Остатки человечности

Белые стены. Белый потолок. Белый пол, вымытый до такой стерильной чистоты, что от него хотелось отвернуться сильнее, чем от крови. Здесь ничего не было случайным. Даже мягкая кровать у стены. Даже подушка, положенная слишком заботливо для места, где забота существовала только в отчетах. Даже тонкое серое одеяло, сложенное ровным прямоугольником, будто кто-то действительно ожидал, что она подойдет, ляжет и позволит себе уснуть. Нисса не подошла. Кровать стояла слишком открыто. Слишком правильно. Слишком удобно для камер. В центре комнаты ее было видно отовсюду: сверху, сбоку, из угла под потолком, из-за зеркального стекла, в котором не отражалось ничего, кроме нее самой — маленькой фигуры в чужой белизне. Поэтому она выбрала угол. Угол был единственным местом, где мир становился хоть немного меньше. Где можно было притянуть колени к груди, упереться лбом в холодную стену и притвориться, что если не смотреть, то тебя тоже не видят. Хотя видели. Всегда. Нисса вжалась сильнее. Лоб неприятно заныл от давления, но это было хорошо. Это было настоящее. Камень. Холод. Боль, которую еще можно было опознать. Не та комната. Не стол. Не ремни. Не чужие руки в перчатках. Не голос, произносящий спокойно и бесчеловечно: — Продолжаем. Она закрыла глаза. Слева по телу снова прошла мелкая, мерзкая дрожь — не боль, нет. Что-то похожее на затекшую руку, только затекла не рука. Вся левая сторона. Плечо. Ребра. Бедро. Ладонь. Будто ее тело решило разделиться пополам, и одна половина еще оставалась живой, а вторая лежала рядом мертвым грузом, пришитая к ней неправильно. Сначала она щипала себя. Сильно. До синяков, до царапин, до злости. Проверяла ладонь, предплечье, плечо. Потом перестала. После третьей недели? Или после третьего цикла? Она уже не знала. Дни давно распались. Она перестала считать их по свету. Потом по часам. Потом по голосам за дверью. Остались только пробуждения. Пробуждение — белый потолок. Пробуждение — привкус металла во рту. Пробуждение — холодная повязка на сгибе локтя. Пробуждение — левая рука не слушается. Пробуждение — голос. Продолжаем. Время здесь не шло. Ни по часам, ни по минутам, ни по свету. Оно застряло в одном дне и каждый раз запускалось заново. Менялись только препараты. Менялось то, как именно тело будет ненавидеть себя сегодня. Иногда инъекция выключала ее сразу. Иногда не выключала вовсе. Тогда она чувствовала все. Пронзительно. Сразу. Так, что мозг не успевал придумать слов и оставлял только один приказ: беги. Но бежать было некуда. Потом начались другие опыты. Длинные. Мучительные. Там, где боль не взрывалась, а тянулась, намеренно медленно, будто кто-то хотел не результата, а ответа на вопрос. Как долго не сломается? Нисса перестала кричать на третий день. Голос сорвался. Горло стало чужим, сухим, разодранным внутри. После этого она не издала ни звука. Ни одного. Даже когда было больно. Даже когда хотелось. Даже когда тело дергалось само, а воздух рвался из легких без разрешения. Она научилась зажимать его зубами. Иногда собственное дыхание казалось слишком громким. Особенно когда за дверью появлялись шаги. Нисса задержала вдох. Тишина. Гул вентиляции. Далекое металлическое звяканье. Где-то за стеной коротко щелкнул замок — не ее двери. Дальше. Возможно, в соседнем блоке. Возможно, ей показалось. Здесь металлические звуки множились в голове, пока не становились паранойей. Или реальностью. Разницы почти не осталось. Она плотнее обхватила колени. Правая ладонь легла на левое предплечье. Ткань. Она помнила, что должна быть ткань. Грубая. Больничная. Синтетическая. Неприятная. Но под пальцами не было ничего. Не потому что ткани не было. Потому что ее левая рука не знала, что к ней прикасаются. Нисса медленно убрала ладонь. И снова уткнулась лбом в стену. Тогда она сломалась впервые. Не от боли. Не от крови. Не от игл. От того, что собственное тело перестало подтверждать ее существование. После этого она перестала отвечать. Ассистенты задавали вопросы — она не слышала. Доктор проверял реакцию — она не смотрела. Кто-то называл ее по имени — имя падало рядом, как пустой звук. Ниссы внутри не было. Только дыхание. Только угол. Только холодная стена перед лбом. В наблюдательной комнате на это смотрели иначе. Не как на страдание. Как на динамику. На снижение реакции. На возможную потерю функциональности. На риск списания материала. Один ассистент стоял у консоли, держа планшет слишком крепко. На экране бегали показатели: пульс, температура, остаточная реакция зрачков, неврологическая активность. Цифры были аккуратнее людей. Честнее. — Двигательной реакции почти нет, — проговорил он тихо, хотя микрофоны в комнате испытуемой были выключены. — На голос не реагирует. На световой раздражитель — минимально. Болевая чувствительность слева отсутствует полностью. Доктор рядом не поднял головы от отчета. — Психогенное отключение? — Частично. Но показатели стабильные. У стекла стоял мужчина в темном пиджаке. В этом месте он выглядел неправильно. Слишком собранный для лаборатории. Слишком чистый для помещения, где все вокруг пахло спиртом, пластиком и страхом. Он не носил халат. Не прятался за медицинской формой. Не притворялся врачом. Владимир Макаров смотрел на экран камеры так, будто не наблюдал за человеком. Оценивал оружие, которое еще не приняли на вооружение. — “Стабильные”, — повторил он. Ассистент напрягся. — В рамках текущей фазы. — В рамках, — спокойно сказал Макаров, не отрывая взгляда от фигуры в углу, — мертвый образец тоже стабилен. После этого никто не ответил. На экране Нисса вдруг качнулась. Едва заметно. С носка на пятку. Вперед. Назад. Ассистент замолчал на середине следующего доклада. Доктор наконец поднял глаза. Движение повторилось. Медленное, маленькое, почти детское. Не попытка встать. Не сопротивление. Не реакция на команду. Саморегуляция. Макаров чуть склонил голову. Карие глаза стали внимательнее. — Седативные готовы, — быстро сказал ассистент. — Можем ввести до приступа. Если начнется моторный срыв— Макаров поднял руку. Два пальца. Этого хватило. Ассистент осекся. Седативные отложили обратно на стол. — Нет. — Но если она повредит себе— — Она не повреждает себя, — перебил Макаров. Нисса в углу остановилась. Подняла голову. Медленно. Будто каждый сантиметр движения давался ей через вязкую воду. Лоб оторвался от стены. На коже остался бледный след давления. Она нахмурилась болезненно, щурясь левым глазом, как будто усилие могло вернуть ему нормальное зрение. Потом повернулась. Прямо к зеркальному стеклу. Не выше. Не ниже. Точно туда, где стоял он. В наблюдательной комнате стало слишком тихо. Ассистент сглотнул. Макаров не двинулся. Только пальцы на правой руке дернулись едва заметно — так мало, что любой другой списал бы это на случайность. Нисса смотрела. Одним глазом ясно. Вторым — мутно, почти пусто. Но смотрела осмысленно. Будто знала. Будто видела его сквозь стекло, камеры, белые стены, расстояние и всю их уверенность в собственной невидимости. — Интересно, — сказал Макаров. Доктор сделал шаг ближе. — Это может быть остаточная реакция на звук. Или пространственная фиксация. После депривации бывают— — Я не просил объяснения. Доктор замолчал. Нисса медленно отвернулась обратно к стене. Опустила голову. Снова стала маленькой, сжатой фигурой в углу. Но момент уже случился. И Макаров его запомнил. За дверью наблюдательной послышались шаги. В комнату вошел главный врач проекта — человек с сухим лицом и голосом, в котором давно не осталось ни жалости, ни интереса. Только процедура. — Владимир. Макаров не ответил. — Вторая стадия готова. Можно начинать сегодня. Показатели позволяют. Молчание. На мониторе Нисса снова застыла. Угол. Колени. Стена. Живой материал, которому отчаянно хотелось перестать быть видимым. Почему ты не ломаешься? — Нет, — сказал Макаров. Главный врач чуть прищурился. — Перенести? — На завтра. — Есть причина? Макаров наконец повернул голову. Медленно. Достаточно, чтобы в комнате стало холоднее без всякой связи с температурой. — Усталый организм дает грязные данные. Формулировка была безупречна. Практичная. Научная достаточно, чтобы скрыть за ней все. Она не оставляла места возражениям. Главный врач кивнул почти сразу. — Завтра. Он ушел первым. За ним ассистенты, один за другим, стараясь не задерживаться под взглядом человека, который мог одним словом превратить ошибку в приговор. Макаров остался. Один. Перед стеклом. Перед белой комнатой. Перед девочкой, которая только что посмотрела прямо на него и снова спряталась в угол. Он закрыл глаза на одну секунду. Не дольше. Когда открыл — лицо уже ничего не выражало. *** Ночью лаборатория звучала иначе. Днем она жила голосами, командами, шагами, отчетами, тележками с инструментами, коротким писком приборов. Ночью все лишнее уходило, и оставались только низкий гул вентиляции, редкие щелчки автоматики и электрическое жужжание ламп. Макаров сидел в наблюдательной комнате один. На столе перед ним лежали отчеты за неделю. Файлы, анализы, сравнительные таблицы. Показатели нейронного отклика. Сводки по выживаемости других испытуемых. Остальные заканчивались раньше. Кто-то на первой стадии. Кто-то даже до нее. Эта держалась. Слишком долго для обычного организма. Слишком тихо для человека. Слишком упрямо для того, кто должен был уже стать пустым. Он перевернул страницу. Белый лист. Черные строки. Проектная формулировка: перспективный образец. Макаров задержал взгляд на слове «перспективный» чуть дольше, чем требовалось. Потом из динамика донесся звук. Сначала он подумал, что это была помеха. Слишком тихо. Слишком неровно. Потом понял: шепот. Макаров медленно поднял глаза к монитору. Ночной режим превратил комнату в серо-зеленую клетку. В углу Нисса почти не двигалась. Только плечи дрожали — мелко, едва заметно. Она что-то бормотала. Не отчетливо. Не для них. Для себя. — Увеличить звук, — сказал он, хотя в комнате никого не было. Команда ушла в систему через ручной ввод. Помехи стали тише. Шепот ближе. Одно слово он разобрал сразу. — Засыпай… Макаров замер. Нисса сбилась. Тихо всхлипнула. Снова начала сначала — уже не песню даже, а попытку ухватиться за ритм, который был старше этой комнаты, старше игл, старше боли. Между строками она шептала что-то еще. Совсем детское. Обрывки. «Не бойся» «Считай вдохи» «Если темно — значит, можно представить…» Она путалась. Забывала слова. Возвращалась к одному и тому же, как к двери, которую не могла открыть. Макаров смотрел на экран. Долго. Потом встал. Стул почти не издал звука, когда отъехал назад. Он не вызвал охрану. Не поднял врача. Не дал команду зафиксировать приступ. Просто вышел. В коридоре было холоднее, чем в наблюдательной. Свет шел полосами — от одной лампы к другой, оставляя между ними узкие провалы тени. Макаров шел медленно. Ровно. Без спешки. Как человек, который направляется туда по делу. Как человек, который может объяснить любой свой шаг. Любопытство. Контроль. Наблюдение за нестандартной реакцией. Он мог бы выбрать любую формулировку. Любая подошла бы. У двери в блок он остановился. Не подошел к стеклу. Не открыл дверь. Даже не посмотрел внутрь через узкую панель. Только встал рядом со стеной — достаточно близко, чтобы слышать не через динамик, а напрямую. Глухо. Искаженно. Через бетон, металл, изоляцию. Шепот все равно доходил. Нисса снова сбилась на знакомом мотиве. Потом дошла до слов про потерянный рай. Макаров закрыл глаза. На этот раз дольше. В груди что-то кольнуло — резко, неприятно, почти физически. Не боль. Он давно не позволял себе таких слов. Боль предполагает признание повреждения. Это было раздражение. Сбой. Ненужная реакция организма на ненужный раздражитель. Он положил ладонь на стену. Пальцы распластались по холодной поверхности так, будто ему самому понадобилась опора. Она тоже знала эту песню. Мысль пришла без разрешения. Та, другая. С темными волосами. С усталыми руками. Яркими глазами. С голосом, который когда-то звучал в другой комнате, в другой жизни, где еще можно было ошибочно принять тишину за мир. Макаров открыл глаза. Шепот за стеной стал совсем слабым. Детским. Сломанным. Живым. Он произнес одними губами два слова из припева — без звука, без дыхания, без права существовать. И сразу оттолкнулся от стены. Резко. Будто сама поверхность обожгла ладонь. Мертвое пробудить невозможно. Так он решил давно. Все, что умерло, должно оставаться мертвым. Иначе оно начинает требовать имени. Лица. Объяснения. Он развернулся и пошел прочь. Быстрее, чем пришел. На повороте его встретил дежурный ассистент, сонный, но испуганно выпрямившийся. — Владимир? Нужны указания? Макаров остановился. Полоска света легла ему на лицо, оставив глаза в тени. — Вторую стадию перенести на вечер. Ассистент моргнул. — На вечер? Но доктор планировал утром— — Доктор будет планировать после моего разрешения. — Да. Конечно. Пауза. Макаров посмотрел в сторону блока, откуда уже почти не доносилось ничего. — Пациенту нужен сон. Ассистент поспешно кивнул, ухватившись за практическое объяснение, как за спасение. — Для чистоты показателей. Макаров медленно перевел на него взгляд. — Именно. Ассистент побледнел. — Да, конечно. Макаров пошел дальше. Тени по коридору ложились у его ног слишком ровно. *** В кабинете пахло бумагой, дорогим табаком и холодным спиртом. Бутылка водки стояла в нижнем ящике, там, где ее не видел никто лишний. Макаров достал ее без паузы, как достают не слабость, а инструмент. Граненый стакан. На три пальца. Лед. Он смотрел, как прозрачная жидкость поднимается по стеклу и преломляет свет лампы. Контроль возвращался медленно. Сначала в пальцы. Потом в дыхание. Потом в лицо. Мысль — нет. Мысль осталась. Она тоже любила эту песню. Стакан затрещал от сжатых пальцев резче, чем фраза успела оформиться дальше. Макаров не двигался. Рука оставалась сжатой еще секунду. Потом расслабилась. Опустилась на стол. Водка осталась в стакане неподвижной. В кабинете снова стало тихо. Слишком тихо. Он сел за стол. Перед ним лежали отчеты. Перспективный образец. Устойчивый организм. Нестандартная реакция. Высокая функциональность. Макаров взял ручку и аккуратно зачеркнул время начала второй стадии. Написал новое. Позже. Не из жалости. Не из слабости. Не из памяти. Для чистоты показателей. Он смотрел на эту формулировку долго. Потом закрыл папку. И еще дольше сидел в темноте, не чувствуя ничего. И одновременно — слишком многое. *** Много лет спустя Нисса проснулась от собственного шепота. Комната была другой. Не белой. Не стерильной. За окном шумела база, где кто-то смеялся слишком громко, кто-то ругался в коридоре, а где-то далеко закрылась металлическая дверь. Обычная дверь. Не та. Нисса лежала неподвижно, пока дыхание не стало ровнее. Правая рука нашла левое плечо. Сжала. Ткань была. Тепло было. Ощущения — нет. На тумбочке тихо мигнул экран телефона. В коридоре тихо прошелестела вентиляция. Показатели стабильные. Нисса медленно закрыла глаза. И почти беззвучно проговорила: — Я здесь. Спать больше не хотелось.