, видя перед глазами не замызганный ламинат, а темную пелену. Нет-нет-нет-нет, она любила ее, она помнит ее нежные ладони на своих щеках, поцелуи в мокрые дорожки от слез, ее тихий голос, но как она могла оставить ее? Как могла остаться с этим уродом вместо того, чтобы забрать ее и уйти куда-нибудь на съемную квартиру, забрав ребенка с собой? Как можно быть такой безответственной, решая рожать другого че-ло-ве-ка.       — Каэдэ, — она приходит в себя, смотрит на того, кто тормошит ее рукой за плечо, а после ее грудь сжимается второй раз за сегодняшнее утро, инспектор Ямамото, он озабоченно опускается к ней, обдувая ее своим размашистым, горячим дыханием, — Каэдэ, все хорошо?       Она испуганно отпускает платок, упавший на пол с характерным шмяком, точно ее уверенность в себе при виде полицейской формы.       — Да, простите, я разлила кофе, — Она машинально хватается за тряпку, как за спасительную веточку, пытаясь убрать из головы стойкое ощущение его сжимающейся руки на ее плече, — Надо убрать пока от… господин Танака не вернулся.       — Не торопись, что случилось? — Его морщинистое лицо, пусть и с вечной хитрой улыбкой, приближается к ее, мужчина хватает ее за оба плеча, разворачивая к себе, — Он обижает тебя.       — Нет.       Мужчина наклоняет голову с интересом, но в каждой его складочке на лице есть что-то, что кричит о том, что он еще хуже ее отчима.       — Ты вся бледная, Каэдэ, словно призрака увидела, таким юным девушкам нельзя слишком много переживать, — господин Ямамото не унимается, оглядывает ее, но слез не видит, она как всегда отрешена, но отпустить это маленькое тело он просто не может, — В свои 22 я точно не бывал таким бледным, тебе же столько сейчас?       — Да. Ее глаза смотрят то на одну его руку, то на другую, ей кажется, что ее тело готово отбросить его, но это лишь ощущение, а мужчину забавляют ее напряженные мышцы под его пальцами, он мнет их и заглядывает ей прямо в душу. — Кончай это, я уберу за тобой, мне не мерзко…       А Каэдэ мерзко, безумно, она чувствует, словно утренний чай с сэндвичем из автомата готовы вернуться обратно, но она держится и невидящим взглядом уставлена на него. Он отпускает ее, гладит поседевшие волосы, уложенные на молодежный манер, и добавляет: — Давай поговорим с тобой после работы, я не займу много времени? Пару минут. Девушка моргает длинными ресницами и просыпается из своих мыслей: — Что-то случилось? — Ну что ты! Нет, конечно, о чем ты говоришь? Просто хочу увидеть, как ты улыбаешься.       Она приподнимает верхнюю губу в отвращении, но тут же расслабляется, понимая, что это отличный повод, чтобы слинять: — Не поймите неправильно, господин Ямамото, — начинает она и натягивает кроткую дружелюбную улыбку, — На завтрак мне попался сэндвич не первой свежести, можно я отойду? — Конечно, беги скорее, я все уберу.       И он хватается за тряпку, но тут же, не привыкший к такой грязной работе, чертыхается, оглядывается в попытке найти какую-нибудь другую ткань, но Каэдэ это ни капли не волнует, она вылетает из кабинета и, здороваясь со всеми попадающимися ей на пути к уборной коллегами. Найдя заветную комнату в лабиринте коридоров, девушка подходит к раковине, обхватывает ее руками и начинает кашлять, словно что-то осело на ее горло, но во рту сухо, и она только дерет его кашлем.       Кашлянув пару раз, Каэдэ, обессилев, терзает себя взглядом, изучая жалкое бледное лицо, лишенное здорового румянца, искорок надежды в глазах — полотно, белое и пустое. Нужно вспоминать простые числа, так она придет в себя и скоротает время до того, как они выедут с отчимом на место преступления. Он никогда не вспоминает о делах раньше получаса до отъезда.

«2, 3, 5, 7, 11.»

      Первая пятерка проносится точно автоматная очередь, дальше не так сложно, но уже начинаешь прогонять числа, как бы считая. В этот момент Каэдэ обдает себя ледяным потоком воды, начиная хлестать себя по щекам, это ей нравится, она улыбается и думает о том, как здорово было бы посетить в отпуске море.

«13, 17, 19, 23, 29… 31»

      Перед 31 у нее постоянно небольшой ступор, но такая нелепая оплошность веселит ее, она чувствует, как оживает, а когда заходит женщина-офицер Мию, девушка 30-ти лет, так ей совсем становится легко, пусть и она начинает с ней не светскую беседу: — О, Каэдэ, — она торопливо закрывает телефон-раскладушку одним резким движением, каре брюнетки подпрыгивает, когда она ловким движением подходит к раковине, чтобы сполоснуть руки, перед тем, как достать помаду из того же кармана, — Ты на место преступления в кладовой бизнес-центра поедешь с отцом?       Каэдэ кивает, она, вспоминая детали происшествия, слегка щурится. Борясь с импульсивным желанием тоже сделать что-то, не имея в карманах ни помады, ни блеска для губ, она просто обхватывает себя руками: — Да, жуткое дело, ни орудия преступлений, ничего, только изуродованное тело, — Каэдэ переступает с ноги на ногу, — …только изуродованное тело. Характер повреждений не сходится с бытовым насилием.       Мию замирает на полсекунды, внимательно смотрит на неё в зеркале, ловя изменения в поведении девушки, та не стоит столбом, наоборот, движется, мыслит. — Поспорю, пусть и лицо разбито настолько, что нельзя установить личность жертвы, но порой личная обида, особенно в состоянии алкогольного опьянения, может довести и не до такого.       Каэдэ выпрямляется сама этого не замечая. Голос становится достаточно громким, искренним, заинтересованным — таким, каким она редко позволяет ему быть в присутствии старших. — Отсутствуют защитные раны на предплечьях и ладонях. Ни ссадин, ни переломов фаланг. Значит, либо жертва была обездвижена заранее, либо… — она морщит нос, подбирая формулировку, — либо не воспринимала происходящее как угрозу до самого конца. — Алкоголь? Наркотики? — Экспресс-анализ чистый. В крови — только адреналин, и то зашкаливающий, — Каэдэ на секунду замолкает, затем добавляет тише, почти с любопытством — Очень резкий скачок. Будто тело за секунду поняло, что умирает. Мию хмыкает, проводя помадой по губам, оставляя едва заметный бледно-розовый блеск. — Патологоанатом тоже сказал, что время между первым повреждением и смертью — минимальное. — Вот именно, — Каэдэ оживляется, делает шаг ближе, будто забывая о приемлемой дистанции. — А повреждения… они не хаотичные. Если быть точнее, то это один точный удар по голове, и еще один — разделивший верхнюю половину тела от нижней. Нечеловеческая сила. — И в то же время эта кладовая и подход к ней — единственная слепая зона в здании, абсурд, но работники должны знать, заказное дело, может? — осторожно замечает Мию. — Или дело рук не человека, — слишком быстро отвечает Каэдэ и тут же осекается, понимая, как это прозвучало. Но вместо смущения в ее глазах застывает немой вопрос, логическая цепочка не хочет выстраиваться, — Монстра. Мию опускает голову и выдыхает через рот. — Не первое это дело на Токио, не первый «монстр». Чем больше работаю тут, тем больше разочаровываюсь в человечестве.       Каэдэ будто этого не слышит, она вновь сама в своих мыслях: — Бывает же такое, что, пребывая в непривычном состоянии, аффекта, допустим, человек может делать вещи, которые чисто физически не смог бы сделать раньше?       Мию оборачивается к ней, облокачиваясь на раковину, раскачивая ногой взад-вперед: — Ты странная, Каэдэ, — добавляет девушка, но без зла, — Даже мне о таком в туалете не по себе говорить, сюда приходят уйти от работы, выдохнуть, а ты живешь этим, когда-нибудь ты будешь хорошим следаком.       Каэдэ кивает, и в этот момент из коридора, сквозь шум отдела, доносится голос — глухой, отдалённый, но слишком знакомый, чтобы не узнать его сразу. — Позовите помощника следователя, быстрее! Она в моём кабинете, скорее, честно, что тянуть это.       Слова проходят сквозь нее точно электрический заряд. Каэдэ не боится, она давно смирилась — только плечи едва заметно опускаются. — Я пойду, — тихо говорит она, — и спасибо вам, Мию-сан, что поговорили со мной.       Она отступает на шаг, разворачивается и выходит в коридор.       Шум отдела снова накрывает её с головой, стирая остатки тепла, а шаги становятся тише, ровнее — такими, какими и должны быть у «помощника следователя», которого зовёт отец. — Я здесь, — громко утверждает она, ускоряется, проскальзывает через мужчин перед отцом, чуть тише закрепляет, — Простите за ожидание, поедем?       Стоя на месте преступления, открывается второе дыхание у тех, кто отсиживается в углу при общем рассуждении, в конце концов, есть и такие люди, и Каэдэ следует за отцом, заходя в пустой офис, оцепленный предупреждающими лентами, но сама озирается по сторонам, впитывает каждый миллиметр. Она пытается представить, как кто-то заходит сюда и в его голове мысль: «Сегодня я совершу преступление». А ведь злоумышленник так и сделал.       Рядом с Рю и Каэдэ Танака еще несколько человек, но девушка знает, что ей не следует говорить, единственное, что разрешено — смотреть, потому она пользуется этим во всю. Тихо, только кондиционеры жужжат и скрежет от ламп, но это не мешает сфокусировать все свое внимание на двери в кладовую, где обычно всякие вещи для уборщиков и для ремонтников.       Внезапно Каэдэ замирает, перекрывая дорогу эксперту-криминалисту, который буквально врезается в нее. — Каэдэ, черт бы тебя побрал, не стой под ногами, — Следователь Танака, дергает ее назад, та чуть не падает, но болезненно бьется об дверь спиной, а мужчина за ней нервно цокает, заходя в кладовую. Отец окидывает Каэдэ пренебрежительным взглядом и заходит на место, где раньше лежало тело. Девушка знает, что дома ей достанется, но ее сердце ускоряет движение, а она буквально ощущает как за поворотом, в тени коридора, в выключенном офисе А-0 есть что-то, что не дышит, но живет, движется, точно изворачивается как червяк, будто это существо — большая собака на поводке, а она держит ее и чувствует каждое ее движение.       Околдованная этим ощущением на едва держащих ее ногах, Каэдэ медленно ступает к кабинету, стараясь из-за угла взглянуть на него, но понимает, что двери закрыты, но при приближении все ее нутро буквально вопит, жжет в ней дыру, размером с ее тревогу, крича, что там кто-то есть.       Она оборачивается, видя, что за ней никто не идет, и все же приоткрывает дверь.

Никого.

      Каэдэ облегченно выдыхает, чувствуя смущение за свою паранойю, она убирает челку с глаз, как вдруг в одно мгновение ока ее шею обхватывает ладонь, тянущаяся из угла в конце офиса, длиной примерно в два метра, она успевает поймать ртом воздух, как сразу ее поднимают в воздух, заставляя прохрипеть беззащитно и вцепиться руками в стальную, нет, буквально стальную руку. Каэдэ в панике замечает, что она начинает приближаться, притягиваться как на лифте, к мужской фигуре, его конечность сужается до тех пор, пока его рука не возвращается в приемлемое для человека состояние, а она на сумасшедшей скорости бьется коленями об пол, прикладываясь головой об его торс, но боль такая, будто это не пресс, а бетонная стена. Незнакомец оглядывает ее, но движется не его голова, шея — все тело неподвижно, а зрачки механически оглядывают открывающийся и закрывающийся почти в одну секунду рот, окаймленным чем-то мясистым, паразиту плевать, что это называется губы.       Его голова трещит, для него это сопоставимо с тем, как сужаются сосуды человека при первом его вторжении в организм, как борется иммунная система, отторгая инородное тело, но здесь эта вибрация исходит из него самого, захватившего вверх нервной системы — мозг.

«З-З….ДоОРоВая… ОСоБь..САмКААа»

      Гото вновь приподнимает над землей девушку, та едва остается в сознании, ее веки прикрываются, а попытки выбраться ослабевают. Она засыпает точно кукла, впечатывая в сознание образ мужчины с четкими скулами, уставшим взглядом. Впервые голос в голове дал о себе знать со времен его пришествия на землю.

«БОЛЬ! ОтПуСтИИИИиии»

      Рука сама выпустила шею девушки, та упала на пол, тяжело дыша, она приподнялась на локтях, теряя ориентацию в пространстве, Каэдэ пыталась нащупать пистолет, но по сути, Гото видел, как она била себя животу, бедрам, ногам, постоянно тряся головой из стороны в сторону точно слепой котенок.

«СаМКеЕ НуЖен УхоД! БОльЬ УбЬЕт ПоТОМстВо»

      Разумное существо проявляет интерес, так и паразитический симбиоз внутри Гото, изучал всеми рецепторами существо перед ними — стало быть, самку, более того, представляющую интерес для его потомства. Голос ошибаться не мог, значит, этот организм может вынести ему крепкое потомство, что для системы человек+паразит та еще задача: всегда есть риск того, что кто-то кого-то поглотит. Хоть и выжившее потомство имеет шанс перебрать усовершенствованный генофонд, а в лучшем случае усиленный иммунитет к некоторым видам токсинов и тепловому поражению, все равно ряд проблем не уменьшался:       Если паразит-мужчина оплодотворит человеческую самку (стоит отметить, даже зараженную паразитом, но, допустим, более слабым), то плод может поглотить все жизненные соки, убив мать, но и сам не дорастет до своего собственного рождения, погибнув как тухлое яйцо в сломанном инкубаторе, а если паразит-женщина (либо у нее более сильный паразит), то плод может быть воспринят ее иммунной системой как угроза. И все это с учетом того, что паразиты, будучи неглупыми существами в плане размножения, подходящие к этому как к рациональному собственному усилению, подыскивали самостоятельно подходящих особей. В общем, проводили селекцию, порой противореча внутреннему голосу.       Кроме того, его тянуло сюда, он приближался с целью убийства другого паразита, раз уж так вышло, что Гото находился рядом. Сигнал был такой же, как у слабого паразита, но все же иной, и теперь паразит понимал, сев рядом со все еще пытающейся прийти в себя Каэдэ, что это скорее был не сигнал, отслеживающий местоположение, а точно кричащий маяк для паразитов, подходящих для размножения. — Это брачные игры? Люди так показывают свою готовность к спариванию? — Мужчина сымитировал ее движения, хлопая себя по прессу через белую рубашку, от этого девушка рванула вверх, голос этого человека отражался эхом у нее в голове, словно был усилен в несколько раз, от него пробивала странная расслабляющая дрожь, — У вас все еще выражено репродуктивное поведение. Человечество еще более жалко, чем я предполагал.       Стоя на двух слегка подсогнутых ногах, она качалась из стороны в сторону, словно кислород опьянял ее, Каэдэ наконец ухватила пистолет и направила на мужчину. Тот не проявил ни интереса, ни страха, ни одной из эмоций. Его тонкие губы приоткрываются, но голос, низкий и томный, заставляет ее ощутить табун мурашек по спине, а также странное тепло ниже живота: — Что вы тут делаете?! Вы обязаны ответить, иначе я имею право задержать вас, — Каэдэ наставила на него дуло пистолета, говоря достаточно громко, она надеялась, что ее услышат через весь коридор, в конце концов они же наверняка увидели ее пропажу или услышали звук удара?!       Мужчина сделал несколько шагов вперед, его ладонь обхватила пистолет с такой скоростью, что Каэдэ не смогла заметить этого, ей казалось, что сердце выпрыгнет у нее из грудной клетки, когда единственное оружие оказалось у него в руке, и он приподнес его к лицу, обнюхав: — Пистолет не очень опасен для меня, мое тело состоит из нескольких паразитов, их реакция совершенна, я не пропущу ни пули, — внезапно он зажал пистолет в руке, направляя его уже на Каэдэ, — Но для тебя да. Постой, ты же специально ведешь себя так, чтобы усилить выделение адреналина. В стрессовой ситуации самки человека имеет больший шанс забеременеть, не так ли? Ладно, ваши устаревшие паттерны поведения могут быть полезны.       Каэдэ хотела закричать, но слова паразит заставило ее поперхнуться, она округлила глаза, делая еще несколько шагов назад: — Паразитов..? Вы больны… — Человеческая особь, чьим телом я завладел, наверное, болен, но разговариваю с тобой сейчас я, паразит.

Чушь, чушь, чушь, чушь!

— Глупость! — Крик оказался намного громче, так как ее дыхание восстановилось, Каэдэ понимает, что происходящее здесь не поддается никакому объяснению, но все может крыться в ее психологическом состоянии. Одно было понятно: виновник в помещении, — Сейчас полицейские и узнают, кто ты…       Не успев договорить, Каэдэ отдергивается, ощутив на своей щеке жаркий язык мужчины, неестественно длинный, он оставляет дорожку из слюны от линии подбородка до виска, но не исчезает, мужчина ответно притягивает ее за талию, сжимает ее у ушей за челюсти с не опасным, но значительным усилием, отчего ее рот мгновенно открывается, а язык погружается глубоко внутрь. Она вновь забывает, как дышать, так как тело мужчины изгибается над ней точно роковая воля богов, скрепляя их тела непозволительно близко, а язык пробирается глубоко в горло, изучая ее изнутри и затрудняя дыхание, он сдавливает руками ее ближе к себе, держа за поясницу: «Он не человек». — Менструальная фаза только началась, значит, мне следует дождаться овуляторной? — Он отстраняется, язык вновь уменьшается, но на нем все то же безразличное лицо, а ладони держат ее рядом, — Это наиболее благоприятное время для зачатия. — Есть то, в чем ты ошибся, и в чем абсолютно прав. Догадаешься? — Она приподнимает одну бровь, не уходя, на ее губах появляется надменная улыбка, которая никак не сочетается с этими круглыми, доверчивыми глазами, в которых горит странный огонек.

Давай, тварь, угадай, пока я тяну время!

      Гото медлит, она видит, как шевелятся впалые щеки, движется язык во рту, видимо, пытаясь собрать остатки слюны или чего он там у нее забрал, чтобы сделать анализ. Поверить трудно, что этот мужчина, с таким аристократичным профилем населен целым семейством паразитов, по его же словам! — Менструальная фаза, не может быть ошибок. — Конечно, ты прав, из меня сейчас идет кровь, но вот и из тебя тоже, — на последних словах в его бок врезается небольшое лезвие походного ножа, что вытащила она еще до пистолета и запрятала в рукаве куртки, паразит опускает голову на удар под ребра, но в этот момент со стороны коридора доносится недовольное бормотание ее коллег и отчима и, боже, как же она рада сейчас этим надоедливым голосам, победоносно вводит она нож глубже в бок мужчины, но тот начинает странно содрогаться и из его рта доносятся неторопливые, клокочущие звуки: —Кха..Па..Ха-ха…Кха Смеется? Он поднимает лицо, его мимические мускулы имитирующе, совсем неискренне напрягаются, но взгляд остается холодным, бездушевным. Каэдэ сжимает зубы так, что стирается эмаль зубов, да что ты такое? — Ты — клоп, — произносит он с привычным ритмом и спокойствием, но он оголяет ряд ровных, белых зубов как собака, скалящая клыками — Только клопы наносят раны, чтобы потом ввести в гемолимфу семя. Шаги совсем рядом, поторопитесь вы уже наконец! Каэдэ оборачивается на дверь, но там видны лишь тени. — Клоп, — она чувствует, как центр тяжести смещается, и она полностью опускается на одну его руку, помощница следователя оборачивается и так и застывает от необъяснимого страха и в то же время невиданного природного явления, — У меня тоже есть такая вещь, как у тебя.       Левая, свободная рука развивается точно подземные линии грибного мицелия, но в расширенной, удлиненной руке на конце, где должно быть соединение запястья и ладони сияет блестящее на солнце лезвие, до того острое, что в подлинности его не стоит сомневаться. — Каэдэ! — полный мужчина врывается в кабинет, на лице у него испарина, видя на полу лежащую дочь, он одновременно успокаивается, но тут же вскакивает, разводя руками в отчаянном гневе, —Ты негодяйка, ни на что негодная дочь! Уходишь во время серьезного расследования и… И как бы не было слабо зрение старой, охотничьей собаки, с отупленным нюхом, но она все еще будет оборачиваться на вой и почувствует волка.       Он цепляется взглядом за окровавленный нож в руке у Каэдэ, а после на лежащий поодаль еще крутящийся от падения пистолет. Девушка встает, протягивает нож и произносит: — Здесь днк преступника, он был тут, и мне пришлось вступить в бой, в ходе которого я потеряла его, господин Танака, — Она смотрит ему в глаза, а мужчина открывает недоуменно рот, как и подошедшие сотрудники, — Нам срочно нужно в участок, я дам показания.       Не нужно долгих разъяснений, чтобы сказать, что Каэдэ Танака, помощник главного следователя, не уточняла часть истории про паразитов и их состоявшийся диалог, минуя любые ямы в виде упоминания тем зачатия. Она рассказала о мужчине, средних лет, ростом примерно метр восемьдесят – метр девяносто (навскидку, Каэдэ сама была метр семьдесят), скорее атлетического телосложения, с явно выраженными синяками под глазами, скулистым лице, уставшем взгляде и зачесанных назад темных волосах. Белая рубашка, черные брюки. Тот затащил ее в кабинет А-0, начал душить (синяки на шее остались в качестве доказательства), а после ее сопротивлений отобрал пистолет, она вколола нож в его бок, отчего тот скрылся с места преступления, выпрыгнув с окна. И она второй раз благодарит Господа за то, что тот позволил кладовой и офису А-0 находиться на первом этаже, оттого эта часть истории хоть как-то вязалась с реальностью, хотя камеры ничего не показали, но кровь на ноже все же была прямой уликой.       После допроса ее освободили. На душе оставалась неприятная, давящая боль, напоминающая что-то вроде вины, сгноенной… волнением? Она так и стояла около кабинета допроса, смотря в стену, пытаясь понять, что произошло: монстр, точно монстр, но с видом человека? — Я довезу тебя до дома, Каэдэ, тебе на сегодня достаточно, — Господин Танака стоял поодаль, он чувствовал то же самое неловкое, непривычное ощущение внутри, вину ли? — Отец, — его лицо вытянулось, а Каэдэ стояла, прислонившись спиной к стене, вольно распустив волосы по плечи из неопрятного пучка, — Я в порядке, мне хочется остаться на работе.       И когда же она стала такой красивой? Высокая, наверное, в отца. Гибкая фигура, длинные ноги и карие, нет, медовые глаза, прямо как у Мидори. А та была той еще красоткой, хоть и оторвой. Рю Танака наблюдает за молодой, сильной и отнюдь не глупой девушкой, будто бы чувствуя, что нормальный отец должен был бы похвалить ее, но мнется. Он отворачивается, прыская, скрывая непонятно почему зардевшие щеки: — Потерять след? Ты должна была сразу позвать нас, мгновенно, а не своевольничать, дура, — следователь машет рукой, подзывая, — Пойдем, рабочий день окончен. Из дома ни ногой, усекла? Я узнаю, если уйдешь. Этот… Этот урод еще на свободе, а я не знаю, что он захочет сделать с тобой!       Она сначала идет за ним, но после необъяснимо догоняет, встает вровень и идет шаг в шаг, оттого Рю насупливает нос, кладет ладони в карманы куртки, а Каэдэ впервые не горбится, идя с отчимом. Инспектор Ямамото ловит их дуэт и невольно любуется преемницей Танаки, да, сегодня он приедет к ней вечером, и они поговорят, точно, поговорят.       В машине пахнет какой-то вонючкой не то с медом и имбирем, не то с запахом распространенного средства для мытья посуды. Каэдэ терпеть не может этот аромат, но сегодня ей не так сильно хочется заткнуть нос, она просто садится на заднее сидение и, прячась по привычке из вида отчима, старается сесть ближе к окну. — Ты дура.       На секунду она думает, что ей показалось. Сегодня она вроде… не делала чего-то плохого? Каэдэ чувствует подходящий к горлу комок, опять этот страх. — Бездарная, самодовольная идиотка, — Рю Танака сжимает руль старой тойоты, купленной еще при матери Каэдэ, — Думаешь, что можно просто так плевать на правила самообороны и идти на рожон, он бы убил тебя, то есть ты своей пустой башкой даже не представляешь, что он размазал мужчину как лепешку, а с тобой он посюсюкался и исчез, думаешь, я поверил?       Она ближе пододвигается к двери автомобиля, они еще не едут, она хочет сбежать, открыть дверь, но мышцы предательски столбенеют. Рю поворачивается к ней, она смотрит, точно загнанный ягненок, на него. Мужчина еще раз вспыхивает, он хватает ее за воротник рубашки, притягивает к себе: — Я повторяю тебе, ты не герой, ты пустое место!       И в этот момент его ладонь падает с хлопком ей на щеку, она морщится, и одинокая слезинка пробегает по ее щеке. Как давно она не плакала? — Не надо!       Вскрикивает Каэдэ, точно ребенок отстраняется, прячет за ладонями лицо, а Рю замолкает, возвращается на место, пристегивает ремень. И облегченно выдыхает, поворачивая ключ зажигания, слыша слабое шмыгание носом позади. — Не выходи из дома.       Он едет, все как обычно, на его сидении напуганный, загнанный, неродной ребенок от безответственной жены, но… Но сегодня это особенно гадко осознавать: «Какой я урод».       Когда она выходит, торопливо забегая в дом, он еще несколько минут смотрит на захлопнувшуюся дверь, трет подбородок, отмечая наклюнувшуюся щетину, и уезжает, понимая, что только так она будет под защитой, под его опекой. Пусть и с вечной ненавистью в сердце, но в безопасности.       Каэдэ, лишенная каких-либо чувств, упала на стал на кухне, окидывая взглядом весьма просторную кухню, объединенную со столовой, в деревянном стиле. Ее живот болел, хотелось есть, но в то же время внутри все кругом переворачивается. Она вновь кусает себя за большой палец, пытаясь болью отрезвить сознание.       Как она зла! Это буквально все, что у нее есть в жизни — работа, еще с раннего подросткового возраста девушка зачитывалась книгами по криминалистике, наверное, все же ребенку хотелось получить одобрение от деспотичного, отстраненного родителя, но нет! Сначала отчим смеялся, после злился, отчитывал ее, не видя, что помимо элементарного желания получить одобрения, Каэдэ стала бредить желанием справедливости и, окончив школу, без труда попала в полицейскую академию. Быть может, то было стремление избавить мир от таких людей, как отчим и его друзья, забывающихся в алкоголе, но так или иначе, убежденности ей хватало даже тогда, когда господин Танака решил дать ей урок самообороны. Окончившийся ее перелом руки.       Она продолжила занятия, как только восстановилась, с удвоенным усилием. На зло. Это была личная месть.       Но все шло наперекосяк с самого момента, когда она попала в отдел господина Танаки, она стала тенью и то, что казалось ей, возможностью стать лучше, стало почти офисной работой под стойким надзором главы семейства.       Оставшееся время до прихода отчима Каэдэ провела как в тумане: открывала книги, тут же закрывала; начинала убираться, брала в руки вещи, долго зависала, а после, будто бы забыв, что безделие карается не только выговором, села на диван, включила телевизор и на беззвучном листала каналы по кругу, пока не уснула. — Каэдэ! Выйди! — скрипучий, низкий голос, принадлежавший господину Танака, молниеносно выводит девушку из дрема. Она встает за секунду, чуть не ли не падая, несется к двери, где уже стоит отчим, выпячивая недовольно губы, — Господин Ямамото ждет тебя.       На крыльце стоял тот самый инспектор Ямамото, Каэдэ выглянула за мужчину, встречаясь взглядами с еще более возрастным мужчиной, который тут же поднял руку в жесте приветствия и едва заметно поклонился. — Могу ли я на пару минут пригласить тебя на прогулку, Каэдэ?       Ответ очевиден, все еще будучи в рабочей форме, девушка едва заметно кивает, наспех завязывает по привычке хвост и, позволив господину Ямамото помочь ей, садится в черный Ниссан на переднее сидение.       Господин Танака машет коллеге, закрывает дверь, садится на пол, не снимая обуви, набирает какой-то номер и ждет сквозь гудки ответа.       Господин Ямамото не замолкает ни на минуту, то говорит, что ей так чудесны распущенные волосы, то переключается на работу, хвалит ее, ее покорность, то про то, что где-то неподалеку открывается замечательное кафе. Намытый до блеска кроссовер бороздит вечерний туман, а Каэдэ старается слушать, хотя нить повествования постоянно теряется. — Так что ты думаешь, Каэдэ, обо мне? — внезапно господин Ямамото останавливается вдоль тротуара. — Простите? — Девушка сжимает себя за ногу, нахмуриваясь, пытаясь выдавить улыбку, — Вы хороший, добросовестный инспектор. — Нет, — он давится нервным смешком, делает странное движение рукой, и поворачивается к ней, — Обо мне как о мужчине.       Последнее слово Каэдэ не слышит, она ощущает, как странная цепочка вновь тянется у нее из спины, и она чувствует, как нечто страшное находится в нескольких милях от них. Она округляет глаза, все же имитируя смущенную улыбку, хотя перед глазами стоит образ мужчины с бизнес-центра: — Я не думаю о таком. — Вы так непорочны, как господин Танака смог сохранить такой нетронутый, неискушенный цветок? — Мужчина улыбается, опуская взгляд на ее ноги, а Каэдэ думает о том, как он похож на сморщенную жабу, — Вы мне давно нравитесь, я не глубокий романтик, потому скажу прямо… Вы выйдете за меня? — Подож…       Он прерывает ее шипением, прикладывая к своим губам указательный палец, и добавляет: — Не торопитесь с ответом, для Вас я слишком стар, но все равно, подумайте о том, что в моей крови недостаточно сил для серьезных оплошностей, больших вечеринок и чего-то оскверняющего честь моей милой жены, но вполне достаточно для подвигов для нее, — Он разворачивается, — Твой отец дал согласие, потому все зависит от твоего ответа.       Но остановить Каэдэ хотела не для того, чтобы осудить, телом она здесь, но душой прослеживает путь того клубка энергии, чувствуя неладное. Это что-то у нее дома, и прямо сейчас оборвалась нить. Все поплыло. Тихо и пусто, оттого Каэдэ теперь не напряжена, она в отчаянии. — Отвезите меня домой, пожалуйста, — произносит Каэдэ, глядя на дрожащие ладони, — Мне нужно подумать. Все не будет как прежде.       За пятнадцать минут они доезжают до дома, Каэдэ наспех прощается и буквально сбегает в дом, открывает дверь и видит то, отчего кровь стынет в жилах, а виски начинает колоть.       Комната погружена в мрак, горит только электронное табло на плите, а посреди, издавая легкие сопящие звуки подрагивает как студень что-то.       Кровь, большая, темная лужа крови, в которой лежит изрубленное глубокими, звериными ранами тело господина Танаки, ее отчима, ее голова идет кругом, она прижимается к стене и скатывается на пол, тяжело дыша.       — Знаешь, какие были его последние слова? — Каэдэ замирает, не смея повернуться, но чувствуя, как к ней осторожно подходят, — Не убивайте мою дочь. Но ты ему не дочь, странно, не понимаю людей. Хочешь ударить его?       Мужчина хватает ее за подбородок и поворачивает на себя: — Он сделал тебе больно, а тебе нельзя делать больно, даже мне, — строгое лицо паразита не меняется даже сейчас, когда на его одежде капли крови, которая еще час назад была в живом организме, — Ты избрана мной. — Каэдэ, ты забыла свой телефон….       Господин Ямамото застывает на месте, но не успевает он закричать или осознать, что в центре комнаты труп его друга, как преобразованная рука паразита отрезает ему голову, и она падает, как массивный шар для боулинга, на пол, подкатываясь почти к ним. Следом за ним безвольной куклой падает тело, но Каэдэ этого не помнит, она видит лишь густой черный туман, охватывающий ее, и запоминает, что незнакомец проводит большим пальцем по ее губам, как-то зловеще ухмыляясь: — Губы, значит… Она теряет сознание. — …человеческим самкам нравится, — мужская фигура склоняется над ослабевшим женским телом, приближая свое лицо к ее, рассматривая, как поразительно нежна ее кожа, — когда их оберегают?