Глава седьмая: Тень неверности

Прошла неделя после победы над «Гориллами». Физическая боль от травм постепенно стихала, превращаясь в ноющую усталость и разноцветные синяки. Но моральный подъем, та каменная уверенность, что посетила Кайлоса после матча, тоже начал рассеиваться, как туман на холодном утре. На ее место возвращалась знакомая, изматывающая тревога и пустота. Он продолжал играть роль. Для команды. Для тренера. Для Эйдана. Каждое утро он просыпался с мыслью: «Что я могу сделать сегодня, чтобы он, узнав, гордился?» Это держало его на плаву, но и истощало. Он был похож на актера, который слишком долго играет одну роль и начинает забывать свое настоящее лицо. Лео исчез. После той встречи в зале он больше не появлялся на трибунах, не писал сообщений. Его отсутствие было таким же заметным, как раньше было его присутствие. И в этой тишине Кайлос начал чувствовать… не облегчение, а странное беспокойство. Он вспоминал слова Лео: «Потому что даже сломанное может быть красивым.» И его уход, уважительный и окончательный. Именно эта мысль — о том, что он, Кайлос Кирли, своей «сломанностью» мог быть для кого-то красивым, — не давала ему покоя. Это противоречило всему, что он знал о себе. Для Эйдана он был вселенной, якорем, константой. Для команды — проблемным, но сильным игроком. Для самого себя — брошенным, злым, неполноценным. Но «красивым»? В изломе? Это была чужая, неудобная правда, которую кто-то увидел и… ушел, не пытаясь завладеть. И однажды, после особенно тяжелой тренировки, где он снова сорвался на новичка (старые привычки умирали с трудом), он, сидя в раздевалке под струей холодного душа, поймал себя на мысли: «А ведь я вел себя как мудак. И с ним тоже.» Он имел в виду Лео. Он грубо отшивал его, кричал, вел себя отвратительно. А тот в ответ сказал ему что-то хорошее и просто ушел. Не заслужил он такого обращения. Никто не заслуживает. Мысль об извинении родилась тихо, как сорняк. Сначала он ее отмахнулся. Зачем? Чтобы успокоить совесть? Чтобы… увидеть его снова? Второй вариант вызвал такую волну паники и отвращения, что он чуть не задохнулся. Нет, нет и нет. Просто… исправить ошибку. Быть лучше. Как он и пытался. Он нашел тот смятый листок в кармане старой куртки. Номер был. Он пялился на него весь вечер, сидя в своей комнате, в тишине, которую уже не мог называть «их», а только «своей, пустой». В конце концов, он набрал сообщение. Стирал, переписывал, снова стирал. [Кайлос]: Привет. Это Кайлос Кирли. Я… хочу извиниться. За то, как вел себя. Ты не заслужил такого. Если хочешь, можем где-нибудь выпить кофе. Как знак перемирия. Если нет — пойму. Он отправил и тут же выронил телефон, как раскаленный уголек. Сердце колотилось так, будто он только что совершил преступление. Он ждал. Минуту. Пять. Десять. Ответа не было. «Ну и ладно, — подумал он с горьким облегчением. — Сделал, что мог.» Через час телефон завибрировал. [Лео]: Привет. Извинения приняты. Кофе — давай. Завтра в три в «Бинз энд Букз» на Мейн-стрит? Там тихо. Кайлос прочитал сообщение раз десять. Потом ответил просто: «Ок.» --- «Бинз энд Букз» была маленькой, уютной кофейней, заставленной книжными полками и пахнущей жареными зернами и корицей. Кайлос пришел на десять минут раньше, нервно теребя шов на своем самом нейтральном свитере. Он выбрал столик в углу, спиной к стене, чтобы видеть вход. Лео вошел точно в три. В том же ярком свитере (оранжевом, с елочками), с той же открытой улыбкой, но без прежней настойчивости. Он увидел Кайлоса, помахал и подошел. «Привет. Рад, что пришел.» «Привет, — выдавил Кайлос. — Спасибо, что… согласился.» Лео сел, снял куртку. «Кофе? Мое почтение — капучино с корицей.» «Эспрессо. Двойной.» Лео заказал у официантки, потом облокотился на стол, глядя на Кайлоса изучающе, но без давления. «Итак. Перемирие.» «Да, — Кайлос смотрел на свои руки. — Я… я был груб. И несправедлив. Ты проявил интерес, а я на тебя наорал. Извини.» «Принято, — Лео кивнул. — Хотя, честно говоря, я не сильно обиделся. Было понятно, что ты… в другом месте. Ментально.» Кайлос кивнул, не зная, что сказать дальше. Наступила неловкая пауза. «Как команда?» — спросил Лео, спасая ситуацию. «Слышал, вы «Горилл» сделали. Легендарно.» «Да, — Кайлос оживился на знакомой теме. — Было жестко. Очень. Но справились.» Он начал рассказывать. Сначала скупые детали, потом, видя неподдельный интерес в глазах Лео, все больше. Про тактику, про грязь игры, про тот решающий момент с пасом Эммы и его скидкой. Он не говорил про боль, про страх, про мысли об Эйдане. Но говорил об игре, и это было… легко. Лео слушал, задавал умные, не поверхностные вопросы, смеялся в нужных местах. Кофе принесли. Кайлос выпил свой эспрессо залпом, ощущая, как горечь разливается по телу, проясняя мысли. Лео потягивал свой капучино, и Кайлос вдруг поймал себя на мысли, что смотрит, как тот облизывает пенку с ложки. Это было простое, человеческое движение. И в нем не было ничего угрожающего. Разговор перетек на учебу, на ужасы дедлайнов, на абсурд университетской жизни. Лео оказался острым на язык, с ироничным, но не злым чувством юмора. Он рассказал пару забавных историй из своей практики в газете. Кайлос впервые за долгие недели рассмеялся. Настоящим, не вымученным смехом. Звук собственного смеха показался ему чужим. Он ловил себя на том, что ему… приятно. Приятно сидеть в теплой кофейне, пить кофе (он заказал еще один) и просто болтать с умным, симпатичным парнем, который смотрит на него не как на проблему, не как на замену Эйдану, не как на проект по исправлению. А просто как на Кайлоса. На человека, который может смеяться над глупостями и знает толк в экси. Это было так просто. Так нормально. Так… здорово. И именно в этот момент, в середине очередной смешной истории Лео, в Кайлосе что-то щелкнуло. Осознание пришло не волной, а ледяной иглой прямо в солнечное сплетение. Ты сидишь на свидании. Нет, это не свидание. Это извинение. Перемирие. Но ты улыбаешься. Ты смеешься. Тебе приятно. Ты смотришь на его улыбку и не чувствуешь тошноты. Наоборот. Это и было свиданием. Вне зависимости от названия. И в этот миг все тепло, вся легкость, вся мимолетная нормальность смылись, словно их и не было. Их место занял леденящий ужас. Паника, такая острая, что он почувствовал, как у него холодеют пальцы и подкатывает тошнота. Он предал Эйдана. Пока тот где-то там борется со своими демонами, изолировался, чтобы не причинить боли, Кайлос сидит в кофейне и флиртует (это был флирт? да, черт побери, это было похоже на флирт!) с другим парнем. Он улыбался другому. Смеялся над шутками другого. Позволил другому увидеть его… нормальным. Счастливым? Нет, не счастливым. Но… живым. Не склеенным из боли и ожидания. Он бросил его первым. Не физически. Ментально. Эмоционально. Он позволил кому-то еще занять пространство в своей голове, пусть на час. И это было самым чудовищным предательством. «Кайлос? Ты в порядке?» — голос Лео прозвучал будто из-за толстого стекла. «Ты побледнел.» «Мне… мне надо идти, — Кайлос встал так резко, что стул заскреб по полу. — Срочно. Извини.» «Что случилось?» «Ничего. Просто… я не могу.» Он вытащил из кармана деньги, швырнул их на стол, даже не посчитав, и почти побежал к выходу, на ходу натягивая куртку. «Кайлос, подожди!» — донеслось сзади, но он уже выскочил на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но не прочистил голову. Внутри все кричало. Предатель. Предатель. Предатель. Он не пошел в общежитие. Он не мог вернуться в ту пустую комнату, не осквернив ее своим новым, ужасным грехом. Он просто бежал. Без цели. По улицам, пока легкие не стали гореть огнем, а боль в едва заживших ребрах не напомнила о себе тупым ударом. Он бежал от самого себя. От того, кем он только что был — улыбающимся, расслабленным, почти счастливым человеком в кофейне. Этот человек был предателем. Он должен был быть уничтожен. В конце концов, силы оставили его. Он остановился в каком-то темном, грязном переулке за общежитием, прислонился к холодной кирпичной стене и просто стоял, тяжело дыша, пока мир не перестал плыть перед глазами. Потом его вырвало. Он склонился над бетонным стоком, и все содержимое желудка — два эспрессо и кусок булочки, которую он съел утром, — вышло наружу болезненными, судорожными спазмами. Это была не только физическая реакция. Это было изгнание. Изгнание того часа нормальности, того ощущения «приятно», той улыбки, которую он позволил себе в присутствии не-Эйдана. Он стоял, слюнявя и плача, опираясь руками о колени, и рыдал беззвучно, сотрясаясь всем телом. От стыда. От вины. От страха. От ненависти к себе. Когда спазмы прошли, он вытер рот рукавом и побрел, как пьяный, к общежитию. Он поднялся по лестнице, вошел в свою комнату. Тишина. Порядок. Все на своих местах. Он подошел к раковине, умылся ледяной водой, прополоскал рот. В зеркале на него смотрело бледное, искаженное отчаянием лицо с красными глазами. Лицо предателя. Он рухнул на свою кровать, уткнувшись лицом в подушку, и зарыдал уже громко, всхлипывая, как ребенок. Он выл от боли, которая была в тысячу раз острее любой физической травмы. Я предал его. Я предал его. Я предал его. Это был не просто поступок. Это была измена самой сути того, что он чувствовал. Если его любовь к Эйдану была настолько хрупкой, что не выдержала одного часа в кофейне с симпатичным парнем, то что она вообще стоила? Значит, это была не любовь, а патологическая зависимость. Или, что еще хуже, его любовь была настоящей, но он сам оказался настолько слабым, недостойным, грязным, что запятнал ее самым первым же искушением. Он лежал так, возможно, час, пока рыдания не перешли в тихие, прерывистые всхлипы, а потом и в полную, опустошающую апатию. Он чувствовал себя выпотрошенным. Обесчещенным. В этот момент в телефон пришло сообщение. От Лео. [Лео]: Послушай, мне жаль. Я, кажется, понял. Не знаю, что именно случилось, но если это из-за меня… я больше не буду тебя беспокоить. Береги себя, Кайлос. Правда. Кайлос прочитал и снова почувствовал приступ тошноты. Лео был хорошим парнем. Понимающим. И он, Кайлос, втоптал это в грязь. Использовал его для минутного побега от себя, а потом вырвал его, как что-то ядовитое. Он причинил боль еще одному человеку. Он был не просто предателем. Он был монстром. Он не ответил. Просто выключил телефон. На следующее утро он едва поднялся с постели. Тренировку он прогулял впервые. Просто не было сил. Физических, моральных, каких угодно. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как стыд проедает его изнутри, как кислота. В полдень в дверь постучали. Он не ответил. Постучали еще раз, настойчивее. «Кирли, открывай. Это Восс.» Кайлос с трудом поднялся, открыл дверь. Тренер стоял на пороге, изучая его осунувшееся, серое лицо. «Больничный?» — спросил Восс без предисловий. «Не могу, — просто сказал Кайлос. Голос был хриплым от вчерашних рыданий.** «Что случилось?» — Восс вошел, закрыл за собой дверь. Он не садился, стоял, скрестив руки на груди. «Ничего. Устал.» «Вранье. Ты после игры с «Гориллами» сломанный ходил и не жаловался. А сейчас выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили. Говори.» Кайлос молчал. Он не мог рассказать Воссу. Не мог никому. «Ладно, — вздохнул тренер. — Но если пропустишь еще одну тренировку без уважительной причины — отстраняю от игр. Команде не нужен капризный принц. Ты понял?» «Понял.» Восс еще секунду постоял, покачал головой и ушел. Кайлос понял, что не может оставаться в этой ловушке. Он не мог говорить с командой. Не мог говорить с Воссом. Была только одна человек, с которой он мог… должен был поговорить. Даже если это будет больно. Он записался на внеочередную сессию к доктору Айрис. --- Кабинет Айрис был таким же, как всегда: светлым, нейтральным, с мягким креслом для пациента и креслом для нее за небольшим столом. Кайлос сидел, сгорбившись, не в силах поднять глаза. «Вы просили срочную встречу, Кайлос. Что случилось?» Он долго молчал, собираясь с духом. Потом начал. Голосом, лишенным всяких интонаций, как у Эйдана, он рассказал все. Про извинения. Про кофейню. Про то, как было легко и приятно. Про осознание. Про панику. Про рвоту в переулке. Про чувство чудовищного, непрощаемого предательства. «…Я сидел там и улыбался, — закончил он, и голос его наконец дрогнул. — Я смеялся. Пока он… пока он там, бог знает где, пытается не сойти с ума. Я изменил ему. В своем сердце. Это даже хуже, чем физическая измена.» Айрис слушала, не перебивая, делая редкие пометки. Когда он закончил, она отложила ручку. «Кайлос, давайте разберемся. Что, по-вашему, такое «предательство» в контексте ваших отношений с Эйданом?» «Я позволил себе… почувствовать что-то хорошее с кем-то другим. Пусть даже на час. Я искал утешения не в нем. Не в нашем… в наших воспоминаниях. А в чужом человеке.» «Вы с Эйданом обсуждали правила ваших отношений? Обещали ли вы друг другу верность?» Кайлос замер. Нет. Никогда. Не было слов. Не было обещаний. Было молчаливое соглашение, которое, как он думал, понимали оба. «Не было слов, — тихо сказал он. — Но это… это подразумевалось.» «Что именно подразумевалось? Что вы никогда не будете общаться с другими людьми? Не будете улыбаться? Не будете чувствовать ничего, кроме боли и тоски по нему, пока он отсутствует?» «Я… я не знаю. Но то, что я чувствовал… это было неправильно. Это чувствовалось как предательство. Мое тело… меня вырвало, доктор. Меня физически вырвало от стыда.» «Это сильная психосоматическая реакция, — сказала Айрис мягко. — Она говорит о глубине вашей привязанности и о ваших внутренних конфликтах. Но давайте посмотрим на факты. Вы извинились перед человеком, которого обидели. Вы провели с ним час за разговором. Вы почувствовали временное облегчение от одиночества. И затем вы подвергли себя жесточайшей моральной экзекуции за это. Вы видите дисбаланс?» «Но я получил от этого удовольствие!» — выкрикнул Кайлос. «Я хотел быть там. Мне было хорошо. Как я могу такое чувствовать, если люблю его?» «Любовь — не монашеский обет, Кайлос. Любовь — это чувство к конкретному человеку. Она не требует, чтобы вы умертвили в себе все остальные человеческие реакции. Вы не предали Эйдана, вы… проявили человечность. Вы, измученный одиночеством и болью человек, на час позволили себе передышку. В этом нет преступления.» «Но я чувствую себя так, будто совершил!» — его голос снова сорвался. «Я не могу дышать от стыда. Я смотрю на его пустую кровать и чувствую, что осквернил это место. Что теперь, когда он вернется… он увидит. Он почувствует, что я… что я не дождался. Что я слабый.» «А что, если он увидит в этом не слабость, а силу?» — спросила Айрис. «Что если он увидит, что вы, несмотря на всю боль, пытаетесь жить? Что вы не развалились полностью? Что вы даже нашли в себе силы извиниться перед тем, кого обидели?» Кайлос задумался. Он не мог представить, чтобы Эйдан видел что-то хорошее в этом кошмаре. «Вы говорите о зависимости, Кайлос, — продолжила Айрис. — О том, что ваше чувство собственной ценности и «чистоты» настолько связано с Эйданом, что любое отклонение от пути тоски кажется вам смертным грехом. Но здоровые отношения строятся не на чувстве вины и обязательств. Они строятся на выборе. Вы каждый день выбираете быть с этим человеком. Не потому, что иначе вы — предатель, а потому, что с ним вам лучше, чем без него.» «А если без него я позволяю себе улыбаться другим? Значит, с ним мне не лучше?» «Не обязательно. Это значит, что вы — живой человек с широким спектром эмоций. Эйдан не может и не должен быть единственным источником всего хорошего в вашей жизни. Это непосильная ноша для любого человека. Вы взвалили ее на него, сделав его своей «вселенной». И теперь взваливаете на себя, сделав верность ему единственным мерилом своей праведности.» Кайлос молчал. Слова психолога били в самую точку, но боль от этого не утихала. Интеллектуально он что-то понимал. Эмоционально — он все еще был в том переулке, с горьким вкусом рвоты во рту. «Что мне делать?» — спросил он наконец. «Во-первых, отделить факты от эмоций. Факт: вы выпили кофе с однокурсником. Факт: вам было приятно. Факт: затем вы испытали панику и стыд. Это все. Никакого «предательства» в общепринятом смысле не произошло. Во-вторых, попытаться проявить к себе то же сострадание, которое вы, вероятно, испытываете к Эйдану. Он ушел, чтобы справиться со своей болью, и вы позволяете ему это. Вы же тоже имеете право на передышку от своей боли, даже если она о нем. И в-третьих… может быть, написать Эйдану.» Кайлос вздрогнул. «Я не могу. Он сказал не искать, не писать.» «Не через тренера. Не напрямую. Но вы можете… написать письмо, которое никогда не отправите. Изложить все, что чувствуете. Весь этот ужас, стыд, вину. И любовь. Особенно любовь. Чтобы это не копилось внутри в таком токсичном виде.» Кайлос кивнул. Это он, может быть, сможет. «И последнее, Кайлос, — Айрис посмотрела на него серьезно. — Ваша реакция — экстремальная. Рвота, мысли о самоуничижении… это тревожные признаки. Я настоятельно рекомендую рассмотреть возможность медикаментозной поддержки, чтобы снизить уровень тревожности. Хотя бы на время. Чтобы у вас были силы работать с этим в терапии.» Кайлос мотнул головой. «Таблетки? Нет. Я не… я не сумасшедший.» «Речь не о сумасшествии. Речь о химическом дисбалансе, вызванном длительным стрессом и травмой. Как гипс для сломанной ноги. Это поможет стабилизировать состояние, чтобы кость могла срастись. Здесь то же самое.» Он снова покачал головой, но уже не так решительно. Выйдя от Айрис, он чувствовал себя не лучше, но… более структурированно. Его ад был разобран на составные части: вина, стыд, страх, зависимость. От этого не становилось легче, но появлялось ощущение, что с этим можно как-то работать. Не просто тонуть. Он вернулся в общежитие, сел за стол, достал блокнот. Долго смотрел на чистый лист. Потом начал писать. «Эйдан…» Он писал три часа. Писал все. Про кофе. Про улыбку Лео. Про то, как он забылся. Про ледяной ужас осознания. Про рвоту в переулке. Про то, как ненавидит себя сейчас. Писал, что не просит прощения, потому что не заслуживает его. Писал, что любит его. Что эта любовь — единственная настоящая вещь в его жизни, и он, Кайлос, оказался слишком слаб, слишком грязен, чтобы быть ее хранителем. Он писал, что понимает, если Эйдан никогда не захочет его видеть после этого. Что он, Кайлос, возможно, и не должен его видеть, потому что осквернит его своим присутствием. Когда он закончил, его руки дрожали, а глаза были сухими — слез больше не оставалось. Он перечитал написанное. Это было письмо сумасшедшего. Полное патологической вины и самоистязания. Он не стал его рвать. Аккуратно сложил листок, убрал в самый дальний угол ящика стола. Это был его грех. Его свидетельство. Он должен был помнить. Потом он лег и снова уставился в потолок. Стыд никуда не делся. Но теперь к нему добавилось усталое, горькое понимание. Доктор Айрис была права. Он не предал Эйдана. Он предал самого себя. Того человека, которым он хотел быть — сильным, верным, способным выдержать любую боль. А оказался просто человеком. Слабым, запутанным, ищущим тепла даже в самых неподходящих местах. И, возможно, прощение — если оно когда-нибудь наступит — нужно было начинать не с Эйдана, а с этого самого, никудышного, сломанного человека, которым он был. С Кайлоса Кирли. Который ошибся. Которому было больно. Который пытался выжить как умел. Но это было задачей настолько невыполнимой, что от одной мысли о ней снова захотелось блевать.