Аркан 16: Башня

      Наступил май — такой тёплый, что в Сеуле наконец‑то можно было снять тяжёлую зимнюю одежду и вдохнуть полной грудью. Воздух был наполнен ароматом цветущих деревьев и едва уловимым запахом асфальта, прогретого первыми по‑настоящему солнечными лучами. Мина уже три года увлекалась садоводством, и это увлечение заметно преобразило её квартиру. По подоконникам, полкам и даже свободным углам были расставлены горшки: с рассадой, пряной зеленью, кустиками перцев и другими растениями. Зелень радовала глаз, наполняла пространство свежестью и, как казалось Мине, давала больше кислорода. Она любила ухаживать за растениями: поливать их, пересаживать, наблюдать, как появляются новые листочки или первые бутоны.       В один из таких майских дней на её пороге появилась Ри — красивая, высокая, как всегда, одетая в дорогие бренды. Её стиль не был кричащим, роскошь читалась в другом: в безупречном крое одежды, дорогих тканях, сдержанных оттенках и безупречной посадке вещей. Все это безошибочно выдавало «тихие огромные деньги». Позади Ри стояла Лиён — её пятилетняя дочка. Девочка была удивительно похожа на Феликса: у неё были тёмные волосы, аккуратно подстриженные и собранные в два хвостика, веснушки, рассыпанные по носу и щекам, и та же открытая заразительная улыбка. — Ты сказала, что приютишь нас, — Ри улыбнулась, но в её улыбке читалась некоторая напряжённость. — Мина! — Лиён тут же кинулась в объятия девушки, обхватив её за колени и радостно заглядывая в лицо. — Привет, — Мина наклонилась, обняла девочку и легонько потянула за один из хвостиков. — Конечно, проходите. Лиён, Ёнмин сейчас в садике, но ты можешь пройти в его комнату и поиграть с игрушками, хорошо? — Хорошо! — девочка тут же отпустила Мину и, не теряя ни секунды, побежала вглубь квартиры, с любопытством оглядываясь по сторонам. Её тёмные волосы подпрыгивали в такт шагам. — Вы… насколько? — Мина проводила Лиён взглядом и повернулась к Ри, скрестив руки на груди — Навсегда, — Ри сняла солнцезащитные очки и убрала их в сумку. — Надоела мне эта Австралия. Плюс у меня начался роман здесь. — Хосок? — Мина удивлённо выгнула бровь. — Ага, — Ри кивнула, и в её глазах мелькнуло что‑то похожее на торжество. — Представляешь? Мы встретились на выставке в этом месяце и… в общем, всё закрутилось. Девушка медленно выдохнула, переваривая новость. Хосок… Это многое объясняло: и внезапный приезд, и решимость Ри остаться. — Понятно, — сказала Мина наконец. — Ну что ж… Добро пожаловать домой, Ри. Та улыбнулась, на этот раз искренне, без тени напряжения. — Спасибо, Мина. Я знала, что могу на тебя рассчитывать.       В этот момент из комнаты Ёнмина донёсся звонкий смех Лиён. Мина прислушалась к этому звуку. Девочка, судя по всему, уже нашла коробку с машинками и теперь с энтузиазмом расставляла их в импровизированный гараж.

***

      Это был настоящий кошмар. Ри оказалась абсолютно не приспособлена к быту: она не понимала или не хотела понимать, что нужно убирать за собой, готовить, следить за порядком. Её вещи появлялись в самых неожиданных местах: кружки с недопитым чаем на подоконниках среди цветочных горшков, косметика на журнальном столике, одежда и даже нижнее бельё на спинке дивана или прямо на полу в коридоре. Лиён, подражая маме, тоже начала оставлять игрушки где попало, и вскоре квартира Мины превратилась в поле битвы с хаосом.       Мину это раздражало всё сильнее. Сначала она пыталась мягко намекать Ри на необходимость прибираться, потом начала сама раскладывать её вещи по местам, но на следующий день всё повторялось. Через две недели напряжение достигло пика. Сидя в офисе JYP, Мина вдруг заметила, как у коллеги на столе папка лежит чуть наискосок, не параллельно краю стола, а под углом в 10–15 градусов. У неё дёрнулся глаз. Она резко встала, едва не опрокинув стул, и почти бегом направилась к лифтам.       Поднявшись на 7‑й этаж, Мина без стука вошла в студию Чана. Здесь всегда было безупречно чисто. Ни одной лишней бумаги, ни единого предмета не на своём месте. Чан, сидевший за микшерным пультом, удивленно поднял брови: — Привет, — Он улыбнулся, заметив взъерошенный вид девушки. — Я посижу тут. Не могу… меня кроет! — Мина нервно постукивала чёрными высокими каблуками по полу. — Что случилось? — Чан не смог сдержать улыбки, глядя на её явное волнение. — Везде бардак! — выпалила Мина. — Домой прихожу — бардак. Вчера вернулись с Минни домой, а на кухонном столе лежит её лифчик, Крис! Представь себе. На кухне!       Чан на секунду замер, пытаясь осмыслить сказанное, а потом не выдержал и расхохотался: — Лифчик на кухонном столе? Ну, это… оригинально. В её стиле. — Это не оригинально! Это кошмар! — Мина схватилась за голову. — Я уже не знаю, что делать. Пытаюсь говорить с ней, но она только отмахивается: «Ой, да ладно, потом уберу!». А «потом» никогда не наступает! — Послушай, ты же знаешь, что Ри никогда не была хозяйкой. В Австралии у неё была домработница. Она просто не привыкла к этому. — Чан вытер выступившие от смеха слёзы и жестом пригласил Мину сесть в кресло рядом. — Но мы же не в пятизвёздочном отеле! — возразила Мина. — И я не нанималась в домработницы к взрослой женщине! — Понимаю, — Чан стал серьёзнее. — Может, стоит поставить жёсткие условия? Например: «Если хочешь жить здесь, соблюдай порядок. Иначе ищи другое жилье».       Мина вздохнула и посмотрела в окно. Внизу кипела жизнь большого города: люди спешили по свои делам, машины гудели, вывески мигали. А у неё в квартире царил хаос, который она не могла контролировать. — Как там младший Ли? — Чан встал со стула, подошёл к подруге и стал массировать плечи. — Старший выматывает нам все нервы. Как пёс цепной. — Ой, как же хорошо, Крис, — она прикрыла глаза. — Ёнмин хорошо, уже выздоровел. Просится к вам в общежитие. Может, завтра привезу. Меня Чонгук на свидание позвал. Вот тут, да! Ой, твои руки лучшие. А что с Минхо? — она напряглась. — Как раз из‑за Чонгука он и психует, а то ты его не знаешь, — Чан надавил на особо затёкшую часть шеи. — Ревнует твой муженёк тебя. Слушай, а почему вы на развод не пойдёте? Давно пора… Два года как. — Я знаю, но как‑то не решаюсь, — Мина помедлила. — Мне никак не мешает штамп. — Но и не помогает, — Чан продолжал мять ей плечи, но уже мягче, осторожнее. — Плюс, у тебя начались новые отношения. Я понимаю, что Чонгук‑хёна это не напрягает особо, но… поверь мне, как мужчине, ему, наверное, непросто. Ты даже колец не сняла, — он мягко коснулся ее безымянного пальца. — А это, знаешь ли, может сбивать с толку. И Минхо, и Чонгука. Да и тебя саму… — А как же Ёнмин? — тихо спросила Мина, разглядывая свои руки. — От того, что вы разведётесь, Ёнмин не перестанет быть сыном ни для него, ни для тебя, — ответил Чан уже совсем другим тоном тише, теплее. — Я же вижу, как ты устаёшь. И понимаю Минхо. Мы друзья, и я знаю, что он тебя по‑своему любит. Но любовь — это ещё и забота, правда? А сейчас ты одна тащишь всё на себе: и работу, и сына, и даже Ри с Лиён приютила… Конечно, он помогает финансово, да чего греха таить, мы все помогаем. — Чонгук, правда, другой. Он спрашивает, как прошёл мой день. Помогает с Ёнмином. Даже вчера позвонил и сказал: «Если хочешь, можем перенести свидание, вижу, ты устала». И это после того, как сам его предложил! Боже, чувствую себя школьницей. — Вот видишь! — кивнул Чан. — Это и есть забота. И уважение. А с Минхо… Просто дай ему шанс тоже проявить себя. Или признать, что так дальше нельзя.       Мина помолчала, обдумывая его слова. В голове крутились воспоминания: и тёплые — из начала их с Минхо отношений, и горькие — последних лет. — Ладно, — наконец произнесла она твёрдо. — Умница, — Чан ободряюще сжал её плечо. — И знаешь… кольца можно пока просто убрать в шкатулку. Не выбрасывать, не ломать, просто отложить в сторону. Как символ того, что ты даёшь себе время подумать. Это будет честно и перед собой, и перед ними двумя       Мина медленно стянула оба кольца с пальца и положила их на край стола. Они блеснули в лучах солнца — два тонких ободка, столько лет символизировавших то, чего уже не было. — Так… непривычно, — прошептала она, разглядывая голый палец. — Зато честно, — улыбнулся Чан. — А теперь иди. Готовься к свиданию с Чонгуком. И постарайся получить от него удовольствие, ты это заслужила.       Мина не сдвинулась с места. Вместо этого она глубоко вздохнула, закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. — Можно… я ещё чуть‑чуть посижу? — тихо попросила она. — Просто… здесь так спокойно. С тобой всегда очень спокойно.       Чан замер на секунду, потом мягко кивнул: — Конечно. Всё для тебя, как всегда. — Как там ребята? — Мина посмотрела на наброски текстов на столе Чана. — Кюрин, как и ожидалось, беременна. Хан готовится к отцовству, — улыбнулся Чан. — Уже начал составлять список имён и спорит с Кюрин из‑за каждого. — А мне она не сообщила, — Мина заметно поникла, её пальцы нервно теребили край рукава. — Она лучшая подруга Минхо, поэтому ей не особо нравятся твои новые отношения. Плюс у тебя живёт Ри, а ты знаешь как она к ней относится. — Но она и моя подруга, — тихо возразила Мина, глядя на пол. — Дай ей время. Гормоны улягутся, и всё будет нормально. Вспомни, как мы вокруг тебя все ввосьмером бегали, когда ты была на седьмом месяце с Ёнмином. — Сынмин мне каждый день таскал по маленькому букету, — рассмеялась Мина, и в её глазах мелькнули теплые воспоминания. — Лишь бы я не кричала. — Да‑а‑а. А Феликс пончики и кофе. Ты до сих пор же чай не пьёшь? — Вообще, — она покачала головой. — Знаешь, я иногда скучаю… по тому, как было. Жаль, что ушла от вас, заперлась в своём финансовом отделе. Совсем вас не вижу. — Возвращайся, — твёрдо сказал Чан. — Папа Джуп будет только рад. Кроме тебя нас в узде никто удержать не может. Кюрин скоро уйдёт в декрет, место освободится. — Ага, — кивнула Мина, но в её голосе не было энтузиазма. — И не видеть Минни совсем. И плюс… работать с Минхо… — Понимаю, — Чан слегка наклонил голову, внимательно глядя на подругу. — Это непросто. Но ты же знаешь: никто не заставляет тебя сразу принимать решение. Можешь просто начать заходить к нам чаще. Посидеть в студии, выпить кофе с ребятами. Без обязательств, без давления. Просто чтобы снова почувствовать, что ты часть команды. Часть нашей семьи.       Мина задумчиво посмотрела в окно. В голове воспоминания: вот они все вместе смеются над какой‑то глупостью, вот спорят о новом треке, вот подбадривают друг друга перед важным выступлением… — Иногда мне кажется, что я потеряла не только дружбу с Кюрин, но и… себя, — призналась она тихо. — Будто та Мина, которая могла смеяться до слёз над выходками Феликса и Хёнджина или спорить с Сынмином о музыке, куда‑то исчезла. А осталась только мама Ёнмина и… жена Минхо… на бумаге. — Ты не потеряла её, — уверенно возразил Чан. — Она просто затаилась под грузом всего, что на тебя навалилось. И знаешь что? Она вернётся. Может, начнёшь с того, что заглянешь к нам завтра на репетицию?       Мина искренне улыбнулась впервые за долгое время и согласилась: — Ладно. Может и правда… заглянуть ненадолго. Просто посмотреть. — Вот это я понимаю! — хлопнул в ладоши Чан. — А после пойдёшь на свидание с Чонгуком. Два хороших события за один день — звучит как план. — Звучит… странно, но воодушевляюще, — рассмеялась Мина. — Спасибо, Крис. Ты всегда знаешь, как вытащить меня из этой… ямы.       Она глубоко вздохнула, выпрямилась в кресле и, наконец, встала. — Ну что ж. Пора готовиться. И… знаешь что? Я сегодня записалась к мастеру по волосам. Буду возвращать свой вишневый цвет. — Вишнёвый? — глаза Чана загорелись. — О, это будет мощно! Минхо потечёт как школьница на рок концерте! Да и я тоже. — До сих пор? — спросила Мина, заглядывая в его глаза. — Всегда, Мина. Всегда, — он вымученно улыбнулся. — Мне жаль. — Забей! — воскликнул Чан. — Жду не дождусь, когда увижу. И не забудь: завтра репетиция в три. Без опозданий! — Постараюсь, — подмигнула Мина. — Но не гарантирую.

***

      Дверь скрипнула, и в проёме появилась Мина. Вишнёвые волосы вспыхнули в лучах дневного света, рассыпавшись по плечам яркими волнами. Она слегка встряхнула головой, и пряди заиграли оттенками спелой вишни, от глубокого бордового до искрящегося малинового.       В зале царил привычный хаос танцевальной практики: зеркала вдоль стен, разложенные маты, разбросанные бутылки с водой, динамики, гудящие басами нового трека. Кто‑то отрабатывал связки у станка, кто‑то разминал спину на полу. — Нуна! — присвистнул Хёнджин. — Как же неожиданно! Во‑первых, ты здесь, а во‑вторых, это моя лучшая подруга, старая добрая Вишнёвая Нуна! — Хёнджин‑а, — Мина тепло улыбнулась и крепко обняла лучшего друга. — Нуна! — Феликс подлетел к ней, осторожно взял прядь волос в руки. — Красиво. Мне нравится. — А я говорил тебе, — Чан усмехнулся. — Что будет мощно. — Какими судьбами, Мина‑щи? — Чанбин широко улыбнулся и, подойдя ближе, обнял её. — Не вернуться ли ты решила на свой законный пост? — Пока не возвращаюсь к вам, — ответила Мина, слегка покачав головой. — Заглянула так, на несколько минут. — Нуна, — Хан надулся, скрестив руки на груди. — Возвращайся! Без тебя совсем не то. На нас никто не ворчит, и мы расслабились окончательно. Вчера даже Феликс опоздал на репетицию! А я, кстати, папой стану! — Эй! — возмутился Феликс, но тут же расплылся в улыбке. — Поздравляю, Джисон! — Мина рассмеялась звонко и легко, как раньше.       А Минхо стоял в стороне, не решаясь подойти ближе. Он смотрел на жену, и реакция случилась мгновенно.       Пыльно‑розовый топ, такая же облегающая юбка до колен из ткани-лапши, сидела как вторая кожа, подчёркивающая каждый изгиб. Высокие каблуки, придающие её походке ту самую уверенную грацию, от которой у него всегда перехватывало дыхание. Взгляд невольно скользнул ниже и замер на щиколотке. Вишнёвая ветвь татуировки четко выделялась на гладкой коже, тянулась от подъёма стопы вверх, изгибаясь у внутренней стороны голени. Линии рисунка были тонкими, изящными, будто настоящие ветви с мелкими цветами, застывшие в вечном танце.       Мысли сбились в плотный клубок. Воспоминания нахлынули волной: вот она смеётся, вот спорит с продюсером, вот танцует с ними после концерта, вот засыпает у него на плече в машине…       В штанах стало тесно.       Он резко отвернулся, сделал глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки. Это не просто Мина. Это его жена. Женщина, которую он когда‑то боготворил. Женщина, с которой они прошли через всё и которую он, кажется, начал терять.       Он снова бросил взгляд в её сторону. Мина смеялась, окружённая друзьями. Живая, яркая, настоящая. И в этот момент он понял: если не сделает шаг, может потерять её навсегда. — Как Ёнмин? — вдруг спросил Сынмин, прерывая поток мыслей Минхо. Мина повернулась к другу, и её лицо мгновенно смягчилось: — Сегодня с вами будет. — Она на секунду задержала взгляд на Минхо, и в её глазах мелькнула тень обиды. — У меня есть дела. Через час съезжу в сад за ним. — Оо, у вас весёлый вечер! — Хан рассмеялся, хлопнув в ладоши. — Ёнмин точно добавит хлопот. Он уже научился делать тот самый «серьёзный взгляд» как у папы?       Все дружно рассмеялись, а Мина закатила глаза с притворным возмущением: — Не поощряйте его, пожалуйста. Мне и так хватает, что он копирует жесты Минхо. — Какие у тебя планы? — нахмурился Минхо, шагнув вперёд. В его голосе прозвучала непривычная настойчивость. — Свои, — оборвал его Чан, бросив на друга предупреждающий взгляд. — Ты не хочешь с сыном провести вечер? Лично я соскучился по крестнику. Можем устроить домашний кинопоказ с пиццей.       Мина слегка приподняла бровь, но промолчала. В воздухе повисло напряжение — тонкое, почти незаметное для остальных, но ощутимое для двоих.

***

      Солнце клонилось к закату, заливая парковку теплым золотистым светом. В этот час всё вокруг казалось чуть более мягким, чуть более волшебным, даже бетонные колонны и ряды припаркованных машин выглядели как декорации к фильму.       Чонгук ждал у своего дорогого внедорожника: массивного, чёрного, с тонированными стёклами, отражающими огненные полосы заката. Он стоял, прислонившись к двери, небрежно засунув руки в карманы свободных чёрных джинсов. Оверсайз‑футболка того же цвета свободно облегала плечи, а на запястье поблескивал тонкий золотой браслет.       Он посмотрел на часы, потом в сторону входа в здание. И почти сразу же увидел Мину. Она шла быстро, но плавно. Каблуки мягко стучали по асфальту, а вишнёвые волосы переливались в золотистом свете. Пыльно‑розовый наряд был очень красивый. — Прости, если заставила ждать, — сказала она, подходя ближе. В её голосе звучала лёгкая улыбка. — Эти финансовые отчёты… никак не хотели сдаваться. — Финансовые отчёты? — Чонгук выпрямился и открыл перед ней дверь машины. — Увы, — Мина вздохнула, садясь в салон. — Вчера пришлось разбирать квартальный отчёт до двух ночи. А сегодня утром — сверка с бухгалтерией. — И как? Всё сошлось? — Почти, — она откинулась на сиденье, прикрыла глаза на секунду. — Одна статья расходов никак не хотела вписываться в бюджет. Оказалось, кто‑то перепутал коды, и мы думали, что потратили на костюмы в два раза больше, чем на самом деле. — То есть ты спасла всех от паники из‑за «огромных трат»? — Скажем так, предотвратила преждевременный инфаркт у продюсеров, — усмехнулась Мина. — Но знаешь что? Сейчас я об этом даже думать не хочу. Ни отчётов, ни таблиц, ни красных цифр в графе «расходы». — Ну что, — говорит Чонгук, заводя двигатель, — теперь можно и поцеловаться.       Мина наклоняется и их губы наконец встречаются. Поцелуй начинается осторожно, почти невесомо — лёгкое касание, взаимное согласие. Чонгук на мгновение замирает, а потом его рука мягко ложится на шею девушки. Мина выдыхает сквозь поцелуй и подаётся ближе, ладонь ложится ему на грудь. Под тканью футболки сбивчиво колотится сердце. Или это её собственное? Губы Чонгука тёплые, чуть сухие. Он целует медленно, с ленивой уверенностью, от которой по спине бегут мурашки. Поцелуй становится глубже, без спешки, будто они решили растянуть этот момент.       Когда они отстраняются, оба дышат чаще. Перед глазами Мины всё ещё пляшут золотистые отблески заката. Чонгук улыбается мягко, почти растерянно. — Ну что, — шепчет он, не убирая руку с её талии, — теперь точно можно ехать.       На улице ещё светло: закатное солнце заливает город золотом, рисует тёплые полосы на лицах пары. Чонгук ведет машину, но сосредоточиться на дороге становится труднее. Мина усаживается удобнее, снимает обувь. Босые ступни приятно ощущают прохладу салона. Не отрывая взгляда от лица Чонгука, она медленно вытягивает ножки и кладет их к нему на колени. — Ну что, куда меня везёшь, романтик? — спрашивает Мина, лукаво приподнимая бровь. — В Mingles, — отвечает Чонгук, не сводя глаз с дороги. — Mingles? Он же очень дорогой, — Мина смотрит на него с лёгким удивлением. — Я не брала с собой денег.       Чонгук резко поворачивает голову к ней всего на секунду, но в этом взгляде столько напряжения, что Мина невольно замирает. — Серьёзно? — его голос звучит глухо, почти опасно. — Ты правда сейчас об этом заговорила? Он снова смотрит на дорогу, но челюсть сжата так, что на скулах играют желваки. — Я же тебя пригласил. Я и буду платить. И вообще… — он делает паузу, будто с трудом сдерживает поток слов. — При мне забудь такие понятия, как «я сама за себя заплачу» и «у меня нет денег». Я в состоянии платить за свою женщину. Зачем я тогда работаю? В его голосе — не просто уверенность. Это почти вызов. Что‑то личное, глубоко задетое.       Мина чувствует, как под его ладонью её лодыжка слегка дрожит, но не от страха, а от неожиданной силы его реакции. — То есть это не свидание, а благотворительность? — пытается она съязвить, но голос звучит тише, чем хотелось бы. — Благотворительность? — Чонгук резко хмыкает, и в этом смешке нет ни капли веселья. — Нет. Это уважение. И если ты ещё раз заикнёшься о деньгах, я просто остановлю машину. Прямо здесь.       Тишина повисает между ними, тяжёлая, колючая. Мина впервые видит его таким — не игривым, не насмешливым, а по‑настоящему разозлённым. И это почему‑то волнует её сильнее, чем любые комплименты. — Ладно, — говорит она тихо, но твёрдо. — Извини. Я не хотела тебя задеть.       Чонгук молчит несколько длинных и тягучих секунд, пока машина плавно сворачивает на освещённую улицу. Потом его ладонь на её ноге чуть расслабляется, пальцы скользят вверх, к щиколотке, мягко, успокаивающе. — Не надо извиняться, — его голос снова звучит ровно, но в нём теперь слышна усталость. — Просто… не делай так. Не обесценивай то, что я делаю. Для меня это важно. Мина кивает молча, серьёзно. И впервые за вечер не пытается острить. — Договорились, — шепчет она.       Чонгук коротко улыбается уголком губ, снова сосредотачивается на дороге. Напряжение между ними исчезает, оно трансформируется во что‑то другое, более глубокое, более настоящее.

***

      Mingles встречает их приглушённым светом и ненавязчивым фоном из лёгкой электронной музыки. Никаких живых инструментов, только мягкий ритм, едва различимый за шёпотом гостей. Ресторан продуман так, чтобы знаменитости могли ужинать без лишнего внимания: отдельные кабинки с высокими спинками, затемнённые проходы, столики у окон с матовыми стёклами.       Чонгук заранее забронировал дальнюю кабинку в углу, за декоративной ширмой из бамбука, почти незаметную с основного зала. Он входит первым, коротко оглядывается, затем жестом приглашает Мину внутрь. — Здесь нас точно не узнают? — спрашивает она, усаживаясь так, чтобы её лицо не было видно со стороны центрального прохода. Но в её тоне нет тревоги, только привычная расчётливость. — Если не высовываться — нет, — Чонгук поправляет футболку, простую, но идеально сидящую, без логотипов и кричащих надписей. — В этом ресторане знают, как работать с публичными людьми. Официанты не фотографируют, камеры в зале выключены по запросу. Ну что, госпожа Ли, ты готова к первому свиданию? — Да, — отвечает Мина с едва заметной улыбкой. — Хотя «первое» — понятие условное. Я уже столько раз представляла, как могу провести идеальный вечер… что теперь даже немного волнуюсь. — Волнуешься? — Конечно. Я два года не была на свиданиях. — Нужно водить тебя чаще на свидания, — он улыбается, теребит пальцем пирсинг на губе. Потом его взгляд падает ей на руки. Нет колец. Приятное тепло разливается по телу. — Мне нравится твой цвет волос. Необычно так. Красивая. Очень красивая ты женщина. Мина на мгновение теряется. Комплимент звучит просто, без пафоса, но от этого ещё более искренним. Она опускает взгляд, потом снова смотрит на него, уже с лёгкой усмешкой: — Спасибо. Но предупреждаю сразу: если начнёшь сыпать комплиментами каждые пять минут, я решу, что ты репетировал речь. — Ни в коем случае, — Чонгук поднимает ладони в притворной капитуляции. — Это спонтанное наблюдение. И, кстати, я не люблю репетировать. Предпочитаю импровизацию. — О, значит, мы в чём‑то похожи, — Мина откидывается на спинку кресла.       Официант подходит бесшумно, принимает заказ: белое вино, тартар из говядины для Мины, утка с ягодным соусом для Чонгука. Когда тот отходит, между ними повисает тишина, но не неловкая, а уютная, почти домашняя. — Расскажи, — говорит Чонгук, разливая вино по бокалам, — что ещё входит в твой список «идеального вечера»? Мина задумывается, постукивает пальцами по столу, улыбается: — О, всё просто. Идеальный вечер — это… — она загибает пальцы, — вкусная еда. Вино. Разговоры ни о чём. Ни о работе. Ни о чём таком серьёзном. — Разговоры ни о чём? — Чонгук приподнимает бровь. — Это как? — Ну, например, — она делает вид, что глубоко размышляет, — почему голуби не летают строем, как утки? Или: если бы облака были конфетами, какого бы они были вкуса? Он смеётся коротко, но искренне: — То есть ты хочешь, чтобы я размышлял о вкусовых качествах облаков? — Именно! — Мина кивает с серьёзным видом. — И чтобы не было ни слова о квартальных отчётах, контрактах или том, кто там опять опоздал на совещание. — Понял, — он поднимает бокал. — Никаких отчётов. Только облака-конфеты и голубиные стратегии полёта. — И вино, — добавляет она, чокаясь с ним. — Обязательно вино, — соглашается Чонгук. — И еда. Что-нибудь такое… чтобы не надо было резать на сто кусочков, а можно было просто наслаждаться. — Идеально, — Мина откидывается на спинку кресла. — И музыка фоном. Негромкая. Чтобы можно было говорить, но при этом чувствовать, что вокруг какая-то атмосфера. — А ещё? — он наклоняется чуть вперёд. — Что ещё нужно для полного счастья? — Хм… — она делает вид, что серьёзно обдумывает вопрос. — Может, лёгкий ветерок, если на улице. Или камин, если в помещении. И… чтобы собеседник не пытался произвести впечатление, а просто был собой. Чонгук замирает на секунду, потом улыбается: — То есть я уже провалил тест? Всё‑таки пытаюсь произвести впечатление. — Провалил, — кивает Мина. — Но у тебя есть шанс исправиться. Просто продолжай говорить о вкусах облаков. Он фыркает: — Ладно. Тогда… думаю, облака были бы со вкусом маракуйи. С лёгкой кислинкой. — Маракуйи? — она морщит нос. — Слишком экзотично. Я бы сделала их ванильными. Мягкими и сладкими. — Ванильные облака? — Чонгук качает головой. — Скучно. Нужны контрасты. Карамельная корочка снаружи, а внутри — взрыв цитруса. — Ты невозможный, — она смеётся. — Но… — делает паузу, — пожалуй, именно так и должен выглядеть идеальный вечер. С облаками-конфетами и абсурдными спорами о их вкусе. — Значит, миссия выполнена, — он снова поднимает бокал. — За разговоры ни о чём. И за ванильно-цитрусовые облака. — И за то, чтобы больше никогда не вспоминать о работе, — добавляет Мина, чокаясь с ним.       Их бокалы звенят тихо, почти неслышно. За окном огни города, внутри полумрак, музыка и два человека, которые только что поняли: иногда самые простые вещи — это и есть самое главное.       Мина делает глоток вина, аккуратно ставит бокал на стол, выравнивает его так, чтобы он стоял строго параллельно краю столешницы. Чонгук листает меню, но взгляд его то и дело возвращается к её лицу. Он откладывает меню, скрещивает руки на груди. — Я же человек. Такой же, как и все, — говорит он буднично, будто констатирует факт. — Ты мне нравишься как женщина. Мы долго общались, я был ещё в отношениях тогда…       Мина кивает, не удивляясь. Поправляет прядь волос за ухо, потом складывает руки перед собой так, что ладони плотно прижаты друг к другу. — О да. Минджон достаточно истерична, — произносит она с лёгкой усмешкой, постукивая ногтем по ножке бокала. — Как и Минхо, — добавляет Чонгук, машинально проводя пальцем по гравировке на вилке. — Как и Минхо, — соглашается Мина, постукивая пальцами по краю бокала в неритмичном такте. — Странно, что мы оба выбрали похожих людей.       Чонгук берёт бокал, делает небольшой глоток, ставит обратно с едва слышным стуком. — Может, это закономерность, а не случайность, — замечает он. — Когда сам не до конца понимаешь, чего хочешь, тянешься к ярким и эмоциональным. Чтобы за их энергией не замечать свою неопределённость. — Разумно, — Мина слегка приподнимает бровь, берет салфетку, аккуратно складывает её пополам, потом еще раз.       Короткая пауза. Оба делают по глотку вина, синхронно ставят бокалы. — И что теперь? — спрашивает Мина, глядя прямо на парня. Её пальцы непроизвольно чертят невидимые линии на скатерти. — Давай просто… общаться. Смотреть, куда это приведет. — Чонгук пожимает плечами, откидывается на спинку кресла, но тут же снова подаётся вперёд. — Можно попробовать. — говорит Мина, заправляя прядь волос за ухо уже второй раз за минуту. — Хотел, кстати, сказать: костюм шикарный. Мина едва заметно краснеет, но не отводит взгляд. Быстро моргает, берёт салфетку, промакивает уголки губ. — Спасибо. Приму как комплимент.       Они чокаются коротко, без пафосных тостов. Бокалы издают короткий чистый звон.

***

      Майский вечер тёплый и влажный, в воздухе пахнет цветущими деревьями и свежестью.       Чонгук ведёт машину плавно, не спеша. Не потому что пробки, а потому что ни ему, ни Мине не хочется, чтобы этот вечер заканчивался. Мина время от времени бросает взгляд на его руку на руле, на выступающие вены, татуировки на запястье.       Они почти не разговаривают по дороге. Звучат только короткие реплики: «Тут поверни», «Останови у того фонаря», «Осторожно, тут поребрик». Но тишина между ними больше не кажется неловкой. Она мягкая, уютная, как тёплый майский ветерок, который задувает в приоткрытое окно и шевелит края его футболки.       Машина мягко притормаживает у входа в современном здание общежития Stray Kids. Чонгук выключает двигатель, но музыку не останавливает. Из динамиков льется что‑то Тэхеновское, неспешное, с мягким ритмом ударных.       Он поворачивается к Мине, она к нему. Их взгляды встречаются, и в этом молчании больше, чем в любых словах. — Ну вот и приехали, — говорит Мина и не спешит отстегивать ремень безопасности. — Да, — Чонгук расслабленно откидывается на спинку сиденья, рукава футболки чуть задираются от движения. — Хороший был вечер. — Очень, — она улыбается, глядя ему прямо в глаза. — Просто… хорошо.       Он делает движение вперёд, и в этот же момент Мина отстёгивается и подаётся навстречу. Их губы встречаются мягко, осторожно, будто пробуя и тут же отпускают друг друга. Но только для того, чтобы через секунду поцеловать уже увереннее, глубже.       Мина наклоняется ближе и вдруг оказывается у него на коленях. Он инстинктивно обхватывает её руками, прижимает к себе, зарывается пальцами в волосы. Футболка чуть натягивается на плечах от напряжения мышц, но ему всё равно, он чувствует только тепло её тела, её дыхание на своей шее. Поцелуй становится настойчивее, горячее. Время будто замирает. Остается только их дыхание, стук сердец и гул ночного города за стёклами машины. За окном мерцание уличных огней и шелест листвы от легкого ветерка.       Мина первая отстраняется, медленно, неохотно. Прижимается лбом к его лбу, дышит часто, неровно. — Я… не планировала этого, — шепчет Мина. — Я тоже, — Чонгук улыбается, гладит её по щеке. — Но очень рад, что так вышло. Она тихо смеется. — Точно. И без анализа, — он целует её кончик носа. — Просто… было. И было прекрасно.       Мина встаёт с его колен, выходя из машины, но остаётся рядом. Поправляет его футболку, разглаживает складку на плече, проводит ладонью по руке. В воздухе слышится сладкий запах цветущей сирени с ближайшей аллеи. — Тогда… до следующего свидания. — Обязательно, — Чонгук берёт её руку, прижимается губами к внутренней стороне запястья. — Спокойной ночи, Мина. — Спокойной ночи, Чонгук.       Мина делает несколько шагов к двери, но на полпути оборачивается. Он опускает стекло, смотрит ей вслед. Она машет рукой, улыбается широко, открыто, без всякой маски. Он отвечает тем же.       Дверь подъезда тихо щёлкает за девушкой. Чонгук глубоко вдыхает майский воздух с нотами цветов и едва уловимой свежестью. Потом заводит двигатель, включает передачу.       Мина поднимается по лестнице, её юбка‑лапша мягко облегает бёдра и струится при каждом шаге, а высокие каблуки звонко цокают по ступеням. Пыльно‑розовый цвет топа и юбки кажется особенно нежным в приглушённом свете лестничных ламп.       Она едва чувствует вес собственного тела. Внутри такая лёгкость, будто она не идёт, а парит над ступенями. Мысленно снова и снова прокручивает моменты свидания… Останавливается на площадке перед дверью, глубоко вдыхает. Поправляет топ, разглаживает несуществование складки на юбке.       Три коротких, один длинный стук — их условный сигнал.       За дверью мгновенно раздаётся топот маленьких ножек. — Мама! — Ёнмин распахивает дверь, бросается к ней, врезается в колени. — Ты пришла! — Конечно, пришла, — она наклоняется, обнимает его, прижимает к себе, целует в макушку. — Разве я могла не прийти? — А Чонгук тебя привёз? — мальчик отстраняется, заглядывает ей в лицо с нескрываемым любопытством. — Да, привёз, — Мина не сдерживает улыбку.       Из глубины квартиры доносятся голоса. В кухне за большим столом сидят Бан Чан, Чанбин и Сынмин. Они разложили перед собой листы с текстами, но явно отвлеклись от работы. Бан Чан, заметив Мину, широко улыбается: — О, наша звезда вернулась! И сияет ярче, чем обычно. Что, свидание прошло удачно? Чанбин, жуя печенье, подмигивает: — Вижу, помада размазанная. Детали, Мина, детали! Сынмин, откинувшись на спинку стула, качает головой: — Ну наконец‑то! Я уже думал, ты решила остаться вечной затворницей.       Все трое смеются, но смех обрывается, когда в коридоре появляется Минхо. Он стоит в дверном проёме, скрестив руки на груди. Улыбка на его лице натянутая, глаза холодные. — О, вижу, вечер удался, — говорит он, но тон у него сухой, без прежнего веселья. — У тебя помада на щеке размазалась, дорогая. — Ой! — Мина машинально вытирает щёку тыльной стороной руки.       Бан Чан замечает напряжение и пытается сгладить ситуацию: — Ладно, хватит смущать Мину. Давайте лучше решим, что будем делать дальше. У нас завтра репетиция, а куплет ещё не дописан.       Чанбин тут же подхватывает: — Точно! Мина, ты как эксперт по романтичным текстам. Помоги придумать строчку: чтобы и про любовь, и без излишней слащавости.       Минхо проходит по кухне. Наливает себе кружку. Выпивает. Смотрит, сжимая кружку в руке, резко ставит её на столешницу. Фарфор звякает о мрамор, звук кажется оглушительно громким в наступившей тишине. — Как это некрасиво — бросать ребёнка и бежать на свидание, — выплёвывает он, глядя прямо в глаза Мине.       Она замирает на секунду, но тут же выпрямляет спину. В её взгляде сталь, а голос становится холодным, чётким: — Как некрасиво бросать этого же ребёнка в два года и бежать к молодым девочкам, Минхо‑щи.       Он делает шаг вперёд, заглядывает ей в глаза, и в его взгляде мелькает что‑то болезненное, почти отчаянное: — Я уже «Минхо‑щи»? — произносит он медленно, растягивая слоги. — Где твои кольца? Где, чёрт возьми, кольца, которые я тебе дарил? Обручальное, помолвочное? Где Ли Мина? — О, ты уже называешь меня по фамилии, — она срывается, голос дрожит от сдерживаемого гнева. — Как официально. Как… отчуждённо. — Это моя фамилия, дорогая моя женушка, — он делает акцент на последнем слове, и в нём слышится горечь. — Или ты уже забыла, что мы когда‑то были семьёй? Что у нас есть сын? — Не смей напоминать мне о сыне, чтобы прикрыть свою вину! — Мина сжимает кулаки, юбка‑лапша чуть колышется от её резкого движения. — Ты ушёл. Ты выбрал другую жизнь. А теперь… теперь ты вдруг вспоминаешь о «семье», потому что я пошла на свидание с другим мужчиной?       Бан Чан неловко переминается с ноги на ногу, бросает взгляд на Чанбина и Сынмина. Те застыли в неловких позах, явно не зная, куда деться. — Может, мы… пойдём? — тихо предлагает Сынмин, но Минхо резко оборачивается: — Стойте. Пусть все слышат. Пусть Ёнмин, когда вырастет, узнает, как его мать… — Не смей! — Мина делает шаг вперёд, её глаза сверкают. — Не смей втягивать в это нашего сына. Он не оружие в твоей игре.       Минхо замолкает. На секунду в его взгляде проступает растерянность, будто он сам не ожидал, что скажет такое. Но гордость не даёт отступить: — Игра? — переспрашивает он с издёвкой. — Нет, Мина. Это не игра. Это реальность. Мина замирает. Гнев в её глазах тускнеет, сменяясь удивлением, а потом болью. Она вдруг осознаёт: он не злится из‑за свидания. Он злится из‑за того, что она двигается дальше. Мина, раскрасневшаяся, с блестящими от слёз глазами, резко махнула рукой и со стола полетела сахарница. Она ударилась о пол и разлетелась на осколки. — Ты всегда был таким эгоистом, Минхо! — выкрикнула она. Голос дрожал от ярости. — Эгоист?! — Он схватил яблоко со стола и швырнул в сторону Мины. Оно пролетело мимо, ударилось о стену и упало, оставив на обоях тёмное пятно сока. — Я хотя бы пытался что‑то строить! А ты… ты просто замкнулась в своей боли и тащишь за собой сына!       В дверном проёме, прижимая к груди плюшевого кролика, стоял Ёнмин. Его глаза были огромными от страха. Он не понимал всех слов, но чувствовал: между мамой и папой творится что‑то страшное. Ёнмин вздрогнул и прижался к косяку двери. Губы его дрожали. — Мама… — прошептал мальчик едва слышно, но его голос потонул в новом всплеске крика. — Не смей говорить о нём! — Мина, сжимая кулаки, схватила ещё одно яблоко и бросила в ответ. Оно отскочило от шкафа рядом с головой Минхо.       Тот замер. В его взгляде смешались ярость, шок и что‑то ещё — горькое, беспомощное. — О, отлично! — Минхо саркастично хлопнул в ладоши. — Разрушаем всё вокруг, как всегда! — Минхо резко дёрнул скатерть и оставшиеся чашки, блюдца и ваза с печеньем с грохотом обрушились на пол. — Мама, не надо… — тихо, почти неслышно прошептал Ёнмин. Но никто не слышал. — Ты… — начал он, но не успел договорить.       Бан Чан, до этого стоявший в углу кухни, резко шагнул вперёд. Его голос, обычно мягкий, сейчас звучал жёстко, властно: — Всё, хватит! Сынмин! Уведи Ёнмина отсюда. Сейчас же!       Сынмин, бледный и растерянный, тут же бросился к мальчику. Присел перед ним на корточки, взял за руку. — МинМин, пойдём со мной, — сказал он тихо, но настойчиво. — Поиграем в твою любимую игру, ладно? — Но мама и папа… — Ёнмин обернулся, в его глазах стояли слёзы. — Они просто… громко разговаривают, — Сынмин мягкого тянул его за собой. — Но мы не будем это слушать, хорошо? Пойдём, я знаю, где спрятаны шоколадные конфеты.       Ёнмин на секунду оживился, даже шмыгнул носом, пытаясь сдержать слёзы: — Шоколадные? С орешками?       И тут Сынмин замер. В голове будто вспыхнула тревожная лампочка. «Чёрт! Шоколад! У Ёнмина же аллергия!»       Он мгновенно отпустил руку мальчика и замахал руками: — Нет-нет-нет! Я перепутал! Не шоколадные, а… мармеладные! Точно! Мармеладные в виде котиков! — Но я хотел шоколадные… — надул губы Ёнмин, и его глаза снова наполнились слезами. — Знаю, знаю, — Сынмин присел перед ним, заглядывая в лицо. — Но шоколад тебе нельзя, помнишь? После него щеки краснеют и чешутся. А мармелад можно сколько угодно. И они даже круче, они разноцветные!       Мальчик шмыгнул носом, раздумывая. Осколки фарфора и стекла хрустели под ногами, как и рассыпанный сахар. Воздух был густым от ярости.       Минхо стоял посреди этого бардака, сжимая и разжимая кулаки. Его лицо было искажено гневом, жилы на шее вздулись. — Ты спишь с Чонгуком, пока твой сын непонятно где! — выкрикнул он, голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Забыла, что у тебя ребёнок есть?!       Мина не отступила ни на шаг. Её глаза сверкали, щёки пылали, пальцы дрожали, но она держала спину прямо. — Он с тобой! — отрезала она, голос хлестнул, как удар кнута. — Ты, блять, его отец! Ты сам вызвался посидеть с ним сегодня! Не надо теперь делать вид, что ты какой‑то герой, который жертвует собой! — Герой?! — Минхо расхохотался, но в этом смехе не было веселья, только горечь и боль. — Я хотя бы не сбегаю на свидания, как только подвернётся удобный момент! — Удобный момент?! — Мина сделала шаг вперёд, её голос дрожал, но не ломался. — А когда мне ещё жить? Пока он в садике? В школе? В университете? Я что, должна похоронить себя заживо?!       Бан Чан, стоявший у стены, попытался вмешаться: — Ребята, хватит! Вы же не враги… — Не лезь! — оборвала его Мина, даже не повернувшись. — Ты не знаешь, что он сделал! Не знаешь, каково это — остаться одной с ребёнком на руках, когда твой муж… — О, конечно! — перебил Минхо, ударив ладонью по столу так, что оставшиеся чашки подпрыгнули. — Я виноват во всём! А ты святая, да? Сидишь, корчишь из себя мученицу! — Осколки разлетаются во все стороны, чай растекается тёмной лужей.       Чанбин, прижавшийся к стене, покачал головой: — Вы оба с ума сошли… Это же не война, это семья! Но его не слышали.       Мина, не раздумывая, схватила с другого стола стопку тарелок и швырнула их в сторону двери. Звон, треск, ещё больше осколков. — Семья?! — выкрикнула она. — Ты разрушил эту семью, когда ушёл! А теперь хочешь, чтобы я сидела и ждала, пока ты соизволишь вернуться?! — Я не уходил навсегда! — Минхо сделал шаг вперёд, его грудь тяжело вздымалась. — Я думал, ты дашь мне шанс! Но ты сразу поставила крест! — Шанс на что? — Мина тыкала в него пальцем. — На вечные качели? «Я люблю тебя — я ухожу — я вернулся — я опять ухожу»? Это так не работает, Ли Минхо. Ты появляешься, когда тебе удобно. Уходишь, когда становится сложно. И ждёшь, что я буду сидеть и ждать тебя, как верная собака. Нет. Больше нет. — Больше не будешь ждать? Ты в этом так уверена? — Да! — выкрикнула Мина, но её голос дрогнул. — Потому что я не знаю, чего от тебя ждать! Сегодня ты обнимаешь сына, завтра исчезаешь на месяц! А я должна всё разгребать! — Потому что ты не даёшь мне шанса! — Минхо резко ударил ладонью по стене. — Ты всё решаешь за нас обоих! За него! За меня! Ты не видишь как я люблю вас двоих! — Любишь?! — Мина рассмеялась, но смех получился горьким. — Ты не умеешь любить! Ты умеешь только бросать и возвращаться, когда тебе одиноко! — Закрой рот, Ли Мина, — прошипел Минхо сквозь зубы, делая шаг к ней. — Закрой его, пока я его не закрыл. — Минхо, не борзей, — Бан Чан тут же подходит ближе, встаёт между ними. — Бан Кристофер Чан, — Мина поворачивает голову к нему, глаза её полыхают, — не лезь. Я сама разберусь. А ты… — она резко разворачивается к Минхо, — как ты мне его закроешь? Расскажи.       Минхо замирает. Её слова бьют точно в цель. Он открывает рот, но не может найти ответа. — Что, нет слов? — продолжает Мина, голос её дрожит, но она не отступает.       Кухня в полном разгроме. Вода на полу, смешанная с осколками фарфора и стекла, образует мутные лужицы, в которых отражаются блики от лампы. По углам валяются листы с текстами. Видимо, кто‑то в пылу ссоры смахнул их со стола. Некоторые страницы порваны, края загнулись, чернила размазаны от попавших брызг. Тут же ошмётки яблок, раздавленные каблуками, лепестки роз из разбитой вазы, чайные листья, прилипшие к влажному полу.       Мина стоит посреди этого беспорядка, прямая, как струна, лицо — маска ледяного спокойствия, но в глазах полыхает ярость. Она поворачивает голову к Минхо медленно, словно давая ему время осознать каждое слово: — Сына ты больше не увидишь, — произносит она чётко, без дрожи в голосе. — Жди повестки о разводе.       Пауза. Тишина, нарушаемая только тихим потрескиванием остывающего чайника где‑то в углу. — Чанбин, — продолжает Мина, не отрывая взгляда от Минхо, — Я иду курить. За это время соберите с Чаном все вещи Ёнмина, которые здесь есть. Мы уезжаем.       Она разворачивается, каблуки её туфель звонко стучат по полу, хрустя осколками. Не оглядываясь, проходит мимо застывших Бан Чана и Чанбина, мимо Минхо, который так и стоит с приоткрытым ртом, не в силах поверить в происходящее.       Дверь кухни хлопает за ней резко, окончательно. Молчание длится несколько секунд, потом: — Чёрт… — выдыхает Чанбин, проводя ладонью по лицу. — Она серьёзно. Бан Чан медленно качает головой. — Конечно, серьёзно. Ты видел её глаза?       Минхо наконец приходит в себя. Делает шаг вперёд, будто хочет броситься за Миной, но замирает. Его лицо искажается: ярость, боль, отчаяние сменяют друг друга с пугающей скоростью. — Нет, нет, нет… — шепчет он, сжимая кулаки так, что костяшки белеют. — Она не может так просто… — Может, — тихо говорит Бан Чан. — И уже сделала. Чанбин оглядывает разгром: — И что теперь? Пойдём собирать вещи ребёнка, пока она докуривает?       Минхо резко поворачивается к нему. — Не трогай его вещи! — выкрикивает он. — Ни один из вас не прикоснётся к его вещам! — Минхо, успокойся, — Чан делает осторожный шаг вперёд. — Криками ты ничего не исправишь. — Исправить?! — Минхо хохочет, но смех выходит каким‑то надломленным. — Да уже ничего не исправить! Она же… она же не даст мне видеться с ним! — Пока сама так решила, — замечает Чан. — Но это не значит, что решение окончательное. — Где сын? — резко спрашивает Минхо, голос дрожит от напряжения. — В твоей комнате с Сынмином, — говорит Чанбин, осторожно наблюдая за реакцией друга. — Пойду к нему, — Минхо делает шаг к двери, но Чан преграждает ему путь. — Не стоит, — твёрдо говорит он, глядя Минхо прямо в глаза. — Что значит «не стоит»?! — Минхо пытается обойти его, но Чан не двигается с места. — Он напуган, — объясняет Чан. — И если ты сейчас ворвёшься к нему взвинченный, это только усугубит ситуацию. — Я не ворвусь! Я просто… — Просто что? — в разговор вступает Чанбин. — Скажешь ему, что мама уезжает? Что вы разводитесь? Что он должен выбрать между вами?       Минхо замирает. Слова Чанбина бьют точно в цель. В этот момент из коридора доносится голос Мины, резкий, звенящий от сдерживаемой ярости: — Бан Кристофер Чан! Со Чанбин! Выйдите отсюда! Немедленно!       Оба оборачиваются. Мина стоит в дверном проёме, её лицо искажено гневом, кулаки сжаты так, что костяшки побелели.       Бан Чан и Чанбин молча выходят, оставляя Мину и Минхо наедине посреди разгромленной кухни. Дверь за ними закрывается с тихим щелчком, но напряжение в воздухе становится только гуще.       Мина поворачивается к Минхо, её глаза полыхают: — Не приближайся к нему. Ни сегодня, ни завтра. — Но он мой сын! — хрипло возражает Минхо. — Был, — отрезает Мина. — А теперь он мой. И только мой. Я сама буду его растить, сама учить, сама защищать. Без тебя.       Она делает шаг к двери, но Минхо резко хватает её за запястье: — Нет! — его голос дрожит от отчаяния. — Ты не можешь так просто вычеркнуть меня из его жизни! — Уже вычеркнула! — Мина пытается вырваться, но он держит крепко. — Отпусти меня, Минхо! Мне больно! — Не отпущу! — он притягивает её ближе, их лица в нескольких сантиметрах друг от друга. — Потому что я знаю: ты сама не веришь в то, что говоришь! — Ошибаешься! — она ударяет его ладонью в грудь, но он не отступает. — Я ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты бросил меня! — Тогда докажи, — его голос становится тише, но от этого звучит ещё опаснее. — Ненавидь по‑настоящему. Не словами. Действиями.       Мина замирает. В её глазах буря: ярость, боль, обида… и что‑то ещё… Что‑то, что она годами пыталась подавить. — Ты безумец, — шепчет она. — Да, — он резко притягивает её к себе, их губы почти соприкасаются. — И ты тоже. Иначе не стояла бы здесь. Не кричала бы так громко. Не смотрела бы на меня так…       Она ударяет его снова. На этот раз по щеке. Звук пощечины эхом разносится по кухне. Но вместо того, чтобы отшатнуться, Минхо лишь крепче сжимает её талию. — Давай, — хрипит он. — Ещё раз. Бей. Кричи. Плачь. Только не уходи. Мина задыхается от эмоций. Её руки дрожат то ли от желания ударить его снова, то ли…       И вдруг она сдаётся.       Её губы врезаются в его жёстко, почти болезненно. Это не поцелуй любви, а взрыв всего, что копилось годами: обиды, страсти, боли, невысказанных слов. Минхо отвечает мгновенно, также яростно, также отчаянно. Он прижимает её к стене, их тела сплетаются в каком‑то первобытном танце ненависти и желания.       Он хватает её за запястья, прижимая их над головой, но Мина не сдаётся: она резко дёргает руками, высвобождается и с силой толкает его в грудь. Минхо отступает на шаг, но тут же снова надвигается на неё, и вот они уже сцеплены в этой опасной близости, где каждый жест — вызов, каждый взгляд — удар.       Они целуются так, будто хотят уничтожить друг друга. Кусают губы до крови, царапают кожу ногтями. Мина оставляет на его шее тонкие красные полосы, а Минхо сжимает её плечи так, что наверняка останутся синяки. Дыхание сбивается, становится прерывистым, горячим. Он запускает пальцы в её волосы, слегка оттягивает назад, заставляя её запрокинуть голову, и тут же впивается губами в шею, не нежно, а с какой‑то звериной жаждой.       Мина задыхается, но не отстраняется. Вместо этого она впивается пальцами в его предплечья почти до боли и резко притягивает его обратно к себе. Их губы снова сталкиваются грубо, неумолимо, без намёка на нежность. Она кусает его нижнюю губу, и он глухо рычит, сжимая её талию так, что рёбра, кажется, вот‑вот хрустнут. Он хватает её за бёдра, сажает на стол, осколки фарфора разлетаются в стороны, звеня и рассыпаясь по полу, но им всё равно.       Мина на секунду замирает, её ладонь упирается в его грудь, пальцы напряжены, будто она ещё пытается сохранить дистанцию, выстроить последнюю хрупкую границу. Но сопротивление длится лишь миг: уже в следующее мгновение её руки теряют волю к обороне. Пальцы впиваются в ткань его футболки, резко, судорожно, с силой дёргают вниз. Ткань трескается по швам с резким сухим звуком рвётся вдоль плеч. Мина не обращает внимания, её руки скользят по обнажившейся груди Минхо, пальцы царапают кожу. Не ласкают. Метят. Не гладят. Оставляют следы: короткие красные полосы, почти до боли. Минхо глухо рычит, сжимая её бёдра сильнее, так, что под пальцами проступает контур костей, а кожа под его хваткой едва ли не пульсирует. Он резко притягивает Мину к себе, почти впечатывая её в свою грудь. Их дыхание смешивается горячее, рваное, прерывистое, с хрипами на вдохах и судорожными выдохами. — Вот так, — хрипло выдыхает Минхо. — Покажи, как ты меня ненавидишь.       Вместо ответа она снова дёргает ткань, окончательно разрывая футболку пополам. Его руки тут же отвечают тем же: ладони скользят по её бёдрам, пальцы цепляются за край юбки. Он дёргает её вверх, потом резко тянет в стороны. Шов не выдерживает, ткань рвётся с громким треском. Мина резко выдыхает, её глаза расширяются, но не от протеста, а от внезапного, почти дикого восторга. Она приподнимается, помогая ему стащить остатки юбки, и та падает к её ногам бесформенной кучей ткани. Минхо на мгновение замирает. Взгляд мечется по её лицу: от расширенных зрачков к приоткрытым губам, от пульсирующей жилки на шее к вздымающейся груди. В его глазах вихрь эмоций: ярость, желание, отчаяние. Он резко вскидывает руку, но не касается её, замирает в паре сантиметров от щеки, будто боится, что одно прикосновение разорвёт тонкую грань.       Но этого мало. Его пальцы находят край её трусов, скользят по коже и резко тянут вниз. Ткань рвётся, оставляя в его руке клочок кружева. Мина издаёт короткий прерывистый тон и тут же кусает его за плечо, оставляя след зубов. Минхо резко выдыхает сквозь зубы, его пальцы впиваются в её бёдра: — Ещё! — требует он. — Ещё! Она отвечает новым поцелуем, жёстким, почти болезненным. Их губы сталкиваются, зубы стучат, дыхание смешивается в один прерывистый ритм. — Я ненавижу тебя, — шипит она, и её руки тянутся к его шортам. Резким грубым движением она стягивает их вместе с нижним бельём. — И я тебя тоже, — рычит он, грубо опуская ладонь ей на промежность. — Мокрая, Мина. Мокрая из‑за меня, чёрт возьми!       Мина резко втягивает воздух, её спина выгибается дугой. Она пытается оттолкнуть его руку, но вместо этого лишь сильнее прижимается к ней, задыхаясь от противоречивых ощущений. Её пальцы впиваются в его плечи, то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержать. Минхо не убирает ладонь, а усиливает нажим, начинает двигаться ритмично, резко, безжалостно. Второй рукой он сжимает её грудь, большим пальцем проводит по соску, заставляя Мину судорожно выдохнуть. — Давай, — цедит она сквозь зубы. — Покажи, на что ты способен. Не на словах. На деле.       Он не медлит. Хватает её за волосы, оттягивает голову назад, целует жёстко, почти до боли. Их тела сталкиваются с глухим стуком, стол скрипит под натиском, но они не замечают ничего вокруг. Движения резкие, почти жестокие. Он берёт её грубо, без прелюдий, без намёка на нежность. Каждый толчок — как обвинение. Каждый стон — как признание, вырванное силой.       Мина не сдерживается, выкрикивает его имя, но в нём больше ярости, чем страсти. Она царапает его спину, кусает за шею, толкает, но при этом сама льнёт ближе, сама подаётся навстречу. Её ногти оставляют длинные красные полосы на его плечах, он шипит от боли, но это только распаляет ещё сильнее. — Смотри на меня! — рычит Минхо, сжимая её бёдра до синяков. — Смотри, чёрт возьми!       Она подчиняется. Их взгляды сталкиваются, и в этом столкновении больше правды, чем во всех их прошлых разговорах. В её глазах ненависть. В его отчаянная, почти безумная потребность.       Внезапно он резко останавливается, его лицо искажается в гримасе яростного вызова. Он оттягивает её голову за волосы ещё сильнее, заглядывает в глаза с почти маниакальным блеском: — Так он делает? — выкрикивает Минхо. — Он так тебя берет? Чонгук. Твой блядский Чонгук. Так тебя берёт, Мина? Отвечай! Мина замирает. На долю секунды в её взгляде мелькает что‑то похожее на боль, но тут же сменяется чистой концентрированной яростью. — Что, ревнуешь? — цедит она сквозь зубы, резко ударяя его ладонью по груди. — Боишься, что кто‑то может быть лучше тебя? — Лучше?! — он резко дёргает её за волосы, заставляя запрокинуть голову. — Лучше меня? Он даже не знает, какая ты на самом деле. Не видел тебя такой дикой, отчаянной, настоящей. Не слышал, как ты кричишь… — Я кричу от ненависти! — она впивается ногтями в его плечи, оставляя длинные красные полосы. — От того, как ты бесишь меня, как бесил все эти годы! — Врёшь, — его голос становится тише, но от этого звучит ещё опаснее. — Ты кричишь, потому что только со мной можешь быть такой. Без масок. Без лжи. Даже когда ненавидишь — ты моя. — Никогда! — она резко толкает его, но он не отступает. Вместо этого ещё сильнее прижимает её к столу, лишая возможности двигаться. — Я свободна! Я могу быть с кем захочу! — Тогда почему ты здесь? — он резко входит в неё, заставляя вскрикнуть. — Почему не с ним? Почему, Мина?       Она задыхается не только от его движений, но и от правды, которую не хочет признавать. Её пальцы судорожно сжимают край стола, костяшки белеют. — Потому что… — она замолкает, мотает головой, будто пытается избавиться от этих мыслей. — Потому что ненавижу тебя! — И я тебя, — он двигается резче, жёстче, вбиваясь в неё с первобытной силой. — Но это не меняет того, что ты дрожишь только от моих прикосновений. Что стонешь только от моего имени. Что хочешь именно меня, даже когда клянешься, что это не так.       Мина резко выдыхает, её тело напрягается до предела. Она впивается зубами в его плечо, чтобы заглушить крик, но тот всё равно вырывается наружу: хриплый, надломленный, полный противоречивых эмоций. Их тела бьются друг о друга в жёстком, неумолимом ритме. Стол дрожит под натиском, ножки скребут по полу, но им всё равно. Каждый толчок — как удар, как попытка доказать что‑то, сломать, подчинить. Но одновременно и как отчаянная попытка соединиться, заполнить ту пропасть, что годами росла между ними.       Он сжимает её бёдра так, что наверняка останутся синяки, и она отвечает тем же, царапая спину, кусая шею, оставляя следы, будто помечая территорию. Их дыхание смешивается в прерывистые хрипы, стоны, ругательства — всё сливается в один первобытный звук. — Видишь? — хрипло шепчет он ей на ухо. — Только я могу довести тебя до этого. Только я знаю, где нажать, где укусить, где сжать, чтобы ты потеряла контроль. Ни один другой мужчина не увидит тебя такой… — Заткнись! — она бьёт его по спине, но при этом сама подается навстречу, цепляясь за него, будто боится упасть. — Заткнись, Минхо! — Не буду, — он смеётся коротко, жёстко. — Потому что это правда. И ты это знаешь. Знала всегда. Даже когда убегала, даже когда говорила, что покончила со мной… Ты всё равно думала обо мне. Ты любишь меня.       Её тело дрожит, дыхание срывается на прерывистые всхлипы. Она больше не может спорить ни с ним, ни с собой. Её пальцы разжимаются, хватка ослабевает. Она откидывается назад, закрывая глаза, но Минхо тут же дёргает её за подбородок, заставляя вернуть згляд. — Нет, — требует он. — Смотри на меня. Всегда смотри на меня, когда это происходит. Потому что это только наше. Только твоё и моё. Никого больше. Поняла?       Мина открывает глаза, и в её взгляде больше нет прежней злости. Есть только изнеможение, растерянность и что‑то ещё… что‑то похожее на признание. — Да, — выдыхает она. — Только ты. Чёрт возьми, только ты… Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю.       Их движения становятся ещё более хаотичными, отчаянными, как последний всплеск борьбы перед капитуляцией. Они больше не пытаются доказать что‑то друг другу: они просто берут то, что всегда принадлежало им двоим. Напряжение нарастает, словно тугая пружина, готовая вот‑вот лопнуть. Их тела двигаются в едином, почти животном ритме, не согласном, но неотвратимом. Мина выгибается, её ногти впиваются в его спину в последний судорожный жест, и волна дрожи проходит по всему телу. Она закусывает губу, но стон всё равно вырывается, долгий, прерывистый, полный освобождения. Минхо следует за ней почти сразу, с глухим рыком, сжимая её бёдра до боли, прижимаясь так тесно, будто хочет проникнуть ещё глубже, слиться с ней в одно целое. Его мышцы напрягаются, дыхание срывается, и на секунду он замирает, утыкаясь лбом в её плечо.       Тишина… Вдруг стол под ней шатается. Он успевает подхватить ее. Стол не выдержал…

***

Тем временем по ту сторону двери.       Чан нервно ходит из угла в угол гостиной. Его шаги гулко отдаются в напряжённой тишине. Он то и дело сжимает и разжимает кулаки, взгляд мечется между дверью кухни и Чанбином. Тот сидит на диване: спина прямая, руки лежат на коленях, пальцы плотно сжаты, губы плотно сомкнуты. Он старается выглядеть невозмутимым, но в глазах читается смесь недоумения и страха. Внезапно из‑за двери доносится резкий, полный ярости выкрик: — Из‑за тебя! Из‑за твоей чёртовой самоуверенности, из‑за того, что ты…       Чан резко замирает, поворачивает голову к двери. Бросает взгляд на Чанбина: брови приподняты, в выражении лица читается немой вопрос. — Смотри на меня! Чёрт возьми, смотри на меня! — доносится из кухни. — Они там что…? — тихо, почти шёпотом спрашивает Чан. Тишина… А потом стон. Низкий, протяжный. За ним еще один. И скрип стола, будто его волокут по полу. — Так он тебя берёт? — голос Минхо звучит отчётливо, хрипло, с явной издёвкой.       Чанбин резко выдыхает и вдруг начинает смеяться. Сначала тихо, сквозь зубы, а потом всё громче, запрокидывая голову. — Они серьёзно? — сквозь смех выдавливает он. — Они разнесли полкухни, а теперь… а они… Сюр… Какой‑то Сюр!       Его смех звучит неестественно громко в этой квартире, где ещё минуту назад царила тяжёлая, давящая тишина. Он смеётся и одновременно качает головой, будто не может поверить в происходящее. Чан остаётся стоять столбом, растерянно хлопая глазами. Он хмурится, скрещивает руки на груди, но в уголках губ невольно дёргается намёк на улыбку. — Это же… абсурд, — бормочет он. — Полный абсурд.       В этот момент из кухни доносится новый звук — громкий протяжный стон, в котором смешались ярость и что‑то ещё более глубокое: — Я тебя ненавижу!       Чанбин снова взрывается хохотом, теперь уже не сдерживаясь. Он хлопает ладонью по колену, слезы выступают в уголках глаз. — Ненавидит она его! — выдыхает он, задыхаясь от смеха. — И поэтому так стонет? О боже…       Чан наконец не выдерживает и тоже начинает смеяться. Сначала сдержанно, потом всё свободнее. Он опускается на подлокотник дивана, хватается за живот. — А Минхо молодец, судя по всему, — выдавил он между приступами смеха. — Да… — кивнул Чанбин, вытирая слёзы. — Ты… Только… чёрт возьми… Внезапно доносится грохот. Что‑то тяжёлое падает на пол, за ним следует звон разбитого стекла и короткое: — Чёрт!       Чан и Чанбин замирают, смех обрывается на полуслове. В наступившей тишине отчётливо слышен плач Ёнмина — это уже не тихий всхлип, а громкий настойчивый крик. Парни переглядываются. Веселье мгновенно меняется осознанием реальности. — Ладно, — Чан резко встаёт, потягивается. — Повеселились и хватит. — Ага, — Чанбин тоже поднимается, оправляя рубашку. — Теперь надо разгребать последствия. Кухня, судя по звукам, в руинах. И малой… явно не в восторге от всего этого спектакля. — И главное, как теперь смотреть им в глаза? — хмыкает Чан, но уже без прежней насмешки. — Никак, — отрезает Чанбин. — Просто делаем вид, что ничего не слышали. Убираем осколки, успокаиваем МинМина, а с Миной и Минхо разберёмся потом. — План так себе, но лучше, чем стоять тут и ржать дальше, — соглашается Чан.       Они обмениваются ещё одним взглядом, в котором теперь нет смеха, только решимость. И лёгкое смущение от того, что стали невольными свидетелями такой… откровенной разрядки напряжения между двумя самыми упрямыми людьми, которых они знают.       Чан и Чанбин подходят к двери кухни и осторожно заглядывают внутрь. Картина перед ними, как кадр из фильма-боевика: повсюду осколки фарфора и стекла, опрокинутый стул, скатерть на полу… И стол на полу. Лужа чая и россыпь чайных листьев. В центре этого хаоса стоят Мина и Минхо. Мина полностью обнажённа, плечи и бёдра покрыты красными полосами от его пальцев, волосы растрёпаны, лицо ещё хранит следы только что пережитых эмоций. Она резко оборачивается на скрип двери, инстинктивно скрещивает руки на груди, пытаясь прикрыться. В её взгляде смесь ярости, смущения и растерянности. Минх, хоть и в более приличном виде (его футболка хоть и разорвана, но всё же прикрывает торс), но тоже выглядит ошарашенным. Он машинально делает шаг вперёд, заслоняя Мину собой. — Вы что тут делаете? — резко бросает он, голос звучит хрипло, но твёрдо. — Шум услышали, — невозмутимо отвечает Чан, делая шаг внутрь и осторожно обходя осколки. — Решили проверить, не случилось ли чего. — Чанбин, выйди, а лучше принеси ей что‑нибудь из моего, — Минхо снимает с себя разорванную футболку и кидает жене на плечи. — Тебе нужно в душ. У тебя весь макияж потёк.       Чанбин кивает и быстро выходит из кухни. Через пару минут возвращается. В руках у него его собственные шорты и футболка. — Вот, — протягивает он одежду Мине. — Это, конечно, не из гардероба Минхо, но хотя бы не в его драной футболке ходить.       Мина ловит вещи, благодарно кивает, в её взгляде читается облегчение. — Спасибо, — тихо произносит она и торопливо скрывается за дверью ванной.       В кухне повисает неловкая пауза. Минхо нервно проводит ладонью по лицу, потом начинает собирать осколки слишком резко, будто выплёскивает через это движение накопившееся напряжение. — Ну что, — хлопает в ладоши Чан, — раз уж мы здесь, давайте разгребать этот бардак. Чанбин, бери совок. Минхо, ты осторожнее, тут стекло, порежешься. — Да уж не дурак, — бурчит тот, но движения его становятся аккуратнее.       Чанбин молча принимается за дело: сметает мелкую стеклянную крошку, аккуратно обходит лужицу чая. Чан поднимает разломанный стол. — Купишь завтра новый. — кивает он. — Без проблем.       Через несколько минут возвращается Мина, уже полностью одетая, волосы приглажены, лицо умыто, но румянец на щеках всё ещё выдаёт её смущение. — Где Ёнмин? — спрашивает она. — С Сынмином. Вывел его после того, как вы яблоками начали кидать, — отвечает Чан.       В этот момент в кухню заходит Феликс, который только что вернулся с прогулки. Он замирает на пороге, широко раскрыв глаза: — Ёбан… Что здесь произошло?! — Ликси, привет, — говорит Мина, неловко улыбаясь. Феликс медленно обводит взглядом разгром: — Лино-хён, это вы? — он смотрит на Минхо, который сосредоточенно подметает осколки. — Угу, — коротко бросает тот, не отрываясь от дела. — Жесть, конечно… — Феликс хмыкает, качает головой и уже разворачивается, чтобы уйти. — Ладно, не буду мешать вашей… э-э-э… генеральной уборке. — Эй, а помочь? — окликает его Чанбин, поднимая совок с горсткой стекла. — Раз уж зашёл, мог бы и поучаствовать. — О нет, спасибо, — Феликс поднимает ладони в защитном жесте. — Я только что вернулся, весь в пыли и… вообще, у меня срочные дела в комнате. Очень-очень срочные. Например, изучить потолок. Или стену. Или… да что угодно, только не это, — он обводит рукой кухонный бардак.       Минхо наконец поднимает голову: — Считай, что это расплата за все разы, когда ты разбрасывал свои кроссовки по коридору. — Это были не кроссовки, а кеды! — парирует Феликс. — Но ладно, раз уж вы так настаиваете… Что мне делать? Только без стекла, пожалуйста. Я не хочу лишиться пальцев до конца недели. — Тогда бери тряпку и вытирай чай с пола, — командует Чан. — И листья собери. А то кто-то явно решил устроить здесь чайную плантацию. Феликс тяжело вздыхает, но всё же берёт тряпку: — Что не сделаешь ради друзей…       Мина хохочет сначала тихо, потом всё громче. Она оглядывает себя: одежда Чанбина сидит на ней мешковато, волосы хоть и приглажены, но кое‑где выбились из причёски, а лицо, несмотря на умывание, всё ещё хранит следы недавнего срыва. Потом переводит взгляд на разгромленную кухню, и смех вдруг обрывается. Из груди вырывается судорожный всхлип, и она резко закрывает лицо руками. Плечи начинают содрогаться от беззвучных рыданий.       Все замирают. Чанбин застывает с совком в руке, Чан на полусогнутых. Он как раз поднимал опрокинутый стул. Феликс тоже с тряпкой на перевес…       Минхо резко оборачивается. Он видит, как дрожат её плечи, как она беззащитно обхватила себя руками, и всё раздражение, вся неловкость, весь накопившийся стресс мгновенно отступают перед острой болью за неё. Он отбрасывает веник, подходит к Мине и мягко, но уверенно обнимает её, прижимая к себе. — Всё, кошка, — шепчет он ей на ухо, гладя по спине. — Успокойся. Слышишь меня? Успокойся. Прости меня. Я был груб. Прости. Он целует её в макушку, потом в щёку, стирает большими пальцами слёзы, шепчет без остановки: — Тише, тише… Всё позади. Мы разберёмся. Вместе разберёмся, ладно? Ты не одна. Никогда не одна, понимаешь? Я здесь. Всегда буду рядом.       Мина всхлипывает, цепляется пальцами за него так крепко, будто боится, что он исчезнет. Прижимается лбом к его плечу, дышит прерывисто, но постепенно её дыхание выравнивается. — Я… я просто… — выдавливает она, — …так устала. От всего этого. От криков, от обид, от… от того, что мы не можем просто поговорить, не доводя всё до такого… — Знаю, — Минхо крепко держит её за плечи, заглядывает в глаза. — И я виноват. Много раз был неправ. Но давай… давай попробуем по‑другому. Без криков. Без яблок. Без разгрома кухни.       Он пытается улыбнуться, и Мина, несмотря на слёзы, тоже выдавливает из себя слабую улыбку. — Обещаешь? — тихо спрашивает она. — Обещаю, — твёрдо говорит он.       Они стоят так ещё несколько мгновений, обнявшись, не замечая ничего вокруг. Остальные тактично отворачиваются: Чан начинает аккуратно расставлять уцелевшую посуду, Чанбин продолжает сметать осколки, Феликс демонстративно усердно вытирает пол в противоположном углу кухни. Никто не хочет нарушать этот хрупкий момент примирения. Наконец Мина отстраняется, глубоко вдыхает и выдыхает: — Ладно, — говорит она чуть хрипло, но твёрдо. — Давайте заканчивать с уборкой. А потом… потом мы продолжим наш разговор. Уже спокойно. — Договорились, — кивает Минхо, всё ещё держа её руку в своей. — Вместе закончим. И вместе поговорим.       Он не отпускает её ладонь ещё несколько секунд, просто сжимает в знак поддержки. Потом они возвращаются к работе. Минхо поднимает веник и снова принимается подметать, а Мина берёт когда-то красивую юбку и начинает вытирать лужу чая.

***

      Мина и Минхо, закончив с уборкой, обмениваются короткими взглядами, без слов понимают: пора поговорить с Ёнмином. Они выходят из кухни и направляются в комнату Минхо.       Дверь приоткрыта. Изнутри доносятся всхлипы и прерывистые крики малыша. Сынмин, сидя на краю кровати, качает Ёнмина на руках, но тот не успокаивается: лицо красное, кулачки сжаты, слёзы текут ручьём. — Не получается… — растерянно говорит Сынмин, поднимая глаза на вошедших. — Он так испугался шума, а теперь никак не может успокоиться. Мина тут же подходит, протягивает руки. — Дай его мне.       Сынмин осторожно передаёт малыша. Ёнмин, увидев маму, на секунду затихает, но тут же снова заливается плачем, цепляясь за её одежду. — Тихо, мой сладкий, тихо… — шепчет Мина, укачивая сына. — Всё хорошо, мама здесь, папа тоже.       Но Ёнмин не верит, его трясёт от рыданий, он выгибается, отталкивает её руки. Минхо наблюдает за этой картиной, хмурится, потом вдруг решительно говорит. — Ванная рядом. Попробуй умыть его. Холодная вода иногда помогает. Мина кивает и быстро идёт в ванную. Минхо следует за ней, открывает кран, регулирует воду до прохладной, но не ледяной. — Давай я подержу, — предлагает он, и Мина передаёт ему Ёнмина.       Малыш кричит ещё громче, вырывается, но Минхо крепко, но бережно держит его над раковиной. Мина набирает в ладони воду и аккуратно брызгает на лицо Ёнмина. Тот на секунду замирает от неожиданности и тут же снова начинает плакать. — Ещё раз, — говорит Мина.       Она снова набирает воду, но в этот момент замечает, что у неё нет полотенца. Не раздумывая, она подхватывает подол футболки Чанбина, в которую одета, и мягко вытирает лицо Ёнмина. Ткань грубоватая, но движения Мины нежные.       Ёнмин замирает. Моргает. Его дыхание постепенно выравнивается, всхлипы становятся реже. Он растерянно трёт глаза кулачками, потом смотрит на маму и вдруг хнычет уже тише, жалобно. — Вот так, мой хороший… — Мина снова берёт его на руки, прижимает к себе. — Всё позади. Никто не кричит. Никто не швыряется яблоками.       Мальчик шмыгает носом, цепляется за её плечо и наконец затихает. Его веки тяжелеют, дыхание становится ровным — он на грани сна.       В этот момент в ванную заглядывает Чанбин. Видит эту картину: Мину с малышом на руках, мокрый подол футболки, Минхо, стоящего у раковины, и не выдерживает. — Это что, новый метод успокоения? Умывание футболкой Чанбина? Мина фыркает, но не может сдержать улыбку: — Работает же! — Надо записать в «Руководство по выживанию в кризисных ситуациях», — хмыкает Минхо, но в его голосе облегчение.       Чанбин подходит ближе, осторожно гладит Ёнмина по голове: — Ну что, герой, успокоился? А то мы там чуть не оглохли от твоего крика.       Ёнмин, уже почти сонный, хмуро смотрит на него, потом снова прижимается к маме. — Тише, — шикает Мина. — Он сейчас заснёт.       Она осторожно несёт малыша обратно в комнату, укладывает в кроватку. Сынмин накрывает его лёгким пледом. Ёнмин вздыхает, переворачивается на бок и почти сразу засыпает. Все выходят на цыпочках, прикрывают дверь. — Ну вот, — тихо говорит Мина, прислоняясь к стене. — Чан-а, отвези меня домой. Чан молча кивает. В его глазах тень беспокойства: он видит, как измотана Мина. Не говорит ни слова, знает, сейчас любые утешения будут лишними.       Они тихо спускаются по лестнице, стараясь не говорить. Мина кутается в куртку Сынмина, хотя в коридоре совсем не холодно — это скорее жест привычный, защитный. Её взгляд рассеянно скользит по стенам.       У машины она на секунду замирает, сжимая пальцами край капюшона. — Прости, — шепчет едва слышно. — Просто… сегодня всё навалилось разом. — Не нужно извиняться, — мягко отвечает Чан, открывая перед ней дверь. — Я понимаю.       Он заводит двигатель, и машина плавно трогается с места. Город за окном тонет в ранних сумерках, огни фонарей размазываются в длинные жёлтые полосы. Мина отворачивается к окну, её дыхание едва заметным паром оседает на стекле. Она прикрывает глаза, и на какое‑то время в салоне остаётся только тихий гул мотора и далёкий шум улиц.

***

      Дома Ри неторопливо потягивает вино, рассеянно глядя в окно. Тишину разрезает резкий звук открывающейся двери. Мина вваливается в коридор, всё ещё в ветровке, будто забыла, как её снимать. Плечи конвульсивно вздрагивают, дыхание вырывается рваными хриплыми всхлипами, будто она только что бежала.Ии бежала долго, до изнеможения. — Я всё испортила! — выкрикивает она, сползая по двери на пол. Ветровка шуршит, как будто протестует, но Мина не замечает. — Ри… Господи, Ри! Я всё испортила!       Она обхватывает колени руками, впивается пальцами в ткань ветровки, будто хочет разорвать её, но сил не хватает. Лицо прячется в коленях, но слёзы всё равно струятся по щекам, стекают по шее, капают на пол частыми тяжёлыми каплями.       Ри резко ставит бокал, вино плещется через край, оставляя на столике тёмное пятно. Она бросается к подруге, опускается на корточки, сжимает её ледяные дрожащие пальцы в своих ладонях, будто пытается передать хоть каплю тепла. — Я поехала на свидание с Чонгуком… — Мина задыхается, слова вылетают из неё, как пар из лопнувшего клапана. — Было так хорошо… Так легко… Так правильно! — её голос надламывается, срывается на крик, а потом вдруг обрывается в беззвучный стон. — А потом он отвёз меня в общагу к Stray Kids… Там… там Минхо… Мы орали друг на друга! Посуда… Тарелки… Били, швыряли… Ёнмин… Ёнмин так испугался… Он кричал, кричал, а я не могла его успокоить…       Она зажимает рот ладонью, но рыдания прорываются сквозь пальцы, сотрясают всё тело, как электрический разряд. Ри гладит её по спине, ощущая, как под тканью ветровки дрожат рёбра, будто вот‑вот сломаются. — А потом… потом… — Мина вцепляется в волосы, дёргает их, как будто хочет вырвать, наказать себя. — Мы переспали, Ри. Я переспала с мужем! Хотя была на свидании с другим! Как так вышло? Как?!       Тишина. Только прерывистое свистящее дыхание Мины, да частый стук сердца, который Ри почти слышит. Так близко они сейчас, так отчаянно. — Не хочу терять Чонгука… — шепчет Мина, голос ломается на каждом слоге, как хрупкий лёд. — Он такой хороший… Такой мягкий… такой… Единственный, кто смотрел на меня, как будто я чего‑то стою… Ри, я… я не знаю, что делать. Я ненавижу себя!       Она бьётся головой о дверь, раз, другой, но Ри резко перехватывает её, прижимает к себе, сдавливает в объятиях, не давая причинить себе боль. — Господи, какая я мерзкая… Какая грязная… Ри стискивает её ещё крепче, почти до боли. — Тише! — её голос звучит жёстче, чем обычно, пробивается сквозь стену отчаяния. — Ты не мерзкая. Ты живая. Ты ошиблась. И это не делает тебя плохой. Ты просто… просто запуталась.       Мина цепляется за её свитер, тянет ткань на себя, будто боится, что Ри исчезнет, растворится в воздухе. Плачет громко, надрывно, до хрипоты, пока слёзы не иссякают, оставляя после себя жгучую пустоту. Ветровка так и остаётся на ней — мятая, мокрая, с оторванной пуговицей, валяющейся где‑то у порога. В коридоре остаётся только запах вина, солёных слёз и тяжёлого выстраданного облегчения.