Глава пятнадцатая: Плата за доказательство

Кайлос пришёл в себя на третий день. Не озарением и не постепенно. Он просто открыл глаза, и мир ворвался в его сознание всей своей бесцеремонной, безжалостной реальностью. Белый потолок. Бледный, приглушённый свет. Шипение и тихие щелчки аппаратов. Невыносимая сухость во рту. И боль. Не острая, не локализованная, а тяжёлая, гулкая боль, будто всё его тело было одним сплошным синяком, налитым свинцом. Особенно горели запястья — под толстыми повязками он чувствовал тупую, настойчивую пульсацию. Он лежал неподвижно, не пытаясь пошевелиться. Его сознание, очищенное от седативных препаратов, но всё ещё затуманенное шоком, медленно собирало обрывки. Память возвращалась обрывочно, как кадры плохо смонтированного фильма ужасов: холод кафеля под спиной, тёплая вода, обжигающая металлическим запахом, тупое движение лезвия, затем — нарастающая, странно приятная тяжесть в конечностях, и медленно, как через вату, наступающая пустота. Пустота была последним, что он помнил. И он ждал её. Ждал того самого «покоя», который обещал себе. Того самого конца всем этим мукам, этой невыносимой тяжести вины, этой ледяной пустоте, в которую он превратился. Но он не был пустым. Он был здесь. Он дышал. Сердце билось. Он чувствовал боль. И с этим осознанием в его усталом, сломанном сознании вспыхнула первая эмоция — не страх, не облегчение, а ярость. Чистая, белая, безрассудная ярость. Они не дали ему уйти. Они вернули его обратно в этот ад. Опять. Всегда возвращают. Не дают сделать даже этого последнего, единственно честного выбора. Он попытался сжать кулаки, но пальцы не слушались, слабо шевелясь под капельницей. Он издал хриплый, беззвучный звук — протест, который не смог вырваться из пересохшего горла. Шорох заставил его повернуть голову. В дверном проёме стояла медсестра — немолодая женщина с усталым, но не жестоким лицом. Увидев, что его глаза открыты, она кивнула, не выражая особой радости. «Ну вот и вы с нами, — сказала она ровным, профессиональным тоном, подходя к кровати. — Не пытайтесь говорить. У вас интубация была, горло болеть будет. Я сейчас врача позову.» Она ушла. Кайлос снова уставился в потолок. Ярость медленно оседала, оставляя после себя знакомую, всепроникающую тяжесть отчаяния. Зачем? Зачем они это сделали? Разве не было очевидно, что это лучше? Для всех? Врач пришёл быстро — молодой, серьёзный мужчина в белом халате. Он проверил показания мониторов, заглянул в зрачки, осторожно осмотрел повязки на запястьях. «Кайлос, меня зовут доктор Мэтьюз. Вы находитесь в отделении интенсивной терапии. У вас было сильное кровотечение в результате травмы. Мы стабилизировали вас. Сейчас вы в безопасности.» «Травмы». Какое мягкое, стерильное слово для того, что он сделал. Кайлос попытался отвернуться, но сил не хватило. «Ваш тренер, мистер Восс, был здесь. Он оставил свой номер, просил позвонить, как только вы придёте в себя. Вы хотите, чтобы мы его вызвали?» Кайлос закрыл глаза. Восс. Конечно. Кто же ещё. Кому ещё он мог быть нужен в таком состоянии? Эйдану? Он фыркнул про себя, и это вызвало спазм в груди, заставив его скривиться. Он кивнул, не открывая глаз. Не потому что хотел видеть Восса. А потому что понимал — избежать этого не удастся. Лучше покончить с этим быстро. --- Восс пришёл через два часа. Кайлос слышал его тяжёлые шаги в коридоре ещё до того, как дверь открылась. Тренер вошёл, и его присутствие сразу же заполнило маленькую палату. Он выглядел... постаревшим. На десяти лет. Его обычно красное, энергичное лицо было серым, под глазами — глубокие фиолетовые тени. Даже его поза, всегда такая уверенная, была ссутуленной, как будто он нёс на плечах невидимую тяжесть. Он остановился у кровати, молча смотря на Кайлоса. Его взгляд был не гневным, не осуждающим. Он был... усталым. Бесконечно усталым. «Ну что, — наконец сказал Восс, его голос был хриплым, как наждачная бумага. — Добрался до конца своего спектакля?» Кайлос не ответил. Просто смотрел на него пустым взглядом, который он отточил за последние недели. «Глупо спрашивать «зачем», да? — продолжал Восс, опускаясь на стул у кровати с таким скрипом, будто его кости тоже были изношены. — Потому что больно? Потому что мир говно? Потому что тот, кого ты любишь, не может на тебя смотреть? Знакомые мотивы, Кирли. Очень.» «Зачем вы меня спасли?» Голос Кайлоса прозвучал так тихо и хрипло, что Восс на секунду замер, будто не понял, откуда исходит звук. Потом он медленно выдохнул. «Потому что это то, что делают нормальные люди, когда видят, что кто-то истекает кровью на полу, — сказал он с какой-то горькой усмешкой. — Это называется инстинкт выживания. Или человечность. Забыл, что это такое?» «Вы не должны были, — прошептал Кайлос, и в его голосе прозвучала та самая ярость, которую он чувствовал раньше, но теперь она была направлена наружу. — Это был мой выбор. У меня не было ничего другого. Вы не имели права.» «Право? — Восс наклонился вперёд, и его глаза загорелись тем самым старым, яростным огнём, который Кайлос знал так хорошо. — Ты думаешь, это было о праве? Ты лежал в луже своей крови, мальчик, и твоё сердце едва билось. Там не было места для философии и прав. Там было место только для действия. И мы действовали.» «Мы?» — это слово вырвалось само, окрашенное горьким любопытством. Кто этот «мы»? София? Маркус? Охрана университета? Восс замер. Казалось, он осознал свою ошибку, но отступать было поздно. Он смотрел на Кайлоса, и в его глазах мелькнула борьба — сказать или нет. «Да, мы, — наконец сказал он, отводя взгляд. — Я, София, Маркус. Мы нашли тебя.» Какая-то часть Кайлоса, холодная и аналитическая, тут же уловила нестыковку. Как они нашли его? В квартире? Как догадались? Сообщение. Он послал сообщение Воссу. Но София? Маркус? Зачем их брать? Чтобы тащить его тело? «Зачем их брать?» — спросил он вслух, его голос стал чуть громче, настойчивее. Восс стиснул челюсти. «София — с аптечкой. Маркус — на случай, если бы пришлось выносить тебя на руках.» Ложь. Кайлос почувствовал её, как физический привкус на языке. Восс лгал. Или недоговаривал. И эта ложь была важнее правды. «Кто ещё?» — выдавил он, и его сердце начало биться чаще, отдаваясь болью в висках. Тишина. Густая, тяжёлая. Восс смотрел на свои руки, сжатые в кулаки на коленях. «Восс, — голос Кайлоса стал ледяным, требовательным. Это был не голос пациента. Это был голос игрока, требующего ответа у тренера. — Кто ещё был там?» Восс поднял глаза. В них читалась такая усталость и такое сожаление, что Кайлосу на мгновение стало не по себе. «Он был там, Кайлос, — тихо сказал тренер. — Эйдан. Он был с нами. Он... он первый вошёл. Он увидел тебя.» Воздух в палате словно загустел, превратившись в сироп. Кайлос замер. Его разум, который только что яростно искал лазейки, причины, несоответствия, вдруг остановился. Застыл на одном образе. Эйдан. В дверном проёме ванной. Видящий его. В той самой воде. В той самой крови. «Нет, — прошептал он, но это было не отрицание факта. Это был ужас. Чистый, первобытный ужас. — Нет... вы не могли... зачем вы его взяли? Вы знали... вы знали, что нельзя!» «Он настоял, — голос Восса стал беззащитным, почти оправдывающимся. — София сказала, что если что-то случится, и он узнает, что мы его не позвали...» Но Кайлос уже не слушал. Его разум лихорадочно работал, выстраивая картину. Эйдан. В дверях. Видящий его в ванне. Тёплую воду. Кровь. Акварель, растворяющуюся... Триггер. Самый глубокий, самый сокрушительный триггер, который только мог существовать в его вселенной. И он, Кайлос, активировал его. Своими руками. Своим выбором. Не просто умер — умер так, чтобы повторить для Эйдана самый страшный момент его жизни. И тут его сознание раскололось. На две противоречащие, одинаково ужасающие правды. Где-то в самых тёмных, самых отчаянных глубинах его души, когда он принимал это решение, заполняя ванну, он знал. Знать — громко сказано. Он чувствовал. Что это не просто уход. Это сообщение. Самый громкий, самый отчаянный, самый токсичный крик, который он мог издать. «Смотри! Смотри, что ты со мной сделал! Смотри, до чего ты меня довёл! Я становлюсь ею! Я повторяю её путь! И это ТВОЯ ВИНА!» Он хотел остаться в памяти Эйдана не как брошенный любовник, не как надоедливая тень. А как призрак. Как ещё одно кровавое пятно на плитке его сознания. Как доказательство того, что любовь Эйдана, его потребность, его страх — они смертоносны. Чтобы Эйдан никогда не смог забыть его. Чтобы он носил этот образ в себе до конца своих дней, как носил образ матери. Это было ужасно. Это было манипулятивно. Это было жестоко до садизма. И это работало. Эйдан видел. Он был там. Триггер сработал. Какая-то часть Кайлоса, холодная и извращённо удовлетворённая, шептала: «Ты добился своего. Ты навсегда врезался в него. Теперь ты будешь там, в той же комнате, где она. Он никогда не выкинет тебя. Никогда.» Но поверх этого чудовищного, подсознательного расчёта нахлынула волна такого чистого, такого животного ужаса, что у него перехватило дыхание. Он видел Эйдана на той крыше. Видел пустоту распада. Видел, как человек внутри просто отключается. И он только что сделал это снова. Хуже. Он не просто напомнил ему о том кошмаре. Он воссоздал его. С собой в главной роли. Он взял самую уязвимую, самую сломанную часть человека, которого... которого он всё ещё любил больше жизни, и воткнул в неё раскалённую кочергу. Не для того чтобы причинить боль (хотя и это тоже). А потому что был слишком слаб, слишком эгоистичен, слишком поглощён собственным страданием, чтобы подумать о последствиях. Чтобы подумать, что будет с Эйданом, когда он найдёт его. Он не просто хотел умереть. Он хотел умереть так, чтобы его смерть стала оружием. Самой разрушительной бомбой, какую он мог подложить под того, кто его «бросил». И он не думал... нет, он не позволил себе думать, что будет после взрыва. Что останется от Эйдана. «Что... что с ним?» — голос Кайлоса был едва слышен, полным такого страха, что Восс вздрогнул. «Жив, — коротко сказал тренер. — Физически. Всё остальное...» Он развёл руками. «Он не говорит. Не спит, наверное. София с ним. Он... он вытащил тебя, Кайлос. Он наложил жгуты. Из моего шарфа и своего ремня. Его руки дрожали, но он сделал это.» Эйдан... действовал? Не застыл? Не убежал? Спас его? Эта информация не укладывалась в голове. Она противоречила всему, что Кайлос знал о той травме. Эйдан должен был замереть. Должен был отключиться. Он не должен был... он не мог... Но он сделал. Ради него. Даже после всего. Даже увидев это. И в этот момент два потока правды — чудовищный расчёт и осознанный ужас — столкнулись в его сознании с такой силой, что мир вокруг поплыл. Он начал задыхаться. Воздух перестал поступать в лёгкие. Грудная клетка сжалась в тугой, болезненный спазм. Звон в ушах нарастал, заглушая звук мониторов. Перед глазами поплыли тёмные пятна. «Кайлос? КАЙЛОС!» — голос Восса донёсся как из-за толстого стекла. Он видел, как тренер вскакивает, как хлопает кнопкой вызова, как в палату вбегают люди в белом. Но всё это было далеко, нереально. Реальностью была только картина, которая стояла у него перед глазами: Эйдан на пороге ванной. Его глаза. Не пустые. Не в ужасе. В фокусе. В том самом фокусе, который он видел на поле перед сложнейшей комбинацией. Только теперь этот фокус был направлен на него, Кайлоса, лежащего в собственной крови. И руки... дрожащие руки, накладывающие жгут. Спасающие того, кто только что нанёс ему самую страшную психологическую пытку, какую только можно вообразить. Он не добился своего. Он проиграл. Он хотел стать призраком, вечным упрёком, кровавым пятном в памяти. А стал... раненым, которого нужно было спасти. Объектом действия, а не символом боли. И эта мысль была одновременно невыносимо болезненной и... освобождающей. Ужасающей и... дающей слабый, дрожащий проблеск чего-то другого. Но его тело не выдержало этого столкновения. Волна паники, настоящей, физиологической панической атаки, накрыла его с головой. Его сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку. Он ловил ртом воздух, но его не хватало. Мир сузился до ощущения удушья, до боли в груди, до оглушительного гула в ушах и до той картины — картины Эйдана, спасающего его, которую его разум отказывался принять, но не мог отвергнуть. «Седатив!» — кто-то крикнул. Он почувствовал укол в руку. Холодная волна разлилась по венам. Паника начала отступать, как вода через шлюзы, унося с собой ясность, ужас, ярость, всё. Оставалась только тяжёлая, ватная темнота, которая накатывала на него, и последняя, чёткая мысль перед тем, как сознание отключилось: Я хотел стать его кошмаром. А стал его долгом. Какая разница? Всё равно я в нём. Навсегда. Но теперь... теперь он спас меня. И что теперь? Что теперь мы будем делать с этим? Тьма поглотила его, но на этот раз это был не побег в небытие. Это было бегство от невыносимой правды, которая оказалась страшнее и сложнее любой смерти, которую он для себя придумал. А Восс стоял у его кровати, глядя на бледное, безжизненное лицо Кайлоса, на мониторы, показывающие стабилизирующиеся показатели, и чувствовал, как его собственная усталость достигает такой глубины, что превращается в онемение. Он понимал, что только что случайно, своим неосторожным словом, запустил в Кайлосе процесс, последствия которого были невообразимы. И что теперь ему придётся иметь дело не только с попыткой суицида, но и с тем чудовищным осознанием, которое за ним последовало. Он повернулся и вышел из палаты. Ему нужно было позвонить Софии. Сказать, что Кайлос в сознании. И, возможно, предупредить её, чтобы она была готова. Потому что если Кайлос осознал, что сделал с Эйданом, и если эта мысль довела его до панической атаки... то что она сделает с самим Эйданом, который сейчас, наверное, сидит в своей комнате, качаясь из стороны в сторону и шепча «не спокойно», пытаясь заглушить тот самый кошмар, который Кайлос для него устроил? В коридоре больницы пахло антисептиком и отчаянием. Восс прислонился к холодной стене и закрыл глаза. Он был тренером. Он умел готовить к играм, к победам, к поражениям. Но как готовить к этому? Как вести команду, когда двое лучших игроков не просто сломаны, а связаны друг с другом такими токсичными, такими смертоносными узами, что любое движение в сторону грозит новым взрывом? Ответа у него не было. Было только тяжёлое, каменное чувство ответственности и страх, что никакая его тактика, никакая его железная воля не справятся с той пропастью, которую они сами себе вырыли.