Глава 3. Сладкий яд

Солнечный свет был не таким, как в его квартире. Он не резал глаза, а мягко обволакивал, пахнущий свежескошенной травой и домашней выпечкой. Нолан стоял перед белой дверью аккуратного частного дома. Сердце в груди билось ровно и легко, без привычной свинцовой тяжести. ​Он толкнул дверь. Скрип был уютным, домашним. На кухне, залитой золотистым светом, стояла женщина. Её каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, а на талии завязан фартук в мелкий цветочек. Она что-то напевала себе под нос, помешивая деревянной ложкой в дымящейся кастрюле. ​— Мама? — голос Нолана дрогнул. ​Женщина обернулась. Её лицо было гладким, живым, без той мертвенной бледности, что преследовала его в зеркалах. Она улыбнулась так тепло, что у Нолана перехватило дыхание. ​— Мама, ты жива! — он бросился к ней, обхватывая руками, вжимаясь лицом в её плечо. От неё пахло лавандовым мылом и ванилью. — Ты здесь, ты по-настоящему здесь! ​— Глупенький, конечно, я жива, — она рассмеялась, похлопав его по спине. — Я же тебя еще переживу, горе ты моё. Ну всё, всё, задохнусь же! Иди за стол, ужин почти готов. Тебе нужно расти, совсем исхудал. ​Нолан сел на стул, не в силах отвести от неё глаз. Мать поставила перед ним тарелку с его любимой запеканкой — с той самой румяной корочкой, которую умела делать только она. — Кушай, сынок, — ласково сказала она, поправляя ему челку. ​В этот момент в дверь коротко постучали. На пороге появился парень. Его джинсовка была чистой, а лицо — сияющим и здоровым. — Здравствуйте, миссис Ван де Камп! — весело крикнул он. — Я заберу вашего сына на пару часов? Нам нужно кое-что обсудить. ​— О, Чес! Конечно, забирай. Только не уходите далеко, — мама погрозила пальцем. — Как только позову — сразу домой. ​Нолан медленно поднялся. Мир казался невозможным, ослепительным. Он вышел в коридор и, не сдержавшись, сгреб друга в охапку. — Чес… ты живой… — выдохнул он в плечо друга. ​— Охо-хо! — Чес со смехом отстранился, недоуменно глядя на Нолана. — Ну ты даешь, чувак! Так соскучился? Мы же только вчера виделись. ​— Ты живой, — повторил Нолан, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы радости. — Ты не умер… ​— С чего бы мне умирать? — Чес хлопнул его по плечу. — Не усну же я за одну ночь насовсем! Пошли скорее, там ребята ждут. ​Они вышли на улицу, и Нолан чувствовал подошвами мягкую землю, а кожей — теплое дыхание ветра. Но вдруг… в этот идеальный мир вклинился чужой звук. Далекий, как шелест сухих листьев. ​«Нолан…» ​Голос был тихим, но он шел не снаружи, а откуда-то из-под черепа. С каждым шагом он становился громче, тяжелее. ​«Ты же знаешь, что это нереально, Нолан». ​Нолан вздрогнул и остановился. Чес обернулся, нахмурившись: — Эй, ты чего? Испугался чего-то? ​«Хватит фантазировать», — голос теперь гремел, как железо по стеклу. — «Они мертвы. Прими это, как бы ни было горько. Посмотри на себя… Ты безнадежен. Посмотри, какой ты жалкий». ​В одно мгновение солнце померкло. Краски начали вымываться из мира, оставляя серый пепел. Лицо Чеса вдруг стало плоским, задрожало и исчезло, как помеха на экране телевизора. ​Нолан моргнул, и вместо солнечной улицы он оказался в тесном, вонючем гараже. Под ногами была не трава, а холодный бетон, залитый маслом. Прямо перед ним на земле лежало тело Чеса — бледное, застывшее, с остекленевшим взглядом. ​— Нет… нет! — закричал Нолан. ​Он почувствовал чье-то присутствие за спиной. Он медленно обернулся. Там стояла мать. Но это была не та женщина с кухни. Её кожа свисала серыми лоскутами, пустые глазницы светились безумием, а вместо губ была застывшая гримаса боли. ​— ОЧНИСЬ! — выкрикнула она, и её челюсть неестественно хрустнула. ​Нолан вскрикнул и распахнул глаза. ​Его подбрасывало на месте. Кто-то сильно тряс его за плечи, пытаясь привести в чувство. — Нолан! Нолан, просыпайся! Да что с тобой такое?! ​Перед глазами всё плыло. Он был в своей квартире, на полу. Над ним склонилась девушка с короткой стрижкой и встревоженными глазами. Его кузина, Эна. ​— Эна?.. — прохрипел он. Его тело колотила крупная дрожь. ​— Слава богу, — она выдохнула, отпуская его плечи. — Ты так кричал, что я чуть дверь не вынесла. Опять галлюцинации? Опять они тебе снились? ​Эна была единственной из семьи, кто не отвернулся от него окончательно. Она знала его диагноз, знала его демонов. Она помогла ему сесть на стул и достала из сумки аптечку. ​— Посмотри на свои руки, — со вздохом сказала она, доставая пинцет и спирт. — Ты всё зеркало в себя вогнал. ​Она начала осторожно вытягивать мелкие осколки из его израненных костяшек. Спирт немилосердно щипал, возвращая Нолана в реальность. Каждый рывок пинцета сопровождался острой болью, но Нолан молчал. Эта боль была доказательством того, что он всё еще здесь, в этом сером, ненавистном мире, где его друзья гниют в земле, а мама никогда больше не приготовит ему запеканку. ​— Ты должен пить таблетки, Нолан, — тихо сказала Эна, убирая очередной окровавленный кусочек стекла. — Иначе они тебя совсем заберут. Туда, откуда нет возврата. ​Нолан посмотрел на свои руки — истерзанные, в бинтах. — А что, если я хочу там остаться, Эна? — прошептал он. — Там они были живы. ​Эна ничего не ответила, лишь крепче сжала его ладонь, продолжая свою бесконечную работу по спасению того, что осталось от её брата. Эна закончила перевязку. Её движения были быстрыми и точными, но в каждом жесте сквозило скрытое раздражение, которое она пыталась подавить. Нолан сидел на стуле, глядя в одну точку — на пятно плесени в углу потолка. Ему казалось, что это пятно медленно расползается, принимая очертания лица Чеса. ​— Ты меня вообще слышишь? — Эна с хлопком закрыла аптечку. — Я говорю, хватит нести эту чепуху про «хочу остаться там». Там — это могила, Нолан. Там — это холодная земля и галлюцинации, которые высасывают из тебя жизнь. Ты превращаешься в тень. ​— Ты не понимаешь… — прошептал он, не сводя глаз с потолка. — Там было солнце. Там пахло ванилью. Мама улыбалась. ​Эна резко встала, её стул со скрипом отъехал назад. — Хватит! — отрезала она. — Мама не улыбается. Она мертва. Чес не шутит свои дурацкие шутки. Он мертв. А ты — жив, черт бы тебя побрал! Но если ты не выйдешь из этой бетонной коробки прямо сейчас, ты сгниёшь здесь заживо. ​Она подошла к окну и одним резким движением рванула шторы. Пыльный свет ворвался в комнату, обнажая весь беспорядок: пустые бутылки, обрывки бумаги, осколки. Нолан зажмурился, прикрыв лицо забинтованной рукой. Свет казался ему физически болезненным, как удар по глазам. ​— На столе стоит нормальная еда, — Эна указала на сумку, которую принесла. — Настоящая еда, а не призрачная запеканка из твоих снов. Поешь. А потом ты пойдешь на улицу. Хотя бы до угла дома и обратно. Тебе нужен кислород, Нолан, а не этот запах гнили. ​Она подхватила свою куртку и направилась к двери. На пороге она обернулась, её взгляд немного смягчился, но голос остался твердым: — Если я завтра приду и обнаружу, что ты не выходил, я сама позвоню врачу. Я не позволю тебе убить себя в этой тишине. Понял? ​Дверь закрылась. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была какой-то другой — давящей, требовательной. ​Нолан долго сидел неподвижно. В животе ныло от голода, но еда, оставленная кузиной, вызывала лишь тошноту. Его тянуло обратно на пол, в тот серый сон, где всё было проще. Но угроза Эны вызвать врачей была реальной. Он знал, что больница — это белые стены, решетки и препараты, которые превратят его мозг в серую кашу, где не останется даже Чеса. ​Кое-как, через силу, он заставил себя подняться. Он надел старую черную худи, натянул капюшон пониже, чтобы скрыть бледное лицо, и вышел в коридор. ​Каждый шаг давался ему с трудом, будто он шел по колено в густой смоле. Подъезд казался ему бесконечным туннелем. И именно там он встретил её. ​Эмма возвращалась домой. Она шла медленно, что-то напевая себе под нос, но увидев мужскую фигуру у двери, замерла. Её глаза расширились. Нолан хотел просто пройти мимо, скрыться, раствориться в тенях, но она его узнала. ​— Нолан? — тихо позвала она. ​Он остановился, не поднимая головы. Сердце забилось чаще. Он вспомнил, как кричал на неё вчера. Вина снова полоснула по горлу. ​— Да, — выдавил он из себя. — Привет, Эмма. ​Девочка сделала робкий шаг ближе. Она уже не выглядела такой напуганной, скорее озадаченной. Её взгляд упал на его руки. Белые бинты были пропитаны пятнами свежей крови и антисептика, они выглядели жутко на фоне его темной одежды. ​— Боже, Нолан… — она всплеснула руками, забыв о своем страхе. — Что с тобой? Всё в порядке? Тебе очень больно? ​Она подошла почти вплотную, разглядывая его раны с той детской непосредственностью, которая не знает брезгливости. ​— Я… я просто разбил стакан, — соврал он, стараясь спрятать руки в карманы, но Эмма уже успела увидеть всё. ​— Ты весь дрожишь, — заметила она, заглядывая ему под капюшон. — Твоя сестра или кто это был… она ушла? Моя мама сказала, что ты болен, и мне нельзя к тебе подходить. Но ты выглядишь так, будто тебе страшно. ​Нолан посмотрел на неё. В её глазах не было того осуждения, которое он видел у Марты или Эны. В них было чистое, незамутненное любопытство и сострадание. ​— Мне не страшно, Эмма. Я просто устал, — сказал он, и это была самая честная фраза за последние месяцы. ​— А тот человек, на которого ты кричал вчера? — спросила она шепотом, оглядываясь по сторонам. — Он еще там? У тебя в квартире? ​Нолан почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не знал, что ответить. Сказать «нет» — значит соврать. Сказать «да» — значит окончательно подтвердить своё безумие. ​— Он уходит, когда я на него не смотрю, — наконец ответил он. ​Эмма серьезно кивнула, будто это было самое логичное объяснение в мире. — Знаешь, — она понизила голос до заговорщицкого шепота, — когда мне страшно в темноте, я представляю, что я — фонарик. И темнота не может меня съесть, потому что я сама — свет. Может, тебе тоже стоит попробовать? ​Нолан невольно усмехнулся. Эта горькая, сухая усмешка была первым проявлением жизни на его лице. — Боюсь, Эмма, мой фонарик давно перегорел. ​— Тогда я одолжу тебе свой! — она вдруг полезла в свой рюкзачок и вытащила оттуда маленькую пластиковую фигурку космонавта на цепочке. — Это брелок. Он светится в темноте, если нажать на шлем. Возьми. Пусть он присматривает за тобой, чтобы те… другие… не подходили близко. ​Нолан замер. Он смотрел на маленькую фигурку в своей окровавленной руке и чувствовал, как внутри что-то надламывается. Это было так просто и так нелепо, но в этот момент пластиковый космонавт казался ему ценнее всех лекарств в мире. ​— Спасибо, — искренне сказал он. ​В этот момент дверь соседней квартиры приоткрылась, и послышался строгий голос Марты: — Эмма! Ты где застряла? Заходи немедленно! ​Девочка вздрогнула, быстро кивнула Нолану и юркнула в дверь. Нолан остался один в коридоре, сжимая в руке подарок. ​Он вышел на улицу. Воздух был холодным, но он действительно помог. Нолан стоял на крыльце, глядя на проезжающие машины. И в этот момент, в отражении витрины магазина напротив, он снова увидел их. Мама и Чес стояли на другой стороне улицы. Они просто смотрели на него. Не кричали, не обвиняли. Просто ждали. ​Нолан нажал на шлем пластикового космонавта. Крошечный синий огонек вспыхнул в его ладони, и на мгновение призраки на той стороне улицы стали прозрачными, почти невидимыми.