Мирное небо Перед Грохотом.

После череды последних событий и изнурительных миссий, Тобирама решил выдать команде Арэса «отпуск»: три дня на побережье Страны Огня, в тихой рыбацкой деревушке. Для солдат, привыкших к лесам и горам, море стало шоком. Кайто, увидев бескрайнюю водную гладь, пришёл в состояние, близкое к религиозному экстазу. – Это же… это же как огромная… лужа! – воскликнул он, ринувшись в прибой. Его представление об отдыхе на море сводилось к максимальному физическому воздействию на водную стихию. Он нырял, брызгался, пытался поймать волну и немедленно разбить её своим телом, ревел от восторга, пугая чаек и местных детей. В любое другое время, Сакура подошла бы к морю с исследовательской осторожностью. Огромное количество информации, которое можно добыть с походным набором химика, лежало прямо перед ней. Но она ограничилась графиком приливов и отливов на ближайшие сутки, поставила в зоне доступа походную аптечку и легла отдыхать под зонтиком, слушая шум прибоя, крики Кайто и чаек. Таро просто снял обувь, закатал штаны и зашёл по щиколотку в воду. Он стоял неподвижно, глядя на горизонт, позволяя волнам омывать его ноги. Казалось, он впитывал в себя самую суть этого места – ритм, солёный воздух и бесконечность. Арэс, наблюдая за этой троицей с берега, позволил себе расслабиться. Он сидел на покрывале, закрыв глаза, и слушал рёв Кайто, тихое дыхание Сакуры и плеск воды у ног Таро. Это был странный, дисгармоничный, но мирный и родной оркестр. Вдохновившись «лужной» концепцией, Кайто решил построить «неприступную крепость». Он принялся за работу с энтузиазмом бульдозера. Через час на пляже красовалось нечто, напоминавшее гибрид бункера и кургана. Кайто гордо именовал свое творение фортом «Кость в Горле». – Смотри, командир! – кричал он. – Ни одна волна не возьмёт! Мы можем тут обороняться! – От кого? От крабов? – спросила Сакура, открывая один глаз. Арэс решил провести импровизированное учение. – Хорошо, – сказал он. – «Форт» построен. Задача: защитить его от наступления противника. Кайто, отвечаешь за гарнизон. Сакура, Таро – «силы природы». Атакуйте. Сакура со вздохом встала и подошла к кромке воды. Вполне можно было попробовать технику, которую она не так давно изучила. — Это нечестно! — закричал Кайто, увидев небольшого водяного дракона, готовящегося напасть на его форт. Таро же подошёл с другой стороны. Он просто сел рядом с песчаной стеной и начал… лепить из мокрого песка крошечные, невероятно детализированные башенки, арки, скульптуры крабиков. Его часть «крепости» стала превращаться в произведение искусства, абсолютно бесполезное с военной точки зрения. Кайто метался между двумя фронтами. Он пытался замазывать бреши, которые делал дракон Сакуры, и одновременно ворчал на Таро: «Эй, это уже не форт, это… это музей какой-то!» И тогда пришла волна. Не большая, обычная, но, с подмытым основанием с одной стороны и украшенная хрупкими башенками с другой, громада Кайто с гулким плеском рухнула, похоронив под собой и «гарнизон», и «музей». Из-под груды песка, отплёвываясь, выполз Кайто. – Нечестно! Вы разрушили мою оборону! – Оборона была противоприродной, – констатировала Сакура. – А море побеждает всегда. Таро молча откопал одну из своих песчаных башенок, почти целую, и поставил её на камень, подальше от воды. Памятник тщетности усилий. Арэс, сдерживая улыбку, подошёл к месту битвы. – Урок: нельзя строить оборону, игнорируя среду. И иногда… красота переживает грубую силу. Но ненадолго. В такой невероятно непринуждённой атмосфере и проходил весь этот день. Впервые за очень долгое время ребята позволили себе быть просто детьми, которыми они и являлись: радоваться тёплому солнышку и морским волнам, есть любимую еду, задорно подшучивать друг над другом и своим наставником. Время будто замедлялось, а Арэс смотрел на них, и в его груди стало зарождаться уже привычное тепло. Ночью Кайто, переполненный энергией, предложил «ночную вылазку вдоль берега для разведки». Сакура отказалась, ссылаясь на необходимость соблюдения циркадных ритмов. Таро молча встал и последовал за Кайто и Арэсом. Они шли по кромке прибоя под огромным звёздным небом. Кайто шумел, пугая ночных крабов. Арэс же шёл молча, наслаждаясь непривычной тишиной, нарушаемой только шумом волн. И тут Таро остановился и указал на воду. В прибое загорались и гасли крошечные голубоватые огоньки. Это были биолюминесцентный планктон, выброшенный волной. – Вражеские сигналы! – тут же заявил Кайто, принимая боевую стойку. – Это просто морские обитатели, Кайто, – тихо сказал Арэс. – Которые могут светится даже в кромешной тьме. Таро присел на корточки и провёл рукой по мокрому песку, оставляя за собой светящийся след. Потом он посмотрел на Арэса и очень медленно, почти неуверенно, провёл светящимся пальцем по воздуху, нарисовав в темноте простую спираль — их негласный символ. Светящийся знак повисел в воздухе секунду и растаял. Это было так нехарактерно для Таро, так по-детски и искренне, что Арэс потерял дар речи. Даже Кайто замолчал, впечатлённый. – Красиво, – наконец выдохнул Арэс. Таро кивнул, стряхнул с руки остатки светящейся слизи и пошёл дальше, как будто ничего не произошло. В ту ночь они просто шли вдоль мерцающего берега. Кайто, наконец, перестал шуметь, а Арэс впервые за долгое время почувствовал простую, безусловную радость от присутствия этих людей рядом. От их нелепости, их гения, их молчаливой красоты. Он не знал, что такие моменты скоро станут роскошью. Но он запомнил этот свет — и в море, и в глазах своего самого странного солдата, нарисовавшего в ночи символ их братства. В доме Арэса, который стал неофициальным штабом, теперь стоял на подоконнике кактус. Его туда притащил Таро сразу после возвращения, не объяснив причин. Кактус был колючий, неказистый и молчаливый, прямо как его хозяин. Кайто, однажды задев его плечом и получив залп иголок в рукав, объявил его «диверсантом» и «угрозой безопасности». – Он занимает стратегическую позицию у окна! Загораживает обзор! И атакует без предупреждения! – Это растение, Кайто, – устало сказала Сакура, вытаскивая иголки пинцетом. – И, согласно моим наблюдениям, он цветёт раз в два года. Это ценный биологический образец. – Образец чего? Искусства камуфляжа? – не унимался Кайто. – Он же зелёный и колючий! И очень подозрительный! Таро, скажи ему, чтобы передислоцировался! Таро, сидевший в углу и чистивший какой-то корень, поднял глаза. Взглянул на кактус. Взглянул на Кайто. Потом встал, подошёл к растению и… поправил горшок на сантиметр влево. Утвердительно кивнул и вернулся на место. Кайто замер с открытым ртом. – Что это было? – Он продемонстрировал компромисс, – с лёгкой улыбкой прокомментировал Арэс, наблюдавший за сценой. – Кактус остаётся на позиции, но с минимальной коррекцией. Угол обзора стал шире. – Я не верю, – пробормотал Кайто. – Он сговорился с растением. Спор решился сам собой. Через неделю кактус выпустил маленький, нежно-розовый цветок. Даже Кайто признал, что «враг» может быть «слабой, но симпатичной диверсионной единицей». Кактус остался на окне, получивший дипломатическое признание, стал первым кирпичиком в стене их нового, общего быта. Таро принес символ дома, а Сакура взялась их ритм жизни. Обеспокоенная тенями под глазами Арэса, она ввела в доме железное правило, превратившее послеобеденное время в самую сложную миссию для одного из членов команды: с двух до четырёх дня — абсолютная тишина. В первый же «тихий час» Кайто попытался бесшумно доесть пачку крекеров. Звук хруста в гробовой тишине разнёсся по всему дому. Сакура, дежурившая в соседней комнате, появилась на пороге с лицом шинигами. – Я… я жую тихо! – прошептал Кайто, осыпаясь крошками. – Тыое жевание заглушит даже дробящую технику земли, – беззвучно прошептала в ответ Сакура, конфисковав крекеры. Во второй раз Кайто решил заняться «бесшумной тренировкой» — медленным подъёмом гири. Гиря, сорвавшись с мокрой от пота ладони, с глухим гулом упала на половик. Арэс, дремавший в кресле, вздрогнул и открыл один глаз. – Кайто, – тихо сказал он. – Если следующий звук будет от тебя, я прикажу Таро закопать одного представителя (какая у Кайто фамилия?) в саду для улучшения почвы. К третьему «тихому часу» Кайто, измождённый, просто улёгся на пол и замер, уставившись в потолок. Через десять минут он начал посапывать. Но посапывал на удивление тихо, почти мелодично. Арэс, глядя на него, впервые за долгое время уснул по-настоящему крепко. В конце концов, "тихий" и "Кайто" — извечные антонимы. Однако в доме, только-только привыкшем к послеобеденному покою, начали происходить другие, куда более загадочные нарушения порядка. Бесследно, с бесстыдной избирательностью, стали исчезать носки. Только левые. Загадка взволновала всех, кроме Таро. Сакура подошла к делу с научной строгостью: составила таблицу исчезновений, проанализировала материал носков (хлопок 80%, эластан 20%), выдвинула гипотезу о наличии «левосторонней моли» или «бытового полтергейста с фетишем на левые конечности». Кайто, заподозрив диверсию, носился по дому, заглядывая в каждый угол, и кричал: «Покажись, тварь! Я тебе покажу, где раки зимуют и где носки лежат!» Арэс лишь поднимал брови, обнаруживая очередную пропажу, и бросал многозначительный взгляд на Таро, который сохранял невозмутимость. Разгадка пришла неожиданно. Сакура, заглянув в старый, заброшенный сарай на заднем дворе, обнаружила там… гнездо. Искусно сплетённое из тряпок, веточек и соломы. И в нём, среди прочего хлама, лежала аккуратная стопка всех пропавших левых носков. Рядом на коряге сидела ворона, которая смотрела на Сакуру с видом собственника. Оказалось, птица таскала носки, сушившиеся на верёвке, для утепления своего жилища. Таро, который, видимо, знал об этом с самого начала, просто подкладывал взамен украденных старые тряпки, чтобы ворона не лезла за новыми. Он молча охранял гардероб команды от пернатого диверсанта. Когда Кайто показали «преступницу», он долго смотрел на ворону, потом на свои носки в гнезде, и разразился таким хохотом, что птица в испуге улетела, обронив один носок. – Вот это операция! – хохотал он. – Нас обыграла птица! Таро, ты чего молчал? Таро пожал плечами, подобрал упавший носок и, встретившись взглядом с удивлённой вороной, вернувшейся за добычей, медленно кивнул. Между ними, казалось, состоялось безмолвное перемирие. Эти маленькие, абсурдные истории и были тем цементом, что скреплял их в мирное время. И в центре этого хаоса, наблюдая за ними, Арэс потихоньку учился снова чувствовать простую, бесхитростную теплоту жизни, которую они, сами того не ведая, ему возвращали. Загадка с носками разрешилась абсурдно и мирно, укрепив в Арэсе чувство, что он командует отрядом эксцентричных учёных, а не солдат. Но это чувство безмятежности было обманчивым. Пока они смеялись над вороной-воровкой, в самом тихом из них копилась иная, неразрешимая загадка. Однажды она потребовала ответа, когда Таро просто не пришёл в дом в условленное время. Он не отвечал на мысленные запросы Арэса, капитан уже даже не пытался это скрывать, и не оставил никаких знаков. Кайто и Сакуру это встревожило, но не критично. Для Арэса, чьё «чутьё» было настроено на трио, отозвалось тревожным звонком. Он не стал организовывать поиски, а просто вышел из дома и пошёл, доверяясь инстинкту. Тот вёл его через задворки, мимо стройки нового квартала, к старому, полузаброшенному дозорному посту на окраине деревни, который давно не использовался. Там, в тени каменной стены, он нашёл Таро, который сидел, поджав колени, и смотрел в пустоту. Его руки были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Возле него на земле лежала сломанная пополам деревянная птичка — одна из тех, что он иногда вырезал. Арэс понял, не спрашивая. Очередной приступ тихой паники. Капитан просто сел рядом, спиной к нему, закрывая от всего мира, и стал смотреть в противоположную сторону, на заходящее солнце. Через полчаса к ним прибежал запыхавшийся Кайто, ведомый Сакурой, которая догадалась, куда мог пойти Арэс. (Тут им мог бы помочь Рю, но его украли вместе с носками...) – Что случилось? – грубо, но тихо спросил Кайто, увидев такую странную картину. – Ничего, – так же тихо ответил Арэс. – Просто… тихий день. Кайто понял. Он фыркнул, развернулся и устроился по другую сторону от Таро, спиной к нему, приняв позу беспечного охранника, который просто отдыхает. Сакура молча достала из сумки флягу с водой и положила её на землю между ними, а сама отсела чуть поодаль, начав что-то писать в блокноте, создавая видимость обыденности. Они просидели так до темноты, пока Таро сам не встал. Он не сказал «спасибо». Он просто кивнул, подобрал обломки птички и пошёл в сторону дома. Они шли за ним, не смыкаясь, давая пространство, но находясь в пределах досягаемости. Это была их странная, безсловесная поддержка. Лучшим лекарством от тяжёлых мыслей, как ни странно, оказалась не жалость, а привычная, абсурдная рутина. И её, в избытке, предоставил эксцентричный учёный Шизука, поручивший им поймать редкую красноглазую древесную лягушку для «важного исследования свойств слизи». Награда — неделя отгулов для всей команды. Для них, заваленных рутиной, это было сродни приказу от самого Хокаге. — Тактика проста, — объявил Арэс, изучая скудные данные. — Лягушка ведёт ночной образ жизни, маскируется под мох, чувствительна к вибрациям. Значит, тишина и маскировка. — Тишина — это не про меня, — честно признался Кайто. — Я могу быть громкой приманкой! Отвлеку, а вы ловите! — Ты отвлечёшь всю фауну леса в радиусе пяти километров, — парировала Сакура. — Мы будем ловить не лягушку, а сбежавших от твоего рёва кабанов. План Арэса был изящен. Таро, используя своё умение сливаться с окружающим, должен был выследить и накрыть лягушку специальной сачковой сетью. Сакура — следить за биоиндикаторами, насекомыми и птицами, чтобы определить зону обитания. Кайто — обеспечивать периметр и "грубую силу" на случай непредвиденного. Сам Арэс координировал. Всё пошло наперекосяк почти сразу. Кайто, пытаясь идти тихо, наступил на сухую ветку. Звук треска, по мнению Кайто, был почти не слышен. По мнению леса — сигналом воздушной тревоги. Таро, уже замерший у подозрительного скопления мха, вздрогнул. Лягушка, оказавшаяся действительно там, прыгнула прямиком на лицо Сакуре, которая в этот момент записывала в блокнот: "Отсутствие пичужек рода Пип может указывать..." Холодная, скользкая тварь прилипла к её щеке. Сакура, человек железной выдержки, издала звук, средний между чихом и боевым кличем, и отбросила лягушку в сторону. Та, описав дугу, приземлилась Кайто на голову. Мальчик, почувствовав нечто влажное и шевелящееся в волосах, впал в боевую ярость. Он начал метаться, пытаясь стряхнуть "диверсанта", круша кусты и маленькие деревца. Арэс, наблюдая за этим цирком, вздохнул и сложил одну печать. "Футон: Кадзэ но Торимоти". Лёгкий, но непреодолимый поток воздуха мягко окружил метущегося Кайто и прижал лягушку к его голове, не давая ей сбежать, но и не травмируя. Затем поток сузился, снял квакушку и принёс её в протянутую руку Арэса. Они стояли на разрушенной поляне. Кайто тяжело дышал, пока с него осыпались листья, прилипшие в пылу сражения. Сакура вытирала щёку с выражением глубокого отвращения. Таро смотрел на Арэса с немым вопросом: "И это называется скрытная операция?" Лягушка в руке Арэса громко проквакала. — Миссия выполнена, — сухо констатировал Арэс, помещая добычу в специальную банку. — Но если Шизука-сан спросит о состоянии леса... мы ничего не видели. Лягушка была сдана, отгулы — получены. Но очень скоро Сакура столкнулась с другой, куда более неповоротливой амфибией — армейской бюрократией. Если лесную диверсантку можно было взять хитростью или грубой силой ветра, то для борьбы с равнодушным чиновником требовалось иное оружие. Сакуре для её бесконечных отчётов потребовалась особая, несмываемая чёрная тушь определённой вязкости. Та, что выдавали, была жидкой и расплывалась. Она подала запрос, в ответ на который пришла бумага с печатью и отказом: "Запрашиваемый ресурс не соответствует стандартным спецификациям снабжения уровня "Чунин". Рекомендуется использование утверждённых материалов." Для Сакуры это была не бюрократическая помеха. Это была ошибка в системе. Ошибку нужно было исправить. Она провела расследование. Выяснила, что нужная тушь есть на складе. Выяснила, что её используют отделы Анбу и шифровальщики. Составила досье, включающее сравнительный анализ сохранности записей, влияние качества чернил на скорость декодирования и даже экономическую выгоду от снижения перерасхода бумаги из-за нечётких записей. Затем она пришла в канцелярию. Не одна. Она привела с собой Кайто для "демонстрации последствий". — Коллега, — сказала она ​​чиновнику, указывая на Кайто, который мрачно переминался с ноги на ногу, сжимая в руке истрепанный отчёт, написанный плохой тушью. — Ввиду неразборчивости пункта 7.б о месте встречи, данный сотрудник провёл шесть часов в неправильном секторе леса, ожидая контакта. Шесть часов оперативного времени. Оценка ущерба эффективности... Она не повышала голос. Просто зачитывала факты. А Кайто стоял и своим видом воплощал эти шесть часов скуки и раздражения. Чиновник, под его тяжёлым взглядом и лавиной безупречной логики Сакуры, сдался через десять минут. Она вышла с канистрой идеальной туши. Кайто, уже за порогом, спросил: — И что, я правда шесть часов где-то ждал? — Нет, — ответила Сакура. — Ты тогда проспал всё утро на крыше. Но детали стёрлись, и отчёт действительно неразборчив. Что и требовалось доказать. Победа в битве за тушь утвердила Сакуру в мысли, что любую проблему можно решить логикой и давлением фактов. Но были проблемы, не решаемые на бумаге. Арэс заметил, что Кайто постоянно оставляет следы на мягком грунте — слишком глубокие, чёткие. Для шпиона или диверсанта это смертельно. Он сказал об этом, но Кайто лишь отмахнулся: "Кто будет землю разглядывать?" На следующий день, когда команда пришла на полигон, они увидели, что их обычная тропинка превратилась в учебное пособие. Рядом с каждым глубоким, грубым следом Кайто, который был подписан мелом на камнях как "К. Грузный", лежал почти невидимый отпечаток. Он был так лёгок, что лишь чуть нарушал структуру песка. Рядом лежал камень с надписью: "Как надо". Это была работа Таро. Он не сказал ни слова. Он просто показал. Весь день он водил их по полигону, показывая, как двигаться по разному грунту: по песку, по гравию, по грязи, по сухой траве. Его собственные следы было почти невозможно найти. Кайто сначала ворчал, но потом втянулся. Он с азартом пытался повторить, топчась на месте, как слонёнок. Сакура анализировала давление и угол стопы. Арэс просто наблюдал и учился — не только технике, но и методу преподавания своего самого молчаливого ученика. К вечеру следы Кайто стали чуть менее похожи на воронки от взрывов. Таро, удовлетворённый, кивнул и исчез в сумерках. Больше он не возвращался к этой теме. Урок был усвоен. Эти дни, наполненные абсурдными заданиями, мелкими победами и взаимным обучением, были тем золотым временем, о котором они позже будут вспоминать в окопах. Временем, когда самыми страшными врагами были плохая тушь, шумные лягушки и собственное неумение ходить тихо. И временем, когда крепла их странная, нерушимая связь — до того, как настоящая война проверит её на разрыв. Осознав себя единым организмом, этот организм стал любопытствовать: а на что он ещё способен? Арэс, чувствуя, как растёт их слаженность, начал давать задачи иного рода — не на силу или скрытность, а на изобретательность и нестандартное мышление. Первой из таких проверок стала ночная операция по «похищению» штампа начальника полигона. Арэс дал задание: проникнуть в тренировочный комплекс "Лабиринт" ночью, "украсть", то есть взять и вернуть утром, штамп начальника полигона из его кабинета и оставить вместо него... что-то равноценное. Задача на скрытность, оценку обстановки и нестандартное мышление. Кабинет охранялся простой, но надёжной механической ловушкой на дверце стола. Сакура быстро её обезвредила, но тут возникла дилемма. Что оставить взамен штампа? Кайто предложил свой нательный амулет — грубый камень с дыркой. "Он тяжёлый, как печать! И тоже дырявый!" Сакура отвергла идею как "не соответствующую критерию равноценности". Таро молча выложил на стол идеально гладкую речную гальку, по форме и размеру почти идентичную штампу. — Нет личности, — покачала головой Сакура. — Нужно послание. — Пусть это будет его новая печать, — неожиданно сказал Арэс. — Печать признания. За то, что его "Лабиринт" — отличное тренировочное поле. Идея понравилась. Но чем штамповать? Чернила оставят след. Тогда Таро, к всеобщему изумлению, достал из кармана крошечный горшочек с влажной красной глиной. Он аккуратно приложил настоящий штамп к глине, получив оттиск, а затем своим большим пальцем, с невероятной точностью, вдавил в мягкую глину в центре оттиска крошечную спираль — символ их команды, которую он иногда рисовал. Утром начальник полигона, человек суровый, обнаружив подмену, сначала нахмурился, а затем рассмеялся, разглядывая глиняный "штамп" с искажённым, но узнаваемым собственным гербом и чужой спиралью в центре. Он так и не узнал, кто это сделал, но на следующее утро на доске объявлений появилась новая, усложнённая схема "Лабиринта" с пометкой: "Для особо изобретательных". Это стало их первой негласной победой. Успех с заменой штампа, превративший вандализм в остроумное послание, утвердил их в мысли, что большинство барьеров в жизни — не стены, а головоломки. И эту новую философию им предстояло немедленно проверить не на полигоне, а на собственной летней штаб-квартире — старой беседке, которую с наступлением жары захватили полчища рыжих, агрессивных муравьёв. Для Кайто, чьи запасы еды подверглись нападению, это был казус. Для Арэса — очередная странная задача. Для Таро — ситуация, требующая не штурма, а... перенаправления. Летом их штабом на окраине деревни стала старая, полуразвалившаяся беседка. И её захватили муравьи. Не простые, а огромные, рыжие и жутко агрессивные. Они атаковали запасы еды Кайто, и он считал это не меньше, чем объявлением войны, и заползали в блокноты Сакуры, что было уже святотатством. Кайто предложил "тотальное зачищение огнём". Сакура — научный подход с ядовитыми приманками. Арэс изучал ситуацию. — Они не враги, — внезапно сипло произнёс Таро, наблюдая за тропой насекомых. — Они разведчики. Ищут еду для колонии. Мы на их пути. Все обернулись к нему. — И что предлагаешь? Переговоры? — усмехнулся Кайто. — Перенаправление, — коротко ответил Таро. Он исчез и через час вернулся с диким мёдом, найденным бог знает где. Размазал его по камню в двадцати метрах от беседки, ближе к лесу. Потом аккуратно, используя травинку, нанёс тонкую дорожку от муравьиной тропы к этому камню. На глазах у изумлённой команды муравьи-разведчики, наткнувшись на сладкую дорожку, дали сигнал, и вся колонна плавно развернулась и пошла к новому богатому источнику пищи. Беседка была очищена без единой смерти. — Ты... ты договорился с муравьями? — недоверчиво спросил Кайто. — Не договорился. Предложил лучший путь, — ответил Таро и улёгся спать на своей циновке, будто только что не совершил маленькое чудо тактической дипломатии с насекомыми. С тех пор Кайто, прежде чем раздавить букашку, иногда задумчиво смотрел на неё и спрашивал: "А может, её тоже куда-нибудь перенаправить?" Мирное решение муравьиного конфликта произвело на Кайто сильнейшее впечатление. Он даже начал задумчиво разглядывать букашек, прежде чем наступить. Но его собственной природе, грубой и неукротимой, предстояло выдержать куда более серьезный удар — на этот раз изнутри. Однажды Сакура принесла для изучения несколько подозрительных лесных ягод. Она разложила их, приготовила реактивы и ушла на минутку за справочником. Кайто, увидев яркие, аппетитные на вид ягоды, и, руководствуясь принципом "не пропадать же добру", съел горсть. Вернувшись, Сакура побледнела. — Кайто! Это же потенциально токсичный образец Белладонны подвида неясного! — Вкусные, — невозмутимо ответил Кайто, облизывая пальцы. — Вяжут, правда. Начался хаос. Сакура бросилась искать противоядие в справочнике, а потом перерывать аптечку в поисках сорбентов. Арэс в панике пытался связаться с настоящим медиком. Таро просто подошёл, взял Кайто за запястье и, прикрыв глаза, несколько минут слушал его пульс, положив палец на сонную артерию. — Сердце бьётся... как барабан, — наконец сипло произнёс он. — Но нет сбоев. Печень, наверное, плачет. Жить будет. Оказалось, у Кайто был просто феноменальный метаболизм и желудок, способный переварить гвозди. Яд, способный с пары ягод убить человека, оставил след лишь в виде охрипшего голоса и удивительной жажды деятельности. Смотря, как Кайто в который раз выясняет с камнем, кто кого не уважает, Сакура вынесла вердикт: — Объект "Кайто" демонстрирует аномальную резистентность к растительным алкалоидам. Требуются дальнейшие исследования. И запрет на приближение к моим образцам. Кайто воспринял это как личную победу. "Я победил яд!" — хвастался он потом. А Арэс добавил в свой тактический журнал странную пометку: "Кайто. Уязвимость: логика. Сила: пищеварительная система. Может быть использован как... био-тестер?" Больше к образцам Сакуры он не прикасался, но легенда о его "железном желудке" осталась жить в команде навечно. Эти истории, смешные и нелепые, и были тем фундаментом доверия и понимания, на котором потом держалось всё. Они учились читать друг друга без слов: по тому, как Таро смотрит на муравья, как брови Сакуры сходятся в точке гнева, как Кайто чешет затылок перед тем, как совершить глупость. Они ещё не были семьёй, но уже перестали быть просто случайным набором шиноби. Они стали единым организмом, пусть и с очень странными рефлексами. Арэс привёл их в незнакомую часть тренировочного леса, густо заросшую бамбуком и лианами. Каждому дал по куску угля и пустой свиток. — Ваша задача — составить максимально точную карту этого квадрата в пятьсот метров, — объявил он. — Правила: вы действуете поодиночке. Нельзя подниматься на деревья выше двух метров. Нельзя делать пометки на самой местности. Время — два часа. Кайто воспринял это как соревнование на скорость. Он рванул в чащу, стараясь запомнить всё на глаз и надеясь на свою врождённую ориентацию. Через час он вернулся, его свиток был покрыт энергичными, но хаотичными штрихами, больше напоминавшими следы битвы, чем карту. Сакура подошла к задаче методично. Она двигалась по квадрату, разбивая его на сектора, считая шаги, отмечая азимуты по солнцу и характерные деревья. Её свиток к концу времени напоминал инженерный чертёж — точный, сухой, но в нём не было «души» местности, её скрытых троп и естественных укрытий. Таро сел на корточки в центре квадрата и полчаса просто сидел, касаясь ладонями земли и стволов бамбука, прикрыв глаза. Потом медленно пошёл, не по прямой, а как будто обходя невидимые препятствия, его уголь скользил по свитку плавными, уверенными линиями. Он рисовал не то, что видел, а то, что чувствовал: где почва мягче, где под лианами есть проход, где сходятся звериные тропы. Когда время вышло, Арэс собрал свитки. Сравнил их с точной картой из своего досье. — Кайто: отметил все крупные валуны и упавшие деревья, что хорошо для тактики разрушения. Но пропустил три скрытых оврага, где может засесть враг. Оценка: «пригодно для штурма». — Сакура: геометрия идеальна, расстояния точны до шага. Но ты не отметила этот участок сырой земли, — он ткнул пальцем в место на её карте. — Весной здесь непроходимое болото. Оценка: «пригодно для манёвров в сухой сезон». — Таро: — Арэс развернул его свиток. Все ахнули. На нём не было прямых линий. Была сеть. Паутина троп, зон с разной плотностью зарослей, участков с твёрдой и мягкой почвой. И крестиком в стороне было отмечено гнездо разъярённых шершней, которое пропустили все. — Ты нарисовал не карту. Ты нарисовал место. Его характер. Оценка: «пригодно для жизни и войны в любое время». Кайто чесал затылок. Сакура смотрела на карту Таро с научным интересом. А Таро просто стоял, опустив глаза. Для него это не было достижением. Это было естественно, как дыхание. — Запомните, — сказал Арэс. — Карта — это не просто линии. Это история местности, написанная землёй, водой и жизнью. Тот, кто читает эту историю, всегда будет на шаг впереди того, кто видит только контуры. Урок картографии показал, что настоящая карта — это история, написанная землёй. Но самые интересные истории писались не почвой и водой, а живыми существами. Однажды в деревню поступил панический сигнал от пограничной заставы: «Замечена подозрительная активность! Возможна попытка похищения ценного актива!» Активом оказался… экспериментальный поросёнок из сельскохозяйственной академии, на котором тестировали новые корма. Поросёнок сбежал. Дежурный джоунин, зная о «нестандартном подходе» команды Арэса, скинул задачу им: «Найдите и верните объект «Хрюша». Живым и невредимым». Кайто предлагал завалить кабана, так как уже решил, что поросёнок вырос, сетями. Сакура составляла логистическую модель его возможных перемещений на основе скорости, рельефа и наличия съедобных кореньев. Арэс молча слушал. И снова решение пришло от Таро. Он не стал искать. Он пошёл на ближайшую ферму, где держали свиней, и вернулся оттуда с горстью перезрелых, душистых яблок. Затем он вышел на окраину леса и разложил яблоки по земле, сев рядом в позе безграничного терпения. Прошёл час. Два. Кайто начал ворчать. И тут из кустов, ведомый непреодолимым ароматом, вышел не кабан, а упитанный, чистенький розовый поросёнок. Он фыркнул, подошёл к Таро и стал уплетать яблоки, позволяя тому почёсывать себя за ухом. — Как ты знал? — спросила поражённая Сакура. — Он не дикий, — сипло ответил Таро, поднимая на руках довольного хрюшку. — Он домашний. Испуганный, голодный. Ищет не свободу, а еду и безопасность. Тут еда. И отсутствие опасности. Они вернули поросёнка под всеобщий смех академиков. Но для Арэса это был очередной урок: Таро понимал суть вещей, их природу. Не «враг», «цель» или «актив», а живое существо со своими мотивами. В будущем это понимание спасёт им жизни, когда нужно будет предсказать не тактику врага, а его инстинкты. Умение понять природу другого существа и договориться с ней было даром Таро. Сакура же верила, что природу, особенно если она громкая и неэффективная, можно и нужно улучшить. Следующим «проектом оптимизации» после поиска поросёнка стал сам Кайто, а точнее — его варварский, с точки зрения Сакуры, подход к приёму пищи. Кайто ел. Много, быстро и громко. Это раздражало Сакуру не с эстетической точки зрения, а с точки зрения неэффективности. «Такой режим питания приводит к несварению, потере бдительности во время процесса и нерациональному распределению ресурсов», — заявила она. Проведя хронометраж, рассчитав оптимальное количество жевательных движений на кусок, разработав график приёмов пищи с учётом их нагрузок и даже попытавшись ввести «тихие часы» для еды, Сакура была полностью уверена в результате проделанной работы, но Кайто саботировал все её начинания, уплетая порцию за две минуты с довольным урчанием. Конфликт достиг апогея, когда Сакура, вооружившись медицинскими знаниями, заявила, что его желудок «работает на пределе возможностей и скоро выйдет из строя». Кайто в ответ предложил ей «не лезть в его внутренние дела». Арэс вмешался неожиданно. Он не встал ни на чью сторону. Он просто сказал: — Кайто. Проведём эксперимент. Завтра на завтрак ты ешь по методу Сакуры. Медленно, осознанно. Если к обеду ты будешь голоднее или слабее, чем обычно, — метод отменяется. Сакура. Если после его экспериментального завтрака он будет вялым или неспособным к тренировке, — ты больше не поднимаешь эту тему. Они согласились. На следующее утро Кайто, скрипя зубами, жевал каждый кусок риса положенные тридцать раз под пристальным взглядом Сакуры с секундомером. К обеду он чувствовал себя… странно. Не голодным, но и не переполненным. Более… собранным. На спарринге он, к собственному удивлению, не чувствовал привычной тяжести в животе, двигался чуть легче. Он не признал поражения вслух, но стал есть чуть медленнее. Не по методу Сакуры, а по своему, но уже без прежней спешки. Сакура же поняла, что нельзя переделать природу, можно лишь слегка её скорректировать. Арэс наблюдал и снова делал пометки в своём тактическом журнале. О том, как найти баланс между железной логикой и грубой силой, между правилом и инстинктом. Этот баланс и был секретом их команды. И он, как капитан, должен был его поддерживать, даже если для этого приходилось устраивать эксперименты за завтраком. По итогу эксперимент с едой закончился хрупким компромиссом: Кайто жевал чуть медленнее, а Сакура перестала сверять каждый его глоток с научным трактатом. Но в жизни тринадцатилетнего воина, уже ломавшего манекены, нашлась проблема, перед которой пасовали и его железный желудок, и логика Сакуры. Проблема была маленькой, белой и дьявольски упрямой. Кайто было тринадцать, и у него наконец-то зашатался последний упрямый молочный клык. Для него, уже носившего повязку чунина и ломавшего тренировочные манекены, это стало катастрофой национального масштаба. — Он мешает прикусу! — бубнил он, постоянно толкая зуб языком. — Я не смогу правильно сомкнуть челюсти для концентрации чакры! Это подрывает боеготовность! Сакура, с её медицинскими познаниями, отнеслась к проблеме серьёзно. Она осмотрела зуб, измерила степень шатания линейкой и занесла данные в блокнот: «Объект «Клык». Стабильность: 3 из 10. Угроза случайной ингаляции: средняя. Рекомендация: экстракция». — Экстра что? — насторожился Кайто. — Удаление, — перевела Сакура, доставая из походной аптечки чистую нитку. — Это стандартная процедура. Кайто, видевший на тренировках Арэса кровь и не моргавший, вдруг побледнел. Мысль о том, что ему будут что-то дергать во рту, напугала его больше любого мечника Тумана. — Нет! — заревел он. — Я сам! Я… я его выбью! Стой смирно, зуб! Он начал наносить себе аккуратные, по его меркам, тычки в челюсть, от чего зуб, наоборот, вколачивался обратно, причиняя адскую боль. Картина была одновременно жалкой и невероятно смешной. Арэс, наблюдавший за этим, не выдержал. Он подошёл, отстранил рыдающую от смеха Сакуру и положил руку на плечо Кайто. — Сдаёшься? — спросил он просто. — Никогда! — сквозь слёзы боли выкрикнул Кайто. — Тогда используй тактику. Зуб - это враг на удерживаемой позиции. Прямой штурм ведёт к потерям. Нужен отвлекающий манёвр. — Какой? — прохрипел Кайто. — Яблоко, — сказал Арэс и протянул ему твёрдое, сочное яблоко из своего пайка. Кайто, доверявший командиру слепо, с яростью впился в фрукт. Раздался тихий, но звонкий щелчок. Кайто замер, с набитым ртом. Потом выплюнул яблочную мякоть и… маленький, белый зуб. Он поднял его, разглядывая с благоговейным ужасом и гордостью. — Выполнено! — просипел он. И потом, уже весело: — Сакура, можно его как трофей сохранить? Сакура, всё ещё давясь от смеха, кивнула и выдала ему маленький пузырёк со спиртом. Кайто носил этот пузырёк с зубом как амулет ещё полгода. Детские слабости, вроде страха перед шатающимся зубом, были смешны и преодолимы. Гораздо страшнее были слабости взрослые, нажитые в тёмных лесах и на кровавых тропах. После одной особенно изматывающей погони они все, зацелованные адреналином, не могли уснуть. И если с детским страхом Кайто справилось яблоко, то с этим, взрослым ужасом пустоты, могла справиться только одна вещь на свете. И Сакура, к своему собственному удивлению, неожиданно её нашла. После особенно жёсткой двухдневной погони за дезертирами, вся команда, включая Арэса, валилась с ног от усталости, но уснуть не мог никто. Нервы были натянуты, тела дрожали от переизбытка адреналина. Они устроились на ночёвку в пещере, и тишину разрывали только всхлипы Кайто, он честно пытался сдержаться, но икота выходила рыданием, и дробный стук зубов Таро. Сакура, сама бледная, как смерть, наблюдала за этим и поняла: так нельзя. Тогда она вспомнила то, что казалось ей глупым и детским. Она встала, подошла к Кайто, который сидел, обхватив голову руками, и… начала гладить его по волосам. Нежно, монотонно, как когда-то делала её мать. — Э-э… что ты делаешь? — пробормотал он, переставая икать. — Техника релаксации, — чётко ответила Сакура, хотя её щёки горели. — Стимуляция кожи головы снижает нервное напряжение. Это научный факт. И она заговорила. Не о миссиях, не о технике. Она стала тихо перечислять… ингредиенты для идеального риса. Пропорции воды, время замачивания, сорта… — …и если добавить щепотку соли в воду до закипания, структура зёрен будет идеальной… — её голос был ровным, монотонным, убаюкивающим. Кайто сначала смотрел на неё как на сумасшедшую, потом его веки начали слипаться. Через пять минут он храпел, уткнувшись головой ей в колени. Сакура вздохнула и посмотрела на Арэса и Таро. Арэс смотрел на неё с невыразимой смесью усталости и нежности. Он кивнул. Она перевела взгляд на Таро. Тот смотрел на её руку, всё ещё лежавшую на голове Кайто, с каким-то немым, детским удивлением. Он не просил. Он просто смотрел. Сакура, поколебавшись секунду, подозвала его жестом. Таро, после мгновения нерешительности, подполз и осторожно прилёг рядом, спиной к ней. Она продолжила гладить Кайто одной рукой, а другую… просто положила на спину Таро, легонько похлопывая. Она снова заговорила, на этот раз о классификации лечебных трав по времени сбора. Через десять минут в пещере храпели уже двое. Арэс, глядя на эту картину — суровую Сакуру, усыпляющую двух головорезов рассказом о рисе и ромашке, — впервые за много дней позволил себе расслабиться и уснуть самым глубоким, безмятежным сном. На утро никто не проронил ни слова об этом, но после той ночи, когда кто-то из них не мог уснуть, Сакура просто молча садилась рядом и начинала что-то тихо бубнить о квантовой теории чакры или свойствах сплавов, и это работало лучше любого снотворного. Это была их самая странная, самая секретная и самая детская техника. Тот странный вечер в пещере установил новый, негласный ритуал. После него они стали чуть больше, чем командой, — островком безопасности друг для друга. И в этой безопасности даже самые глубокие, детские обиды могли быть не просто прощены, но и превращены в акт тихой, созидательной мести. Как это сделал Таро, когда ворона украла у него идеально круглый камешек. Таро, несмотря на всю свою стоическую суровость, в душе оставался ребёнком с очень конкретными обидами. Одна ворона украла у него только что найденный идеально круглый камешек. Он не сказал ни слова, но Арэс почувствовал волну глубочайшей, немой печали. На следующий день Таро исчез на несколько часов. Вернулся он с пустыми руками, но с каким-то странным, почти удовлетворённым блеском в глазах. Через день Кайто, рыская по окрестностям в поисках съестного, наткнулся на воронье гнездо. И ахнул. Вместо обычных блестящих безделушек, гнездо было выложено… идеально круглыми, отполированными до блеска камешками. Десятками. Все одного размера, все одной формы. Ворона сидела рядом и смотрела на это богатство с видом абсолютно сбитой с толку, но невероятно гордой птицы. Оказалось, Таро провёл день, отыскивая и обрабатывая камни, а потом подложил их вороне, «чтобы у неё был выбор». Он не отнял своё. Он дал ей столько, что её маленькая птичья жадность перестала иметь смысл. Это была не месть. Это было превосходство. Детское, наивное, но абсолютно гениальное в своей простоте. Арэс, узнав об этом от Кайто, долго молчал. Потом сказал: — Запомните. Настоящая победа — не когда ты отбираешь у врага что-то. А когда ты делаешь его добычу бессмысленной. Они тогда не до конца поняли глубину этих слов. Они просто смеялись над вороной-аристократкой в её каменном дворце. Но в этих маленьких, смешных историях — с зубом, с убаюкиванием, с вороной — и скрывалась та самая, хрупкая сердцевина, которая делала их не просто командой. Они были детьми, которым выдали мечи и сказали стать солдатами. И иногда, очень редко, «дети» прорывались наружу — испуганные, смешные, нелепые. И это было хорошо. Потому что это напоминало им, ради чего вообще стоит держать эти мечи — ради возможности однажды просто посмеяться над шатающимся зубом, уснуть под монотонный рассказ и простить воришку-ворону, подарив ей целое состояние в камешках. Забавная месть вороне, утонувшей в богатстве, стала их последней по-настоящему детской историей. Они всё ещё смеялись над ней, когда к калитке их дома, нарушив покой воскресного утра, подошёл не местный разносчик, а курьер из штаба с печатью Управления Заданий на конверте. Смех застрял в горле. Арэс, взглянув на печать, почувствовал, как привычная за последние месяцы теплота в груди сменяется холодным, знакомым до оскомины свинцом. Он ещё не распечатал конверт, но уже знал — отпуск кончился. — Собирайтесь, — сказал он, и его голос прозвучал чужим, командирским, отточенным за годы до их встречи. — Настоящее задание. На выдвижение — два часа. В тот вечер никто не смеялся. Молча, с лицами, на которые снова легли маски солдат, они проверяли снаряжение. Тот самый цемент абсурдных историй, что скреплял их в мирное время, в один миг застыл, превратившись в броню. Они стали единым организмом. И этому организму предстояло идти на войну. А на подоконнике, позабытый всеми, колючий и неказистый, продолжал тихо жить свой жизнью кактус — немой свидетель их короткого, такого хрупкого лета.