Пролог

— Бедные мальчики, — пролепетала Наташа, заглядывая в спящие лица избитых группировщиков. — Не такие уж и бедные, раз здесь лежат, — безразлично отозвалась я, сверяя людей со списком в руках. — Как ты можешь так говорить? — Наташа тут же повернулась ко мне, нахмурившись. — Когда ты проработаешь два года патологоанатом в нашем городе, поймёшь. Таких «бедных» — куча и маленькая тележка. Всех не пережалеешь. Быстро задолбаешься.       Я наблюдала, как девушка неверующе на меня смотрела. Будто ждала сочувствия, а получила приговор.       Чего она хотела? Чтоб я расплакалась над каждым синяком? Пожалела этих будущих могильщиков, которые сломали жизнь куда более невинным людям? Моё сострадание имеет чёткие границы — край операционного стола. Всё, что дальше — не моя проблема.       Я чувствовала её взгляд. Осуждение? Непонимание? Когда-то в моих глазах горело то же самое. Пока я не начала вскрывать этих «бедных мальчиков» и не нашла у них под рёбрами заточки, а в карманах чужие часы. Пока не узнала в одном из них паренька с соседнего двора, который когда-то помог донести сумки. А через месяц вскрывала его отца, зарезанного в той же разборке. — Соколова! Быстро в операционную! — крикнула какая-то женщина, вбегая и выбегая. Я даже не успела увидеть ее лица. — Дальше ты сама, — устало выдохнула я, впихивая Наташе в руки список. А сама думала лишь об одном: когда же это кончится и я смогу вернуться в спокойный морг.       Вам, наверное, интересно, кто я такая? Ждете историю про смерть родителей, и висящий труп на детской площадке, который я увидела в тринадцать?       Отчасти всё перечисленное выше — правда. Труп был. Родителей убили. Брат… брат стал тем, кого я теперь зашиваю.       Но вся правда в том, что я ненавижу эту работу. Ту, что мне навязали, потому что «кадров не хватает». Как же задолбало быть «новым кадром». Теперь я — Соколова Виктория Андреевна, ведущий хирург городской больницы. Только вот, боюсь, некоторые пациенты не обрадуются, узнав, что их оперировал бывший патологоанатом.       А ещё одна правда — я просто устала. От этого конвейера. От живых, которые шумят и требуют.       В морге было тихо. Там плакали уже по-другому. А здесь матери хватают за халат: «Выживет ли мой сынок?» А мне плевать. Плевать, выживет он или сегодня же свалится с лестницы. Моя работа — зашить дыру. А дальше — уже нет. — Виктория Андреевна, пациент умирает! — пронеслась мимо санитарка.       Меня здесь не любили, возможно, даже презирали, что было взаимно. Я ненавидела эти обязанности. Почему я должна бежать, скользя по полу этой дряхлой больницы, ради очередного бандита с пулей в животе? Причём не по своей воле!       Наверняка половина медперсонала этой больницы меня ненавидят и боятся одновременно. В нашем обществе почему-то профессия, связанная с расчленением трупа, — страшное табу. Будто я не оканчивала медицинский, а получала опыт в подпольных лабораториях, отлавливая людей, как серийная маньячка. — Виктория Андреевна, скорее! — заспешила главная медсестра Марина Петровна, женщина, будто сама строившая эту больницу. — Ну почему стоите? Одевайтесь! — Что стряслось? — выдохнула я в санпропускнике, пока на мои вечно холодные руки натягивали перчатки. — Говорят, несчастный случай, — проговорила она с непривычной для себя жалостью. — Несчастный случай? — я не сдержала короткую, сухую усмешку. — В нашем городе? С пулей в брюшной полости? Очень «несчастно».       Марина Петровна бросила на меня взгляд, что-то между укором и усталостью. Она всё знала и прекрасно понимала. Но правила игры были просты: не видеть, не слышать, не называть. — Достаточно, — тихо, но твёрдо сказала она. — Ваша задача — пациент. Всё остальное — не вашего ума дело.       Её интонация была точь-в-точь как у моей «любимой» преподавательницы по анатомии, которая занижала мне оценки. «Не вашего ума дело» — лучшая отмазка сгнившей системы. Я молча кивнула, поправила маску и вошла в операционную.       Яркий свет, металлический блеск инструментов, а на столе — тело. Молодое, мужское, с уже побледневшей от кровопотери кожей. Привычная картина каждого чертового дня.       Ассистент быстро оттараторил параметры, как только я появилась в операционной: пуля вошла слева, ниже рёбер, повредила кишечник, задела селезёночную артерию. Классическая «разборочная». Стреляли с близкого расстояния, скорее всего, из обреза.       Я сконцентрировалась. Несмотря на всё презрение, руки работали сами — выведенные до автоматизма. Скальпель, зажимы, отсос — всё это стало таким привычным, как и моя любимая пила для распиливания черепов.       Наконец-то я нашла её — маленький деформированный свинцовый шарик, засевший у позвоночника. Я бросила пулю в металлический лоток. Звонкий и безжизненный звук раздался на всю операционную, заставляя мозг вспомнить тот первый раз, когда я только начала «карьеру» хирурга после нескольких месяцев переквалифицирования прямо во время важнейших операций. Всем было плевать, что за такой короткий срок невозможно обучиться на отлично. Главное — статистика. А то, что я нихрена не хирург, всем опять же было по барабану.       Эта операция заняла три часа. Или пять. Время здесь текло иначе. Когда последний шов был наложен, я почувствовала не облегчение, а пустоту. Очередная дыра зашита. Чтобы открылась снова. Или чтобы появилась новая? И это всё по кругу. Адскому кругу Как же это всё… задалбывает.

***

      Зима в Казани пробирала до костей не морозом, а сыростью, въедавшейся в стены хрущёвки и в душу. Я скинула пропитанную больничными запахами одежду, натянула старый выцветший тренировочный костюм — домашнюю «униформу». Хотелось смыть с себя всю грязь, кровь и заезженные мысли. Хоть спиртом, хоть стиральным порошком.       Я прошла на кухню, чтобы поставить греть чайник на комфорке газовой плиты. Я оперлась об столешницу своей уже старой кухни, тяжело выдыхая. Наверное, я бы давно уже вскрыла себе вены или повесилась на люстре, но что-то меня держало. Может быть, здравый смысл, а может, и страх боли. Конечно, не хотелось умирать так просто, но... я давно уже была готова к смерти, даже в вонючей подворотне этой хрущёвки. Даже за то, что просто прошла не там.       Мои мысли прервал громкий стук. Не звонок, а стук. Твёрдый, размеренный, не терпящий возражений. Так мог стучать только один человек.       Всё внутри похолодело от осознания и тут же сжалось в тугой комок ярости. Я знала этот стук. Знакомый с детства, ставший за последние годы звуком опасности и неменьшим раздражением.       Я медленно подошла к двери, прислонилась затылком к прохладному дереву косяка с закрытыми глазами, скрестив руки на груди. Пять секунд тишины прошло. Я просто обожала выводить его из себя — делая вид, что меня нет в квартире. — Вика, открой, — голос за дверью был низким, тихим и усталым. Он не угрожал, а просто констатировал. Как будто сам факт его прихода уже был достаточным аргументом для того, чтобы я его впустила внутрь. — Чего тебе надо? — мой собственный голос прозвучал удивительно ровно, почти скучающе. Хотя внутри все скрючивалось от его вновь прихода сюда. — Всё, что я хотела тебе сказать, уже сказала. По буквам. Если забыл — у меня есть копия. Могу подсунуть под дверь, — как обычно, из моих уст вылетал сарказм. — Открой. Это важно, — говорил он четко, как и присуще авторитету одной из влиятельных ОПГ Казани. — Всё, что ты считаешь важным, Вадим, меня не касается. Моя жизнь тебя не касается. Давно и бесповоротно, — не отрываясь от своего места, произнесла я, рассматривая дальний угол своей квартиры.       За дверью наступила тяжелая пауза. Я представила, как он стоит на площадке в своей хорошей, дорогой для нашего района кожанке, сжав кулаки от злости. Как же я обожаю такие фантазии. Я знала, насколько он ненавидит, когда ему перечат, не впускают и смеют пререкаться. Особенно я. Его «любимая» младшая сестрёнка. — Ты не понимаешь, — он сказал уже тише, но в этой тишине послышалось напряжение стальной струны. — Это касается тебя. Не меня. Тебя, блять, Вика! Открой дверь!       Меня это вообще не тронуло. Только сильнее разозлило. Пусть хоть долбится в дверь головой, мне плевать. Его забота всегда была тюрьмой, а защита — клеткой, из которой нет выхода.       Я понимала, что если он продолжит донимать меня, то я ничего не смогу сделать, как уйти от двери подальше. Соседи явно полицию не будут вызывать из-за того, что их соседке — молодой и незащищённой, по их мнению девушке — ломиться подозрительный тип. Но оставлять Вадима на площадке своей квартиры было не лучшей идеей. Идеальный исход всей этой идиотской ситуации — Вадим сам уйдет. По доброй воле, так сказать. — Вадим, вали отсюда! — мой голос ударил по дереву двери ровно и холодно. — У меня в кармане халата всегда лежит скальпель. Не для красоты. Это напоминание о том, чем я занималась, пока ты тут в «пацанов» играл. Так что если что... в Казани появится труп с очень занятной историей для твоих дружков. «Зарезан патологоанатомом». Представляешь, как над тобой будут ржать и креститься одновременно, когда это всплывёт? Заголовки — душераздирающие. А репутация — веселящие, — усмехнулась я, представляя всю эту картину.       Тишина за дверью стала густой и злой. Я почти слышала, как он стискивает зубы. — Виктория… — начал он с глухим, сдержанным вздохом. — Всё, чао, — отрезала я, отталкиваясь от косяка. — Удачи в твоих играх в солдатики. Не звони, не пиши, не приходи.       Я развернулась и пошла на кухню к закипающему чайнику. Он единственный, кто мне сейчас нужен. Но снова раздался стук во входную дверь. Сначала настойчивый, потом — отчаянный и яростный. Вадим прямо кулаком долбил в дверь, не заботясь о ее сохранности.       Я спокойно налила кипяток в чашку, положила пакетик дешёвого чая и уселась на деревянный стул возле грязного от прилипшего снега окна.       Я ожидала, когда Вадим поймёт, что я действительно с ним попрощалась. Внезапно стук стих так же внезапно, как и начался. На площадке воцарилась вновь привычная тишина, но от этого было не легче. Даже скорее более тревожнее, чем во время его присутствия.       Я поднесла чашку к губам, вдыхая горьковатый от противной заварке пар. Руки не дрожали. Уже давно. Хотя с детства всегда был тремор. Внутри было пусто и холодно, как в выжженной пустыне.       Вадим ушёл, но явно не сдался. Он никогда не сдавался. Его уход сейчас значил только одно: он попробует по-другому. Будет давить иначе, через других людей, , естественно, своих людей. Через мои обязательства, как врача, через ту самую «опасность», о которой пытался предупредить.       Я допила чай, поставила пустую чашку в раковину и подошла к окну. Во дворе, под покрытой пушистым снегом акацией, стояла тёмная «Волга». Из трубы шёл слабый дымок. Вадим там сидел. Я знала, что он смотрит прямо в мое окно, следит за мной, пытаясь ухватиться хоть за что-то своим пронырливым взглядом.       Я резко дёрнула за шнур, опустив жалюзи, не отводя от них равнодушного взгляда. Оборвав этот давящий взгляд Вадима, я не чувствовала себя лучше. Я думала... нет, я знала, что братец продолжает всматриваться уже в закрытое окно. Наверняка сидел в прогретой «Волге» и продумывал детальный план пол названием: «Как вытащить на разговор свою «дорогую» сестренку?».       «На один труп больше», — беззвучно повторила я свои же слова и горько усмехнулась. Трупы перестали меня шокировать к концу института. А в 90-е — и подавно. Внезапно в моем холодильнике оказалась бы расчленённка? Пф. Меня бы не впечатлило.       Я стояла в темноте, прислушиваясь не к тишине квартиры, а к гулкому молчанию всего города за окном. Ещё не зная, что равнодушие — самая дорогая валюта в этой войне. Что сегодня, зашив ту самую пулю, я невольно вступила в торги. А на другом конце рынка уже ждал покупатель — циник с разбитым лицом, готовый заплатить за моё спокойствие своей, чужой и любой другой кровью. Бывший преступник и того, кого я всей душой ненавижу.