Глава тринадцатая: Ад откровений.

Дни превратились в единый, нескончаемый поток боли. Каждый новый день был лишь новой, более изощрённой формой пытки, которую Кайлос испытывал не от кого-то извне, а от собственного сознания, от собственной памяти, от собственной неугасающей любви. Встречи с Эйданом на тренировках были огнём, проливаемым на открытые нервы. Эйдан не был агрессивен. Он был просто… отсутствующим. Его профессиональная отстранённость была идеальным щитом, сквозь который не пробивалась ни одна искра былого. Он руководил, отдавал команды, его аналитический ум работал, как швейцарские часы. Но Кайлос для этой системы был не человеком, не партнёром, не возлюбленным. Он был переменной «X» на схеме — функциональным элементом, который можно заменить или игнорировать, если это повышает эффективность алгоритма. Каждое утро Кайлос просыпался с тошнотворным предчувствием нового дня. Он лежал и смотрел на пустую кровать напротив, и в его памяти всплывали не те ужасные последние дни, а светлые, тихие моменты. Как Эйдан читал при свете настольной лампы, а он, Кайлос, лежал у него на коленях. Как они молча завтракали, их ноги касались под столом. Как после тяжёлой победы Эйдан позволял ему обнять себя, и на секунду в его стальных глазах таял лёд, и Кайлос видел там что-то беззащитное, что-то принадлежащее только ему. Он думал о будущем. О, боже, как он думал о нём! В самые тёмные времена, даже после ссор, после молчания, после крыши и подсобки, в глубине души Кайлос лелеял туманную, но несокрушимую надежду. Университет закончится. Они выйдут в лигу. Может, не вместе в одной команде, но рядом. Они снимут квартиру. Маленькую, тихую. С большими окнами. У Эйдана будет кабинет с книгами и схемами. У него, Кайлоса… он не знал что. Но он знал, что будет рядом. Что они будут вместе. Возможно… возможно, поженятся. Глупая, наивная мечта для двух сломанных парней из мира жестокого спорта. Но он хотел этого. О, как он этого хотел! Он видел это в самых сокровенных снах: кольцо на худом, сильном пальце Эйдана. Его собственная фамилия, произнесённая тем ровным голосом: «мой муж». Семья. Не та, что бросила, а та, что выбрали сами. Найденная. Созданная из боли и молчания, но своя. А теперь эта мечта была не просто разбита. Она была растоптана, над ней глумились, выставив на посмешище. Потому что человек, с которым он строил это будущее в своих мыслях, теперь делил комнату с другой женщиной. С Софией. И смотрел на Кайлоса так, будто тот был случайным прохожим, о котором забыл на следующий день после мимолётной встречи. Боль была не острой. Она была тугой, давящей, как бетонная плита на груди. Она мешала дышать. Она делала еду безвкусной, сон — невозможным, мир — серым и плоским. Кайлос ходил по университету как призрак. Он выполнял минимум: тренировки, еда, сон (если получалось). Учёба провалилась окончательно. Он перестал отвечать на сообщения не только Лео, но и всем остальным. Мир сузился до одной точки: следующая встреча с Эйданом. И следующая порция боли, которую она принесёт. Он ловил себя на том, что следит за ними. За Эйданом и Софией. Видел, как они идут вместе в столовую. Как сидят рядом на лекциях (Эйдан начал посещать некоторые, видимо, как часть своей «реабилитации»). Как София тихо что-то говорит ему на ухо на тренировке, и он кивает. Эта картинка «нормальности», этой тихой, взаимной поддержки, резала его глубже, чем любая сцена ревности. Потому что это доказывало: Эйдан может быть рядом с кем-то. Просто не с ним. Однажды после особенно ужасной тренировки, где Эйдан трижды подряд проигнорировал его выход на чистейшую позицию, предпочтя рискованный пас Маркусу, Кайлос не выдержал. Он не пошёл в душ с командой. Он просто выбежал из зала и побрёл куда глаза глядят, пока не наткнулся на знакомую дверь в старую кладовку на цокольном этаже библиотеки — то самое место, где когда-то скрывался Эйдан. Он зашёл внутрь, в кромешную темноту, запах пыли и старой бумаги, и рухнул на пол в углу. И тут его накрыло. Волна горя, стыда, отчаяния и бессильной ярости, которую он сдерживал неделями. Он зарыдал. Не тихо, не сдерживаясь. Он ревел, как раненый зверь, бился головой о колени, слюнявил и давился собственными рыданиями. Он кричал в темноту, проклиная себя, судьбу, тот злосчастный день, когда он заснул, ту кофейню с Лео, свою слабость, свою неспособность быть тем, кто нужен Эйдану. «Почему?.. Почему я?.. За что?.. Я же любил… Я же хотел…» — бессвязные обрывки слов вылетали меж рыданий. Он плакал так долго, что горло свело от напряжения, а глаза распухли и перестали видеть в темноте. Он уже не думал, кто может услышать. Ему было всё равно. Единственное, что имело значение, — это всепоглощающая, физическая боль от потери. От потери не просто отношений. От потери смысла. Будущего. Вселенной. Именно в этот момент дверь кладовки скрипнула и открылась. Луч света из коридора ворвался внутрь, осветив облако пыли и его, сгорбленную, трясущуюся фигуру в углу. Кайлос вздрогнул, но не поднял головы. Ему было всё равно, кто это. Шаги. Лёгкие, осторожные. Не мужские. «Кайлос?» Голос Софии. Тихий, без осуждения. Кайлос просто сжался сильнее. Последнее, чего он хотел, — чтобы она видела его в таком состоянии. Униженным, разбитым, плачущим над её… над их общим. Но София не ушла. Она вошла внутрь, прикрыла дверь, погрузив их снова в полумрак, и осторожно села на пол рядом с ним, на почтительном расстоянии. Она не пыталась его обнять, утешить. Она просто сидела. Ждала. Его рыдания постепенно, мучительно, стихли, перейдя в прерывистые всхлипывания и сухие, болезненные спазмы в груди. Он вытер лицо рукавом, но это не помогло. Оно было мокрым, опухшим, жалким. Долгое время в кладовке царила тишина, нарушаемая только его неровным дыханием. «Я не люблю Эйдана, — вдруг тихо, но очень чётко сказала София. — В романтическом смысле.» Слова прозвучали так неожиданно, так не в тему, что Кайлос вздрогнул всем телом. Он медленно поднял опухшее, искажённое от слёз лицо и посмотрел на её силуэт в темноте. Он не мог разглядеть её выражения. «Что?» — хрипло выдавил он. «Я сказала: я не влюблена в Эйдана. Никогда не была.» Кайлос молчал, его мозг, затуманенный горем, с трудом перерабатывал эту информацию. «Но вы… вы живёте вместе… вы всегда рядом…» «Я его друг, — сказала София, и в её голосе прозвучала твёрдая, почти жёсткая нота. — Возможно, единственный, кто у него остался. Я понимаю его. Потому что я… я из того же ада. Ты знаешь мою историю?» Кайлос кивнул в темноте. Обрывки: детский дом, насилие опекуна. «Мы с ним — как два солдата, прошедшие одну войну. Мы не говорим о ней. Мы просто знаем, что она была. И мы смотрим друг на друга и понимаем, без слов, что мы выжили. Это всё.» «Но он… он позволил тебе быть рядом. Он смотрит на тебя. Со мной он…» — голос Кайлоса снова дрогнул. «Со мной он не позволил себе быть уязвимым, — перебила София. — Со мной он — капитан. Товарищ по несчастью. Со мной безопасно, потому что я не прошу большего. А с тобой…» Она сделала паузу, и в тишине кладовки её дыхание стало чуть слышнее. «С тобой он позволил себе быть сломанным. Ты был единственным, кому он позволил видеть трещины. Ради тебя он…» Она замолчала, как будто взвешивая, стоит ли продолжать. «Ради меня что?» — прошептал Кайлос, и в его голосе прозвучала новая, жадная нота — нота отчаянной надежды на какое-то объяснение, на какой-то смысл во всём этом кошмаре. София вздохнула. Звук был усталым, почти болезненным. «Ты действительно не знаешь?» «Не знаю что?» «Почему он уехал. По-настоящему.» Кайлос замер. «Тренер сказал… травма. Реабилитация.» София коротко, беззвучно фыркнула. «Реабилитация от чего? От того, что он в тринадцать лет чуть не убил собственного отца? От этого не лечатся в частных клиниках за огромные деньги, которые он, кстати, сам и нашёл, продав всё, что осталось от матери.» Слова обрушились на Кайлоса, как удар тарана. Его разум закружился. «Что? Но… он же… он уехал, потому что… потому что я… потому что мы поругались, и он…» «Он уехал, Кайлос, потому что испугался, — голос Софии стал очень тихим, но от этого каждое слово врезалось в сознание. — Испугался не за себя. За тебя. После того инцидента с репортёром, после того как он чуть не выкинул того мудака с микрофоном вслед за микрофоном… он понял, что монстр внутри него не умер. Что он просто спал. И что если он останется рядом с тобой, в этом стрессе, в этой игре, в этой жизни… он может сорваться. Не на репортёра. На тебя.» Кайлос сидел, не двигаясь, не дыша. Мир вокруг перевернулся с ног на голову. «Он видел, как на него смотрела команда после этого. С опаской. Он видел твой страх в подсобке, когда он оттолкнул тебя. И он понял, что худшее, что он может сделать — это причинить тебе боль. Физически. Так, как причинил отцу. Он ненавидел ту больницу, Кайлос. Он ненавидел каждую секунду там. Он говорил мне по телефону однажды, сквозь сон, под действием лекарств… он говорил, что лучше бы тогда, в ванной, разрезал вены вместе с матерью.» Кайлос вскрикнул, коротко, как от удара. Сердце сжалось так, что он почувствовал физическую боль в груди. «Единственное, что его держало там, — продолжала София, и её голос дрогнул, — единственная мысль, которая не давала ему просто перестать пытаться… это то, что когда он выйдет, его будет ждать ты. Что ты — его вселенная. Его точка отсчёта. Ради этого он терпел терапию, групповые сессии, лекарства, которые делали его овощем. Ради того, чтобы вернуться к тебе и не быть для тебя угрозой.» Тишина в кладовке стала гулкой, звенящей от невысказанного. Кайлос чувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Всё, во что он верил, всё, что он думал, что знал, — было ложью. Страшной, чудовищной ложью, которую он сам себе и рассказал. «Он… он уехал из-за меня?» — прошептал он, и его голос был полон такого изумления, такой неподдельной, животной боли, что София на мгновение замолчала. «Ты… ты действительно не знал?» — наконец выдавила она, и в её голосе прозвучало нечто, похожее на ужас. «Эйдан не сказал тебе?» «Сказал «мне нужно побыть одному»! И всё! Я думал… я думал, он устал от меня! Что я ему надоел со своей напористостью, что он хочет отдохнуть от всего этого… от нас!» «Боже, — прошептала София. — Какая ирония. Он уехал, чтобы защитить тебя от себя. А ты воспринял это как отказ. И нашёл утешение в другом.» Её слова не были обвинением. Они были констатацией страшной, трагической ошибки. Цепочки неверных интерпретаций, которая привела к катастрофе. Кайлос застонал, снова схватившись за голову. Теперь его слёзы были другого рода. Не от саможаления. От осознания чудовищной несправедливости, которую он, сам того не ведая, совершил. Эйдан жертвовал собой, своим покоем, своим психическим здоровьем, заточая себя в ненавистном месте, с одной лишь надеждой — на него. А он… он в это время пил кофе с Лео. Улыбался. Позволил себе почувствовать что-то хорошее с другим человеком. И, в конечном счёте, проспал его возвращение — тот самый момент, ради которого Эйдан всё это терпел. «Он… он надеялся, что я буду ждать, — прошептал Кайлос, и это была не фраза, а выдох боли.** «Он в это верил, — тихо подтвердила София. — Это была его единственная опора. Когда он звонил тренеру и спрашивал о тебе… он слушал не слова. Он слушал тон. Искал в голосе Восса намёк на то, что ты… что ты держишься. Что ты всё ещё там. А потом… потом Восс, видимо, сказал что-то про тебя и этого парня, Лео. Или Эйдан сам что-то увидел, когда приехал раньше и следил за тобой, не знаю. Но он понял. И его мир рухнул. Второй раз. Только на этот раз рухнул окончательно. Потому что в первый раз вселенную у него отняли. А во второй — он отдал её сам, в твои руки, а ты… ты просто отпустил.» Кайлос не мог дышать. Каждое слово Софии было как удар молотка по гвоздю, вбиваемому в крышку его гроба. Он был не жертвой. Он был палачом. Непреднамеренным, глупым, слепым, но палачом. Он взял самое хрупкое, самое ценное, что ему доверили, — надежду сломленного человека — и разбил её вдребезги своей невнимательностью, своей слабостью, своей потребностью в тепле. «Что мне теперь делать?» — его голос был полон такой беспомощности, что, казалось, исходил не от взрослого мужчины, а от потерявшегося ребёнка. «Я не знаю, — честно сказала София. — Я не волшебник. И я не на твоей стороне. Я на стороне Эйдана. Я сказала тебе всё это не для того, чтобы тебе стало легче. А для того, чтобы ты понял глубину того, что натворил. Чтобы ты перестал видеть в нём монстра, который тебя бросил. Он — жертва. Сначала своего прошлого. Потом — твоего непонимания.» Она встала. Её силуэт выпрямился в темноте. «Он сейчас в очень опасном состоянии, Кайлос. Пустота, в которую он ушёл, — это не защита. Это предсмертная агония души. Он отрезал себя от последнего источника света. И я не знаю, сможет ли он оттуда выбраться. Моя задача — просто быть рядом и не дать ему сделать что-то необратимое. А твоя…» Она запнулась. «Твоя задача — жить с этим знанием. И решить, что ты будешь делать дальше. Но если ты снова попытаешься вломиться в его жизнь со своими извинениями и страданиями… я не позволю. Я защищу его. Даже от тебя.» Она повернулась и вышла из кладовки, оставив Кайлоса одного в темноте, но уже не с прежним, эгоцентричным горем, а с новым, всесокрушающим знанием. Знанием, которое было тяжелее любой боли. Следующие несколько дней Кайлос прожил в состоянии, близком к кататоническому. Информация, полученная от Софии, перевернула всё. Его собственная боль, его страдания, его чувство брошенности — всё это оказалось ничтожным, эгоистичным фарсом на фоне той жертвы, которую принёс Эйдан, и того предательства, которое совершил он, Кайлос, сам того не ведая. Он смотрел на Эйдана теперь другими глазами. Видел не холодную стену, а щит, за которым прятался истекающий кровью человек. Видел не равнодушие, а анестезию, которую Эйдан применял к самому себе, чтобы не чувствовать боли от его, Кайлосова, измены (да, теперь он мог назвать это изменой, пусть и не физической). Каждый игнорирующий взгляд, каждый пас, отправленный не ему, были не наказанием, а… самосохранением. Эйдан физически не мог взаимодействовать с ним, потому что каждый контакт напоминал ему о крушении его вселенной, о предательстве того, кому он доверил своё хрупкое восстановление. Кайлос пытался представить. Представить Эйдана в какой-то клинике, среди чужих людей, с чужими врачами, принимающего лекарства, которые делали его «овощем» (как сказала София). Держащегося только за одну мысль: «Кайлос ждёт. Кайлос — моя вселенная. Я должен выдержать это ради него.» А в это время он, Кайлос, смеялся в кофейне с Лео. Жаловался ему на своё одиночество. Позволял ему прикасаться к своей щеке. Его тошнило от самого себя. Буквально. Он не мог есть. Не мог спать. Он стал ещё более призрачным, чем раньше. Но теперь это была не пассивная жертва, а активный, мучимый виной сознательный участник трагедии. Он избегал Лео ещё больше. Одно сообщение Лео: «Ты жив?» осталось без ответа. Кайлос не мог. Видеть его имя было всё равно что смотреть на орудие преступления, которым он, сам того не зная, воспользовался. Он наблюдал за Эйданом и Софией с новой, пронзительной ясностью. Теперь он видел не пару, а… санитара и раненого. София была тем, кто менял повязки, кто следил, чтобы рана не загноилась, кто просто сидел рядом в тишине. В её заботе не было романтики. Была жестокая, бескомпромиссная преданность солдата своему товарищу. И Кайлос понял, что, возможно, это именно то, что нужно Эйдану сейчас. Не любовь, которая требует и ждёт. А тихое, неутомимое присутствие того, кто не просит ничего взамен. Мысль об этом была одновременно утешительной и убийственной. Утешительной, потому что Эйдан не был с ней в том смысле, в каком боялся Кайлос. Убийственной, потому что это означало, что место рядом с Эйданом, место «того, кто просто есть», теперь занято. И он, Кайлос, уступил его не в честной борьбе, а по собственной глупости. Однажды после тренировки он не выдержал и подошёл к Софии, когда та одна собирала мячи. «София.» Она обернулась, её лицо было настороженным. «Что?» «Спасибо. За то, что сказала. За то, что… что ты с ним.» Она изучала его несколько секунд. «Я делаю это не для тебя.» «Я знаю. Но всё равно. Спасибо. И… прости.» Она покачала головой. «Мне нечего тебе прощать. Прощение — не в моей власти. Его нужно просить у него. Но я не думаю, что он сейчас способен его дать. Или принять.» «Я знаю, — прошептал Кайлос. — Я просто хотел сказать.» Он хотел уйти, но София остановила его. «Кайлос. Он… он иногда говорит во сне. Неразборчиво. Но вчера… вчера он сказал твоё имя.» Кайлос замер, сердце ёкнуло. «И?» «И ничего. Потом он просто замолчал. Но это было не с ненавистью. Это было… как стон. Как последний вздох перед тем, как окончательно утонуть.» Она посмотрела прямо на него. «Ты разрушил его, но ты не стёрт из него полностью. Осколки остались. И они режут его изнутри. Помни об этом, когда будешь жалеть себя.» Она взяла корзину с мячами и ушла, оставив Кайлоса с новой, ещё более ужасающей картиной: Эйдан, который даже во сне не мог освободиться от него. От боли, которую он причинил. Вечером того же дня Кайлос, движимый отчаянным, иррациональным порывом, пошёл к тому месту, где, как он знал, иногда скрывался Эйдан — на старую, заброшенную пожарную лестницу за учебным корпусом. Он не надеялся застать его там. Но он был там. Эйдан сидел на верхней площадке, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Он смотрел в пустоту вечернего неба. Он не курил. Просто сидел. Кайлос замер у подножия лестницы. Его сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди. Он знал, что не должен подходить. София была права. Его присутствие сейчас — яд для Эйдана. Но он не мог уйти. Не мог просто смотреть на эту одинокую, сломанную фигуру, зная, что он — причина этого слома. Он медленно начал подниматься по скрипучим ступеням. Каждый скрип казался ему предательски громким. Эйдан не двигался, не подавал признаков, что слышит его. Когда Кайлос поднялся на площадку, он остановился в двух метрах от него. Эйдан не смотрел на него. Он продолжал смотреть вдаль. «Эйдан,» — тихо сказал Кайлос. Никакой реакции. «Я… я теперь всё знаю. София мне рассказала. Почему ты уехал.» На этот раз Эйдан медленно повернул голову. Его глаза в полутьме казались бездонными, тёмными впадинами. В них не было удивления. Была лишь глубокая, бездонная усталость. «И что это меняет?» — его голос был хриплым, как будто он давно не говорил. «Это меняет всё! — голос Кайлоса сорвался. — Я думал… я думал, ты устал от меня! Что я тебе надоел! Я не знал, что ты… что ты сделал это ради меня!» Эйдан смотрел на него, и в его взгляде появилось что-то похожее на жалость. Но не к Кайлосу. К самому себе. Или к той наивности, которую Кайлос ещё сохранил. «Ради тебя, — повторил он, и это прозвучало как горькая насмешка. — Да. Я пытался стать… безопасным. Чтобы не причинить тебе вреда. Чтобы заслужить право быть рядом. Это был мой последний, идиотский акт веры. В тебя. В нас. В то, что что-то может быть лучше, чем боль.» Он медленно покачал головой. «Я ошибался. Боль — это всё, что есть. Всё, что было. И всё, что будет. Просто теперь она другого рода.» «Я не хотел! — закричал Кайлос, и слёзы снова потекли по его лицу. — Я не знал! Если бы я знал… я бы ждал! Я бы сделал всё иначе!» «Но ты не знал, — тихо сказал Эйдан. — И не ждал. И сделал так, как сделал. Это факт. А факты, Кайлос, — это единственные вещи, которые не лгут. Ты нашёл того, с кем тебе легче. Ты выбрал лёгкость. Это понятно. Это разумно. Это… нормально.» Он произнёс последнее слово с таким ледяным, безнадёжным спокойствием, что Кайлосу захотелось броситься к нему, трясти его, кричать, что нет, это не нормально, что это ад, что он ошибся, что он любит только его. Но он не мог. Потому что Эйдан был прав. Он выбрал. Даже не осознавая, что делает выбор. «Я люблю тебя, — прошептал Кайлос, и это были не слова мольбы, а констатация неизлечимой болезни. — Я всегда буду любить тебя.» Эйдан смотрел на него долго-долго. Потом медленно поднялся. Он был всего на пару сантиметров выше, но казался гигантом, возвышающимся над миром руин. «Любовь — это не чувство, Кайлос, — сказал он, и его голос звучал как эхо из очень глубокого колодца. — Любовь — это действие. Это выбор каждый день быть рядом, даже когда тяжело. Это выбор ждать. Это выбор защищать. Ты не сделал ни одного из этих выборов, когда это было важно. Теперь твои чувства… они ничего не значат. Они просто шум. Фоновый шум моей личной катастрофы.» Он прошёл мимо него, к лестнице. Кайлос не пытался его остановить. Он стоял, парализованный правдой этих слов. «Что нам теперь делать?» — выдохнул он ему вслед. Эйдан остановился на верхней ступеньке, не оборачиваясь. «Нам? Нам — ничего. Ты — живи своей жизнью. С тем, кого выбрал. Я… я буду играть в экси. Пока могу. А потом… посмотрим.» И он спустился вниз и растворился в вечерних сумерках, оставив Кайлоса одного на старой пожарной лестнице с осознанием того, что он не просто потерял любовь всей своей жизни. Он разрушил веру другого человека в саму возможность любви. И заслужил каждую каплю своего нынешнего ада. Часть 3: Новая основа Ночь после этого разговора Кайлос провёл не в своей комнате. Он бродил по кампусу, как неприкаянный дух. Его разум был полон образов: Эйдан в больнице, цепляющийся за его образ; он сам, смеющийся с Лео; Эйдан на перроне, с надеждой в глазах, гаснущей с каждой минутой; его собственное спящее лицо на подушке в тот роковой час. Он пришёл к дверям комнаты Софии. Не для того, чтобы войти. Просто постоять. Через дверь он услышал тихий голос Софии, читающей что-то вслух. Стихи? Статью? Неважно. Потом тишина. Потом её голос, уже без чтения, тихий, успокаивающий: «Всё в порядке. Спи. Я здесь.» Ответа не было. Но Кайлос знал, что она говорила Эйдану. Он отвернулся и пошёл прочь. У него не было права на эту близость. Он утратил её. На следующий день была обычная тренировка. Но что-то изменилось. Не в Эйдане — он был тем же ледяным, эффективным командиром. Изменилось в Кайлосе. Он перестал ждать пасов. Перестал искать взгляд Эйдана. Он просто играл. Вкладывал в каждое движение всю свою боль, всю свою ярость на самого себя, всю свою безнадёжную любовь. Он носился по полю как демон, его броски стали ещё мощнее, ещё неистовее. Он не играл с Эйданом. Он играл для него. Как последнюю, отчаянную дань уважения тому, что было. Как извинение, высеченное в скорости и силе, а не в словах. И однажды, в середине сложного розыгрыша, когда Кайлос рванул в неожиданный разрыв, Эйдан, не глядя, инстинктивно, по старой памяти, отдал пас именно туда. Паc был идеальным. Кайлос поймал его, не сбавляя скорости, и вколотил мяч в сетку. На секунду воцарилась тишина. Потом одобрительный крик Джамала. Кайлос стоял, тяжело дыша, и смотрел на Эйдана. Тот уже отвернулся, отдавая команду защите. Но на секунду, всего на долю секунды, их взгляды встретились. И в глазах Эйдана Кайлос увидел не пустоту. Он увидел… признание. Признание того, что связь, вымуштрованная тысячами часов тренировок, ещё жива. Что их тела помнили друг друга, даже если их души были в клочьях. Это был не прорыв. Не надежда. Это была просто констатация ещё одного факта: их нельзя полностью стереть друг из друга. Они навсегда останутся частью друг друга — как шрам, как мышечная память, как призрак в пустой комнате. После тренировки Кайлос не пошёл в раздевалку сразу. Он остался на поле, отрабатывая удары. Он видел, как Эйдан и София уходят вместе. На этот раз он не чувствовал острой боли. Была только глубокая, усталая печаль и… благодарность к Софии. За то, что она была там, где он не мог быть. Позже, сидя в своей комнате, он наконец взял телефон и написал Лео. Не длинное письмо. Коротко. [Кайлос]: Я узнал правду. Я был слепым идиотом и причинил невероятную боль человеку, который пытался защитить меня от самого себя. Я разрушил всё. Мне нужно время. Много времени. Чтобы разобраться в этом. Чтобы попытаться как-то жить с этим. Ты не заслуживаешь быть рядом с таким разрушением. Ты заслуживаешь лёгкости и счастья. Прости. Ответ пришёл быстро. [Лео]: Правда редко бывает лёгкой. И счастье не всегда в лёгкости. Иногда оно в том, чтобы выстоять. Я не ухожу. Но я отступлю на расстояние, которое тебе нужно. Когда захочешь поговорить — я здесь. Всегда. Кайлос положил телефон. Он не плакал. Слёз больше не было. Была только тихая, холодная решимость. Он не мог вернуть прошлое. Не мог исправить ошибку. Но он мог сделать одно — перестать быть жертвой, даже жертвой собственной вины. Он мог принять на себя весь груз того, что совершил. И жить с ним. Не прятаться за новыми отношениями, не тонуть в жалости к себе. А просто нести. И, может быть, когда-нибудь, в далёком будущем, этот груз станет не проклятием, а просто частью того, кто он есть. Человек, который любил, ошибся, и навсегда изменился из-за этого. А пока… пока ему предстояло научиться существовать в новой реальности. Реальности, где он и Эйдан были двумя параллельными линиями, которые когда-то пересеклись, оставив после себя шрам на ткани вселенной, и теперь расходились в разные стороны, унося с собой каждый свою половину боли и памяти. Он лёг в кровать и уставился в потолок. За стеной, в комнате Софии, был Эйдан. Живой, дышащий, сломанный. И он, Кайлос, был здесь. Так же живой, так же дышащий, так же сломанный. Их вселенные больше не вращались вокруг друг друга. Но где-то в глубине космоса их травмы, их любовь, их ошибки были навсегда связаны гравитацией взаимного уничтожения и прощения, которое, возможно, никогда не наступит. И это было его жизнью теперь. Жизнью после конца.