Глава 8

      Холодный воздух собора вздыбился внезапным вихрем. С крыши, с грохотом ломающихся сосулек, посыпался снег, а затем — огромные, могучие крылья, темные как сама ночь, сбили с ног бессмертного, стоявшего за спиной Алекс. Удар был сокрушающим, неожиданным. Рояль, мирно дремавший в углу, издал душераздирающий, диссонирующий звук — жалобный стон порванных струн, — и с оглушительным треском провалился под напором двух сцепившихся тел, рассыпаясь облаком щепы и пыли.       Сердце Алекс прыгнуло в горло, а в голове, ясно и четко, как удар колокола, прозвучало одно имя: «Каин!» Прижавшись спиной к холодной каменной стене, девушка вглядывалась в клубящееся снежное марево. Пыль оседала, открывая картину, полную первобытной жестокости. Каин, весь — сжатая пружина ярости, ботинком вжимал лицо другого ангела в исковерканные останки рояля. Дерево хрустело под давлением.       – Кто ты такой, червь, и почему я не чувствую твою энергию? – голос Каина был низким, хриплым шипением, полным недоумения и злобы. В нем слышалось что-то животное.       Под обломками, хрипя и подрагивая, незнакомый бессмертный безмолвно корчился. Он был слаб, беспомощен. Каин наклонился, грубо вцепился пальцами в светлые волосы и заломил голову пленника. В тот миг, когда кожа коснулась кожи, из тела незнакомца вырвался неконтролируемый, слепой поток энергии — не атака, а скорее судорожный выдох, вспышка боли.       – Что происходит? – пробормотал Каин, на миг ослабив хватку.       Бессмертный скрючился, вцепившись ладонями в виски, будто пытаясь удержать разбегающиеся осколки сознания. Каин отшатнулся, его собственная энергия на мгновение взбунтовалась, встретив родственную, но чужеродную вибрацию.       – Почему… почему у тебя моя сила? – прохрипел незнакомец, и в его голосе было столько мучительного недоумения, что даже Каин на секунду замер. – Я чувствую ее… Она принадлежит мне.       – Да кто ты вообще такой? – фыркнул Каин, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Схватив ангела за воротник грязного медицинского халата, он рывком поднял его, заставив встать на колени, и замер.       Он смотрел ему в глаза. Вглядывался. И тишина, наступившая в соборе, стала гуще и тяжелее снега за стенами.       «Они… знакомы?» — пронеслось в ошеломляющем сознании Алекс. Она видела, как твердая маска на лице Каина дала трещину, уступив место шоку, который был страшнее любой ярости.       – Не может быть… – сорвался с его губ шепот, полный леденящего ужаса и отрицания.       – Каин?.. — неуверенно, будто пробуя давно забытое имя на вкус, отозвался пленник. И в этом одном слове — растерянность, проблеск памяти и какая-то детская надежда.       Но Каин не отвечал. Он будто окаменел, продолжая смотреть в эти глаза, в это лицо, которое должно было навсегда остаться в кошмарах прошлого. Авель, все еще слабый, вдруг улыбнулся. Это была странная, беззащитная улыбка. Он шагнул ближе, расставив руки, будто для объятия давно потерянного брата. И замер.       Потому что ладонь Каина переместилась с воротника на его шею. Пальцы, холодные и неумолимые, как стальные тиски, сомкнулись на бледной коже, перекрывая дыхание.       – Авель, — прошипел Каин, и в этом имени сконцентрировалась вся накопленная за века горечь.       Руки Авеля бессильно упали вдоль тела. Но в его широко раскрытых глазах не было ни страха, ни злобы — только абсолютное, неподдельное недоумение, ранящее своей искренностью.       – Где мать, Каин? — выдохнул он, борясь за воздух. — Почему… моя сила у тебя?       – А ты разве не помнишь, что вы хотели со мной сделать? — голос Каина прорвался наружу низким, сдавленным рыком. От ярости, которую он едва сдерживал, у него дрожали губы. — Не делай вид, будто ничего не понимаешь. Не притворяйся невинным агнцем.       – Почему ты злишься? — спросил Авель, и в его тоне звучала чистая, неиспорченная печаль. — Неужели… не рад меня видеть?       С хрипом он усилием поднял руку и попытался убрать пальцы брата со своего горла. От этого прикосновения — родного, но невыносимого — Каин вздрогнул и брезгливо, с силой отшатнулся, будто обжегшись.       – Ты тоже повзрослел, — просто констатировал Авель, еле выговаривая слова. — Где был все это время? И что… что случилось в тот день? Вопрос, казалось, сорвал с Каина последние оковы контроля.       – Тошно от того, как вы пытались играть в семью! — его крик эхом раскатился под сводами. — Ты строило из себя заботливого брата, а мать пыталась скрыть свой грех! Вы хотели, чтобы я умер! Чтобы ты забрал остаток моей силы! — Каждый удар сердца выталкивал наружу вековую боль. — Мне тоже хотелось жить! А мать выбрала тебя! Она всегда любила и ценила тебя больше, а я был лишь тенью, ошибкой! Почему вы решили, что я не заслуживаю жизни?!       Он выкрикивал это, и вдруг его голос надломился. Ярость схлынула, обнажив дно бесконечной, одинокой пустоты. В глазах Каина, таких жестоких мгновение назад, проступила непереносимая, детская печаль и одиночество, от которого сжалось сердце даже у Алекси.       – Я просто хотел быть нужным… и любимым, — прошептал он, и этот шепот прозвучал громче любого крика. — И на зло тебе… на зло матери… мне удалось выжить. Взяв твою силу. Забрав себе. — Его глаза потускнели, устав вглядываться в прошлое. — И она не была рада, что проснулся именно я. Мне никогда не забыть тех слов, что она произнесла, глядя на меня…       И вдруг Алекс услышала. Не ушами, а всем своим существом — пронзительный, искаженный ненавистью женский голос, от которого кровь стыла в жилах:        «Ты убил его… на зло мне? Ты всегда делаешь мне на зло! Зачем тебе жить в этом мире, тебя никто и никогда не полюбит!»       Алекс инстинктивно прикрыла рот рукой. От этого внезапного, чужого отчаяния в ее собственной груди что-то больно и щемяще сжалось.        «Почему… почему я это слышу? Каин…»       Она смотрела на могучего ангела, увидев за его гневом того отвергнутого, затравленного ребенка, и по ее щеке, помимо воли, прокатилась одинокая, горячая слеза.       Вспоминая все это, Каин опустил голову. Плечи его затряслись. И на его губах заиграла широкая, совершенно безумная улыбка. А из груди начал вырываться смех. Сначала тихий, сдавленный, а затем нарастающий, переходящий в истерический, горловой хохот, которым он, казалось, пытался заглушить всю свою боль.       – А мать… — наконец выговорил он, поднимая на брата глаза, полные  безумия. — Даже умирая, смотрела на меня с ненавистью.       Не раздумывая, движимая порывом, который был сильнее страха, Алекс медленно подошла к нему. Она осторожно, почти невесомо, коснулась его плеча. Каин вздрогнул всем телом, будто ее прикосновение было раскаленным железом или… единственной нитью, ведущей обратно из тьмы. Его рука, сжимающая горло Авеля, дрогнула. Он медленно, очень осторожно повернул к ней голову. Увидел след слезы на ее запыленной щеке, и что-то в его взгляде надломилось окончательно. Пальцы разжались, и он отпустил Авеля.       – Удивительно… — тихо, будто размышляя вслух, заговорил Авель, потирая шею. — Все это время мы были связаны. Я чувствовал твое недовольство, твои желания… Он обманул тебя, Каин. Но я рад, что ты не смог избавиться от меня до конца. — На его губах появилась слабая, печальная ухмылка.       Каин ошарашено посмотрел на брата, будто впервые его увидел.       – Проведя с твоими чувствами все это время, в темноте, я смог лучше понять тебя, — продолжил Авель с потрясающим, леденящим спокойствием. — Мы — единое целое, брат. В нас течет одна кровь. Одна боль.       – Что ты несешь? — голос Каина снова налился гневом, но теперь в нем слышалась и растерянность. — Ты должен был умереть! Из-за тебя мое сознание двоится! Все эти годы ты прятался, цеплялся за жизнь и заставлял меня страдать!       – Он не прятался, — тихо, но четко прозвучал голос Алекс. Все взгляды устремились на нее. Она стояла, сжимая края своей куртки, и говорила, глядя в пол, а потом подняла глаза на Каина. — Авель — проект «Адам». Тот самый, о котором говорила Донован. Кто-то из вашего же мира отдал его тело людям для экспериментов. Все эти годы он был… пустой оболочкой. Но недавно что-то изменилось. Его «вернули».       – Мне плевать, что его «вернули»! — рявкнул Каин, отчаянно пытаясь вернуться в привычную колею ярости. — Противна одна лишь мысль о его существовании!       Понимая, что логика здесь не сработает, Алекс резко перебила его, переведя разговор в практическую плоскость.       – Авель нужен Донован. И чтобы понять, насколько мы все в опасности, нужно выяснить — для чего именно, — ее голос звучал устало, но твердо. Она опустила голову, чувствуя тяжесть ответственности.       – Алекс… — вздохнул Каин, и в этом вздохе была целая буря — гнев, усталость, нежелание впутываться в новые проблемы.        Но он только собрался продолжить, как вдалеке, сначала приглушенно, а затем все явственнее, послышались другие звуки: тяжелые, размеренные хлопки мощных крыльев, не его и не Авеля, и настойчивый, гудящий рокот множества моторов.       Девушка метнулась к разбитому витражу, осторожно выглянула наружу. В сером предрассветном свете над руинами города и по заснеженной дороге двигались силы — и небесные, и земные.       – Нам нужно уходить. Сейчас же. Здесь небезопасно, — сказала она, отходя от окна.       – Мы что, теперь скрываемся и от своих же? — с горькой иронией спросил Каин, подходя к ней.       – Накуролесила немного, — коротко, с тенью виноватой улыбки призналась Алекс, пожимая плечами.       – О чем это вы? — с искренним интересом, словно ребенок, не понимающий серьезности игры, вмешался Авель.       Каин лишь закатил глаза, и в его ладонях снова вспыхнул красный, тревожный свет. Энергия, похожая на дым и пламя, заструилась сквозь пальцы. Без лишних слов он подошел к брату и с неожиданной, почти хирургической точностью обхватил его голову руками. Прокатилась короткая, сконцентрированная волна силы — не убийственная, но оглушающая. Тело Авеля обмякло, сознание покинуло его. Каин, без церемоний, взял его за шиворот и подтащил к ногам Алекс, бросив на пол, как мешок.       – Вылетим с обратной стороны. Спрячемся в одном из домов в развалинах, пока не разберемся, — скомандовал он, и в его голосе вновь появилась привычная твердость лидера.       Алекс лишь молча кивнула. Любой план, любой выбор сейчас был для нее спасением. Она была готова бежать хоть на край света.       – Погоди, — вдруг шепнул Каин, прислушиваясь. Напряжение в его позе немного спало. — Кажется, они проехали и пролетели мимо. Звуки удаляются.       Без лишних слов он грубо схватил бесчувственного брата за ногу, одним мощным движением закинул его тяжелое тело себе на плечо, а затем, уже с неожиданной осторожностью, обхватил Алекс за талию. Его крылья распахнулись, подняв очередную снежную пыль, и он легко поднял их обоих на прочную часть кровли.       Оттуда открывался вид на дорогу. Колонна армейских грузовиков, груженных мрачными конструкциями «ежей» и другими инженерными ловушками, медленно, но уверенно удалялась от базы «Адам», уходя вглубь мертвой зоны.       – Такой состав… Они на что-то серьезное нацелились, — тихо произнесла Алекс, и ее голос был полон тревожных догадок.       – И что это значит? — спросил Каин, внимательно глядя на ее профиль. Она нервно сглотнула, чувствуя его взгляд на себе, и повернулась к нему. В ее глазах отражался холодный свет зари и тяжесть нового знания.       – Донован давно готовила солдат не только для обороны. У нее был план, и, похоже, он вступил в решающую фазу. Нам нужно проследить за ними. Узнать, куда они идут и зачем, — ответила она. В ее словах не было вопроса — только решение, принятое среди обломков рояля и семейных проклятий. Путь вперед был единственным, что у них оставалось.

***

      Прошло три дня. Три долгих, вытянутых в бесконечную серую нитку дня. Они застряли в огромном, похожем на пустую пасть зале заброшенной больницы. Воздух здесь был спертым, густым от пыли, разложения и старого страха, въевшегося в облупленные стены. Тишина стояла не мирная, а гнетущая, зловещая, будто само здание затаило дыхание в ожидании крови.       Алекс сидела, поджав ноги, у высокого окна, с которого давно осыпалась краска, оставив лишь призрачные скелеты переплетов. Стекло было холодным, даже сквозь перчатку она почувствовала ледяное дыхание мира снаружи. За окном, в полукилометре, зияла черная щель разлома — шрам на теле земли. И вокруг этого шрама копошились, как муравьи у раны, люди Донован. Они опоясали периметр трещины колючей проволокой, «ежами», переносными рельсотронами. Солдаты в тактической экипировке, медленные и мелодичные, зачищали территорию, расстреливая на подходе любую тень, любой шевелящийся бугорок. Их осторожное, неуклонное приближение к самому краю пропасти вызывало у Алекс леденящее недоумение, смешанное с яростью.       «Очевидно, эта стерва хочет не просто изучить разлом, а попасть внутрь. Спуститься? Но зачем? Что может быть в этой кромешной тьме, ради чего она рискует всем своим скарбом и людьми?»— мысли крутились по накатанной колее, не находя ответа. Из черной пасти разлома, как испарения ада, вырвалось несколько корчащих фигур отродий. Их тут же, почти не целясь, скосил прицельный огонь с наспех сколоченной вышки. Треск пулемета был сухим и деловым, будто рубка дров. Грохот падающих тел не долетал сюда, но Алекс видела, как они дергаются и затихают.       Они с Каином, проследовав за колонной, устроили здесь наблюдательный пункт. Это место было идеально — вид как на ладони, и в то же время достаточно укрытое и с запасными выходами. Иногда патрули прочесывали улицы внизу, но скрыться от них в лабиринте руин не составляло труда. Труднее было скрыться друг от друга в этой давящей тишине.       В центре зала, на замызганной больничной койке с провалившимися пружинами, сидел Авель. Он пошевелился, и цепи, сковавшие его запястья и лодыжки к железным ножкам кровати, зазвенели печальным, нудным перезвоном. Алекс взглянула на него через плечо. Ее сердце, уже и без того тяжелое, сжалось еще сильнее.       «Из-за него. Из-за этого призрака из прошлого Каин не спускается с крыши уже двое суток. Он будто растворился в морозном воздухе, лишь изредка я слышу скрип его шагов над головой. Естественно… Я бы тоже не смогла смотреть на лицо человека, который должен был стать твоим убийцей. Пусть даже в этом не было его сознательной воли».       Она закрыла глаза, и перед внутренним взором снова всплыло лицо Каина в соборе. Не ярость, а та боль, что была под ней. Растерянность, глубокая, детская рана, которую он так тщательно скрывал за панцирем цинизма и силы. Она видела его отчаяние — не ангела, а существа, которое столетиями мечтало лишь об одном: быть нужным. Не богом, не оружием, а просто… кем-то важным для кого-то. И те слова, что прозвучали тогда в ее голове, леденящий голос их матери, до сих пор отдавались эхом в ее костях, разбивая что-то внутри. С того дня Каин отстранился. Он не смотрел ей в глаза подолгу, его шутки стали редкими и колючими, будто он стыдился той мгновенной слабости, что показал. И эта дистанция причиняла Алекс свою, особую боль — боль беспомощности, невозможности дотянуться и исцелить.       «Сколько в нем было этой боли все эти годы…» — мысль пронзила ее остро, как шило. Она отвернулась к окну, следя за плавным, гипнотическим падением одиноких снежин в сером свете.       «Судя по словам Ноа, в тот день на базе, когда мы поехали к поместью «Астрея», Донован с самого утра пропадала в лабораториях. Она торопилась завершить проект, пока еще была энергия. Боялась, что не успеет разбудить Авеля до того, как… до чего?» Алекс кусала губу, пытаясь сложить пазл.        «Тогда понятно, почему Каину стало так плохо. Дело было не только в Баале и его силе… Рядом пробуждался его брат. Часть его собственной души, вырванная и оживленная».       – Почему мой брат вообще подчиняется какой-то смертной? — внезапно раздался ровный, задумчивый голос, нарушив тишину.       Алекс медленно, с недовольством, перевела на Авеля взгляд, полный усталого раздражения. Он сидел, склонив голову набок, изучая свои скованные руки с бесстрастным любопытством, будто это были не оковы, а странные украшения.       – Что-то имеешь против? — хмыкнула она, и в ее голосе зазвенела сталь. — Если будешь и дальше пререкаться, тогда не буду останавливать его, когда он в следующий раз решит наконец избавиться от назойливого призрака. Насовсем.       Авель задумался на секунду, затем тихо, почти неслышно усмехнулся. Его усмешка была беззвучной, лишь уголок рта дрогнул.        – Та комната... Она была твоей?       Вопрос застал врасплох. Алекс помотала головой, сбитая с толку этим поворотом.        — Не совсем. Изначально там жила демон по имени Ада. А потом… моя сестра, Лейн. Поэтому когда ты спрашивал про «девушку», я не могла понять, о ком именно. Но теперь… предположу, что речь шла об Аде. — Она прищурилась. — Так почему тебе та комната показалась знакомой?       Авель поднял глаза. Его взгляд был странным — сфокусированным, но не на ней, а где-то внутри себя.        — Помимо чувств Каина… во мне есть чьи-то чужие, тусклые воспоминания. Обрывки. Эмоции. Женские, — он произнес это без эмоций, как констатируя погоду. — Один из таких обрывков связан с той комнатой. И… с тонкими книжками. С картинками. Яркими.       «Что же Донован сделала с Адой… Что она у нее взяла, что это передалось Авелю? Неужели то самое «ядро»… Оно было не просто физическим органом, а частью сознания? Частью души?» От этой мысли по спине у Алекс пробежали мурашки. Она отвела взгляд, чувствуя приступ тошноты.       – Ты слишком наивная, если думаешь, что мой брат что-то чувствует к тебе, — вдруг, все тем же ровным, аналитическим тоном заметил Авель.       Алекс повернулась к нему вся, и в ее глазах вспыхнуло настоящее, живое презрение.        – Это ты так за него решил?       – Между бессмертным и смертной никогда не может быть ничего настоящего, — пожал он плечами, и в этом жесте была вся многовековая уверенность его рода. — Он всегда был одинок. Неспособен к близости. А уж любить… Его не научили. Да и вряд ли он вообще на это способен. Это не его природа.       – Слушай, — голос Алекс снизился, став опасным шепотом. — То, что может быть или не быть между мной и Каином, тебя не касается. Я хотя бы не лицемерила, как ты или ваша мать. Не предавала. А он… — ее голос дрогнул, но она заставила себя продолжать, — он тот, кто спас мне жизнь. Не раз. Хотя мог просто бросить и уйти. Считай, поступил бы как типичный «одинокий и неспособный».       – Спас жизнь? — Авель искренне удивился, его бесстрастная маска на миг дрогнула, обнажив искреннее недоумение.       – Мы связаны, — выпалила Алекс, вставая с пола. Пыль облачком взметнулась у ее ног. — Он отдал мне часть себя, чтобы я жила. Когда мне было нечем дышать, его сила стала моим воздухом. Так что не тебе, который проспал в лаборатории полвека, судить, какой Каин на самом деле! — ее слова теперь лились горячим, обжигающим потоком. — Ты, как старший брат, никогда не видел, в чем он на самом деле нуждался! Не видел его боли, его одиночества! Ты лишь случайно почувствовал их эхо, когда был в отключке, как овощ! Ты не имеешь права!       Она стояла, чуть дыша, сжав кулаки. Авель смотрел на нее. Долго. Молча. И затем на его лице снова появилась та же едва уловимая ухмылка. Но теперь в ней читалось не только спокойствие, а нечто иное — холодный, расчетливый интерес, будто он нашел слабое место в броне.       – Интересно, — протянул он наконец, и это одно слово прозвучало тише шепота, но весомее любого крика. Оно повисло в пыльном воздухе больничного зала, став новой, невидимой цепью       Алекс посмотрела на Авеля еще какое-то время, после чего молча подошла к лестнице и поднялась по ней на крышу. Она заметила широкую спину ангела, чья крылья были сложены, а сам сидела на перилах.        – Каин… – прошептала девушка и подошла ближе.        – Патруль, – бросил он коротко, голос хриплый от молчания и морозного воздуха. – Небольшой. Три человека. Обходят руины фабрики в пятистах метрах отсюда.        – Все же пытаются вычислить нас, – тихо проговорила она и перевела взгляд на небольшую военную базу, что они организовали на скорую руку. – Что с разломом? – спросила девушка       – Они почти закончили расчистку периметра, – Каин кивнул в сторону леса. – Установили какие-то генераторы, прожектора направленного света. И подогнали буровую установку. Не для того, чтобы заварить разлом. Чтобы его… расширить. Сделать спуск.       – Спуск? – Алекс прошептала. Холодный пот выступил вдоль позвоночника.        «Она действительно хочет туда попасть. Но зачем? Что там?» – пронеслось у нее в мыслях.        – Я подлетел ближе ночью, – продолжил Каин, понизив голос. – Оттуда… идет странный импульс. Не похожий на энергию отродий. Более древний. И более мертвый. И Донован, кажется, знает, как его поймать. У нее есть приборы, которые считывают эти импульсы и выстраивают карту.       – Карту чего? – Алекс сглотнула. – Что там может быть, кроме пустоты и тварей?       – Не знаю, – честно признался Каин. Он провел рукой по лицу, и Алекс заметила, как слегка дрожат его пальцы. – Но если она так рвется туда, значит, там есть то, что может переломить ход войны. В ее пользу.        – Вот же стерва, – прошептала Алекс, и слова сорвались с её губ не сдавленным шепотом, а с горьким, хриплым выдохом, полным такого беспощадного, чистого презрения, что оно, казалось, заставило вибрировать сырой воздух тоннеля.       И внезапно — тихий, невольный звук рядом. Почти неслышный, больше похожий на короткий выдох через нос. Алекс обернулась, и выхватил из мрака профиль Каина. На его обычно напряженном, как каменная маска, лице мелькнуло нечто неуловимое. Уголок рта, освещенный боковым светом, дрогнул. Не в усмешке злорадства, не в гримасе ярости. Это было нечто более странное, более человечное. Мимолетная вспышка чего-то, отдаленно напоминающего… забаву.       Между ними повисла тишина. Не та, что была в соборе — гнетущая и полная невысказанных угроз. А другая — хрупкая, почти неловкая, как тонкий лед на луже, по которому боишься ступить. Никто не решался её нарушить. Воздух, казалось, замер, не смея шелохнуться, чтобы не спугнуть это шаткое перемирие. Алекс краем глаза, будто невзначай, скользнула взглядом по профилю ангела. Он сидел неподвижно, словно изваяние, высеченное из самого мрака и усталости. Но в этой неподвижности была не сила, а крайнее напряжение — каждая мышца, каждый сустав будто кричали от изнеможения, но отказывались расслабиться. Его крылья, обычно гордо расправленные или собранные за спиной тугой пружиной, сейчас лежали на снегу, как два сломанных, почерневших паруса. Кончики маховых перьев слегка подрагивали на ледяном ветерке — единственное свидетельство того, что он не превратился в камень.       И тогда она заметила небо. Оно медленно, неотвратимо, как переливающиеся чернила, стало окрашиваться в тревожный, густо-красный цвет. Не алый закатный, а темный, почти багровый, цвет старой крови или далекого, дымного пожара. Этот свет лился сверху, окрашивая снег в сиреневые тона, а тени делая глубокими и зловещими, будто мир погружался в гигантский аквариум с вином.       Алекс подняла голову, чувствуя, как холодный воздух обжигает горло.       – Теперь не понятно, закат это или рассвет, – проговорила она, и её слова, сорвавшись с губ, тут же превратились в маленькое, призрачное облачко пара, растворившееся в багровом мареве.       – А нужно? – отозвался Каин, и его голос прозвучал приглушенно, меланхолично, будто доносился из-за толстой стеклянной стены.        Он даже не повернул головы, продолжая смотреть куда-то в пустоту перед собой, сквозь снег и странный свет. Его вопрос не был издевкой. В нём звучала искренняя, уставшая от всего недосказанность. Какая разница, что наступает — конец дня или его начало, если оба они не сулят ничего, кроме продолжения этой бесконечной погони, этих ран и этой тишины между ними?       – Неважно выглядишь, – тихо, почти нерешительно сказала Алекс, возвращая взгляд к нему. Она видела, как под этим странным небесным светом резче проступили тени под его скулами, глубже казались впадины у глаз. – Можешь отдохнуть. Я пока прослежу за… – она махнула рукой в сторону далекого разлома, но жест получился скомканным, неуверенным.       – Все в порядке, – вздохнул Каин. Вздох был глубоким, тяжелым, и в нём слышалось не упрямство, а какая-то обреченная обязанность. Как если бы само понятие «отдых» было для него утерянным, чужим языком.       Разговор захлебнулся, не успев начаться. Алекс сжала пальцы внутри перчаток. Она отчаянно хотела спросить, выведать, понять. Спросить о той боли в его глазах в соборе, о матери, о том, как жить с такой раной. Но слова казались неподъемными валунами, которые только разрушат этот хрупкий лед. Она боялась не его ярости — она боялась увидеть в его глазах снова ту детскую, незащищенную рану, которая заставила бы ее чувствовать себя еще более беспомощной. Они снова замолчали. Но теперь тишина из хрупкой превратилась в плотную, тягучую, словно смола. Она не успокаивала, а накаляла пространство между ними, наполняла его невысказанными вопросами и не озвученными ответами. Воздух звенел от этого напряжения, от этой битвы между желанием сказать и необходимостью молчать.       И как насмешка над их внутренней бурей, вокруг них, в багровом свете кровавого неба, танцевали снежинки. Легкие, невесомые, безупречно красивые. Они медленно кружились, лениво опускаясь на заиндевевшие плечи Каина, цеплялись за ресницы Алекс, таяли на ее разгоряченной щеке. Эта хрупкая, холодная красота казалась чужеродной, почти оскорбительной на фоне их изломанного мира и еще более изломанных душ. Они сидели в эпицентре тихого, ледяного безумия, а Вселенная невозмутимо устраивала им самое жуткое и прекрасное светопреставление, будто напоминая, что их драмы — всего лишь пыль в вечном танце стихий.       — Почему ты избегал меня все эти дни? — прозвучало тихо, почти шепотом, но в этой тишине, натянутой, как струна, слова Алекс прозвучали громче любого крика. Они повисли в морозном воздухе, смешавшись с паром от ее дыхания, и стали осязаемым, болезненным воплощением всего несказанного.       Каин вздрогнул, как будто его коснулись раскаленным железом. Медленно, с видимым усилием, он повернул голову в ее сторону. В его глазах, отражавших багровое небо, не было привычной брони. Была вина. Глубокая, уставшая, почти детская вина, смешанная со стыдом.       — Прости, если заставил тебя беспокоиться, — голос его был низким, хрипловатым от долгого молчания. — Просто… тяжело. Невыносимо тяжело снова возвращаться в то прошлое и переживать те события, которые не принесли в мою жизнь ничего, кроме боли и пустоты.       Алекс не стала смотреть на него сразу. Она уставилась на медленно кружащиеся в кровавом свете снежинки, давая ему и себе время. Ее собственное сердце колотилось где-то в горле.       — Чтобы пережить прошлое, не грузить себя и не закапываться в мыслях как одинокий волк, рядом должны быть те, кто всегда поддержат и выслушают, — проговорила она, и слова эти шли не из разума, а из самой глубины, из воспоминаний о своем собственном одиночестве после потери Лейн. — Я чувствовала твою боль в соборе, Каин. Каждую ее каплю. Я даже… слышала. Голос твоей матери. Те слова, которые она говорила тебе… – Голос Алекс дрогнул. — Они были такими жестокими, что сломили бы кого угодно. Не только тебя.       Ангел тяжело, с присвистом выдохнул, и этот выдох был полон такой древней усталости, что, казалось, он нес в себе тяжесть всех прожитых веков. Он отвернулся, уставившись куда-то вдаль, где багровый свет сливался с тьмой.       — Я тебе изначально дал понять, что не смогу быть откровенным. Мне это… не свойственно,— произнес он, и в его тоне звучала не отговорка, а констатация горького факта. — Но раз уж ты хочешь знать… – Он замолчал, собираясь с мыслями, с силами, чтобы прикоснуться к шрамам. — В подростковом возрасте мы с братом заболели. Неизвестной, странной болезнью. Наше тело покрывалось… скверными пятнами. Даже лучшие лекари среди ангелов и демонов не могли найти причину. Но трактовали они это так: потеря жизненной энергии. Мы просто медленно умирали. И да, даже бессмертные не всесильны перед лицом такого угасания.       Он замолчал, его взгляд, остекленевший, утонул в багровом мареве неба, будто ища в нем ответов, которых не было никогда.       — Отца я никогда не знал. Он ушел, как только я родился. С того момента я не чувствовал и капли материнской любви. Она… всегда любила Авеля больше. У него были способности, дар, свет в глазах. А я… – Голос Каина надломился, стал тише, но от этого только пронзительнее. — Я был лишь пустым сосудом. Белой вороной. У меня не было ничего, кроме бессмертия, которое, ирония судьбы, не могло продлить мою угасающую жизнь, и этих белых крыльев, которые казались насмешкой.       Снег падал беззвучно, становясь свидетелем исповеди, которой, возможно, никогда не слышала даже эта земля.       — Когда болезнь стала прогрессировать, мать обратилась к старому демону Фаусту. Он осмотрел нас и вынес приговор: в нас угасает сама жизнь. А причина, сказал он, в душевном состоянии. Что наши страхи, наше… неприятие друг друга, отразились на плоти. И выход был только один. Перенести всю оставшуюся энергию одного из нас — другому. А второй… навсегда уснет.        Каин сжал кулаки так, что костяшки побелели даже в полумраке.       — И она выбрала его. Всегда. Всегда выбирала старшего брата. Не меня. – Горечь в его голосе была густой, как смола, и такой же обжигающей. Он рассказывал не о битвах, не о древних войнах, а о ранах, нанесенных в той, «другой» жизни. И эти раны, казалось, нанесли ему куда больший ущерб, чем любое вражеское копье. — Я просто… высосал энергию Авеля. До последней капли. Инстинктивно, в панике, в диком, животном желании жить. А потом… потом сделал то же самое с матерью. Но умирая… – Он горько, беззвучно усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика. — Она смотрела на меня с той же самой, леденящей ненавистью. Ни капли сожаления. Ничего.       Он опустил голову, и кажется, на секунду все его могучее тело сжалось, стало меньше.       — Моя энергия… стала другой. Безжалостной. Проклятой. И с этим уже ничего нельзя поделать. До встречи с Баалом, когда сила переполняла меня, мои глаза окрашивались в красный… от ярости, от боли, от этой самой проклятой силы. И в тот день, осознав, что я натворил… просто сбежал. Вырвался из комнаты и понесся на самую окраину небес. Мне хотелось затеряться, исчезнуть, скрыться от самого себя. Я постоянно путался, оборачивался, боялся, что за мной уже идут, что меня сейчас настигнет возмездие. Мысли… они съедали меня изнутри. Я уже и не помню, сколько времени скитался без цели, прежде чем меня нашел Баал. – Каин поднял голову, и в его глазах отразилось то самое, давнее отчаяние. — Даже на белоснежных, казалось бы, небесах есть грязные, мрачные и гнилые места. Он подобрал меня там. И пообещал… свободу. От всего этого. В тот день я в последний раз обернулся на свет, который меня отверг, и сделал шаг во тьму.       Рассказ закончился. Повисла тяжелая, давящая тишина, которую теперь наполняло эхо его слов. Каин, будто очнувшись от кошмара, резко переступил через низкое ограждение крыши и вернулся на твердую поверхность. Он повернулся к Алекс спиной, напрягши плечи. Он боялся. Боялся увидеть в ее глазах то, что видел тогда в глазах матери: ужас, отвращение, осуждение. Он стиснул зубы так сильно, что скулы выступили острыми, болезненными углами.       — Твои догадки… частично были верны. Но я не мог сказать всей правды, — выдавил он, и голос его звучал приглушенно, сквозь стиснутые зубы. — Я боялся. Боялся снова быть отвергнутым. Боялся, что меня не поймут. – Грустная, безрадостная усмешка сорвалась с его губ. — Такой монстр, как я… никогда не должен видеть свет. Не должен сближаться с кем-то. И уж тем более… любить.       Алекс сглотнула. В горле стоял горячий, непроходимый ком, а в глазах предательски застилало влажной пеленой. Но она не позволила слезам пролиться. Не сейчас. Вместо этого она, сжав ладони в кулаки, чтобы они не дрожали, сделала решительный шаг. Она обошла его, встав прямо перед ним, преграждая путь в его бегство.       И затем, не дав себе времени на сомнения, она подняла руки. Ее пальцы, холодные от мороза, но горячие от внутреннего пожара, коснулись его щек. Она мягко, но настойчиво взяла его лицо в свои ладони и приподняла его, заставляя опущенный взгляд встретиться с ее собственным.       — Каин, — прошептала она, и в этом шепоте звучала не жалость, а сила, твердая, как сталь, и теплая, как жизнь. Ее глаза, блестящие от непролитых слез, смотрели прямо в его, не отводя ни на миг. — Послушай меня. Ты не монстр. И никогда им не был. Каждый, кто оказался бы на твоем месте, в твоей шкуре, отчаявшись и будучи преданным самыми близкими… поступил бы точно так же. Люди, Каин… они такие же эгоисты, как и бессмертные. Кто-то в меру, а кто-то — бездонно. Ты просто хотел жить. Это самое базовое, самое простое желание любого существа. А для этого тебе пришлось лишить жизни тех, кто никогда тебя не ценил и не любил по-настоящему. Скажи мне, зачем? Зачем рисковать всем, спасать тех, кто даже брезгует стоять рядом с тобой? Кто смотрит на тебя с ненавистью вместо любви?       Ее пальцы слегка дрожали, но взгляд был неумолимо честным. Она не отпускала его лицо, не позволяя ему снова спрятаться в тень.       — Я никогда не отвернусь от тебя, слышишь? — ее слова были тихими, но в них не осталось и тени сомнения. Взгляд ее, еще мгновение назад полный решимости, смягчился, наполнившись чем-то невыразимо теплым и пронзительным — не жалостью, а глубоким, безоговорочным принятием. — Это они не заслуживали тебя. А твоя мать… – Алекс на секунду закусила губу, подбирая слова, которые не ранят еще больше. — Из-за своих собственных, личных ошибок и страхов возненавидеть собственного ребенка — это не просто жестоко. Это безумие. Так что не смей. Не смей больше обвинять себя. Нет твоей вины в том, что ты просто хотел жить.        Ее ладони все еще лежали на его щеках, а его руки — поверх них, создавая замкнутый круг, островок тепла в леденящем мире. Он смотрел на нее, и в его широко раскрытых глазах, в которых отражалось багровое небо и ее лицо, бушевала буря. Недоверие, страх, давно похороненная надежда и что-то еще, глубокое и щемящее, что не имело названия. Его дыхание стало прерывистым. Он медленно, будто сквозь невероятную тяжесть, поднял свои руки и накрыл ее ладони, прижатые к его щекам, своими. Его прикосновение было осторожным, почти невесомым, будто он боялся сломать что-то хрупкое.       И в этот миг, в леденящем воздухе под кровавым небом, между ними рухнула последняя стена. Не та, что защищала от врагов, а та, что годами держала в одиночестве.        – А что если… – голос Каина сорвался, став тише шепота, наполненного такой первобытной, животной тревогой, что, казалось, само воздушное пространство вокруг них сжалось. Он замер, его пальцы, все еще лежащие поверх ее рук, непроизвольно сжались, но не причиняя боли — скорее, в поисках опоры. – …я сделаю больно тебе? – выдохнул он наконец, и в этих словах была вся суть его векового страха. Не страх перед ней, а страх за нее. Страх той самой тьмы внутри, которая, как он верил, рано или поздно должна проявиться. – Я не хочу этого… Никогда. Делать больно кому-то. Особенно… тебе.       Его глаза, широко раскрытые, искали в ее взгляде хоть тень сомнения, предостережения, но находили только тихую, непоколебимую твердость. Он был готов отпрянуть, отвести руки, снова построить стену — лишь бы защитить ее от самого себя.       Но Алекс не позволила. Ее улыбка, появившаяся на губах, была не веселой, а глубокой, бездонно теплой, как первый луч солнца, пробивающийся сквозь вековые тучи. Она медленно провела большими пальцами по его скулам, по напряженным челюстным мышцам, в попытке сгладить эту вековую скорбь, втереть в его кожу уверенность, которой он был лишен.       – Пернатый, – прозвучало мягко, почти ласково, и это прозвище, обычно звучавшее с иронией, теперь было наполнено такой нежностью, что у Каина перехватило дыхание. – Когда ты уже поймешь? – ее голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в спокойную воду, создавая круги понимания. – Ты уже спасал мне жизнь. Не раз. И я… – она сделала паузу, давая вес своим следующим словам, – я рисковала для тебя своей. Добровольно. Не потому что должна, а потому что хотела. Чтобы доказать тебе — пусть это звучит для тебя как безумие — но есть люди. Люди, которым ты не безразличен. Которые видят не проклятие, а жизнь. Не монстра, а того, кто заслуживает мира.       Она слегка наклонилась вперед, ее лоб снова почти коснулся его, создавая интимное, защищенное пространство, куда не проникал ни вой ветра, ни призраки прошлого.       – Когда в этой огромной, холодной вселенной у тебя есть хотя бы один человек, который будет на твоей стороне… всегда… – она подчеркнула это слово, вкладывая в него всю силу своей решимости, – весь остальной мир со своим осуждением, со своими страхами и ярлыками… он перестает иметь значение.        В ее глазах не было слепого идеализма. Была правда. Та самая, за которую она готова была сражаться, бежать, рисковать. И эта правда, обращенная к нему, была страшнее и прекраснее всего, что он знал.       Каин замер. Казалось, он перестал дышать. В его глазах отражалось небо, темнеющее от багрового к индиго, и ее лицо — близкое, открытое, мокрое от тающего снега. Внутри него бушевала война. Вековые убеждения о своей собственной порочности сражались с этим новым, невероятным чувством — быть принятым. Быть выбранным. Не за силу, а просто за то, что он есть. Со всей его тьмой и болью.       Он медленно, будто во сне, опустил голову ниже, так что его лоб окончательно уперся в ее лоб, а нос — в ее нос. Это был жест крайней уязвимости, полного доверия и капитуляции. Его крылья, лежавшие на снегу, содрогнулись и слегка приподнялись, непроизвольно пытаясь оградить их двоих от внешнего мира темным, защитным canopy.       – Я… не знаю, как это, – прошептал он прямо ей в губы, и его дыхание, теплое и неровное, смешалось с ее. – Не знаю, как… доверять. Не бояться. Но… – он сделал глубокий, сбивчивый вдох, – но я хочу научиться. Если… ты готова быть этой точкой опоры. Даже для такого…       Он не договорил. Ему не нужно было. Алекс уже поняла. Она не стала отвечать словами. Она просто мягко наклонила голову и, впервые за все это время, очень осторожно, почти робко, прикоснулась губами к его лбу — к тому месту, где затаилась вся его боль и одиночество. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это было благословение. Печать принятия. Обещание.       – Я готова, – просто сказала она, отодвинувшись ровно настолько, чтобы снова встретиться с его взглядом. – Даже если весь мир будет против тебя, я все равно буду рядом.        И в этот миг, под безмолвным падающим снегом и наступающей ночью, что-то окончательно сдвинулось. Не в мире — в них. Рана, кровоточившая веками, не затянулась, но на нее наложили повязку. Не идеальную, не магическую, но самую важную — повязку из человеческого тепла, веры и того странного, непобедимого чувства, которое начинает расти даже на самой выжженной земле.        Наконец, после долгого молчания, на лице Каина заиграла та самая, привычная Алекс ухмылка. Но теперь она была иной. В ней не было прежней едкой горечи или защитного сарказма. Она была мягче, светлее, будто солнечный луч, пробившийся сквозь толщу льда. В уголках его глаз обозначились лучики морщинок, которых она раньше не замечала — следы не от боли, а от чего-то другого, давно забытого.       – Тебя никто за язык не тянул, смертная, – прошептал он, и его голос, еще недавно разбитый, обрел знакомую низкую, чуть хриплую бархатистость. В этих словах не было отпора, а лишь смущенное признание ее смелости и... легкая, почти неуловимая нотка гордости. – И учти, я... собственник. Не готов делить свое с кем бы то ни было.       Он произнес это, глядя прямо на нее, и в его взгляде, сквозь насмешливый блеск, читалось что-то серьезное и безоговорочное. Это была не угроза, а предупреждение. Обещание. После стольких веков пустоты он нашел что-то свое и теперь, с инстинктами древнего хищника, намеревался это охранять. Алекс не смутилась. Напротив, ее собственная улыбка стала шире, беззвучным смехом отозвавшийся в ее сияющих глазах. Она понимала язык его шипов лучше, чем кто-либо. За этой показной дерзостью скрывалась клятва верности, данная темным, поднебесным богам, которых он когда-то предал.       – Взаимно, пернатый, – тихо ответила она, и в этих двух словах заключался целый мир: «Ты тоже мой. И я никому тебя не отдам». Они простояли так на крыше еще долго, не двигаясь. Тишина, что их окружала, больше не была напряженной или неловкой. Она стала густой, сладкой и насыщенной, как мед. Они дышали в унисон, наблюдая, как последние отблески багрового света тонут в глубокой синеве ночи, а первые, робкие звезды проступают сквозь разорванные облака. Снег продолжал падать, медленно и величественно, укутывая их плечи и волосы серебристым покровом, словно природа сама благословляла этот союз, скрепляя его ледяными бриллиантами.       Это было наслаждение тишиной после долгой бури. Воссоединение не тел, а душ — двух потерянных, искалеченных душ, которые, отчаявшись, уже перестали верить, что могут найти причал. Каин, вечный скиталец между светом и тьмой. Алекс, ищущая в руинах мира последние осколки своей семьи. В этом холодном, заброшенном уголке апокалипсиса они нашли нечто большее, чем убежище. Они нашли отражение своей боли в глазах друг друга и, вопреки всему, решили не отворачиваться.       Каин неловко, почти нерешительно, обвил ее плечи рукой, притягивая ближе к своему теплу. Алекс прильнула к нему, чувствуя, как бьется его сердце под слоями кожи, мышц и древней силы — ровно и мощно, как далекий барабанный бой. Она закрыла глаза, вдыхая запах снега, старых камней и чего-то неуловимого, что было сугубо его — запах грозы, пепла и... жизни.       «Как бы мне не хотелось прерывать этот момент…» — мысль, горькая и неотступная, как зубная боль, заставила сердце Алекси сжаться.  Она уткнулась лицом в грудь Каина, чувствуя под щекой ритмичный, успокаивающий стук его сердца — звук, ставший за эти минуты символом невероятного, хрупкого мира. Его тепло, его запах — пепла, старинной кожи и чего-то дикого, ветреного — создавали иллюзию абсолютной безопасности. Но иллюзия была предательской. Реальность, холодная и безжалостная, уже стучалась в дверь ее сознания.        «Нужно возвращаться. Я точно не справлюсь одна. Чтобы найти Лейн, мало силы Каина или моей решимости. Нужны люди, ресурсы, информация. И я не могу оставить их там, на съедение Донован. Нужно уговорить их бежать. Вместе».       Мысли выстраивались в жесткую логическую цепь. Каждое звено — болезненное, но необходимое. Она медленно открыла глаза, уставившись в белую ткань его куртки.        «Но если вернусь просто так, с повинной головой… Донован не простит побега. Посадит в камеру, закует в цепи, как Авеля, или того хуже — использует как приманку или разменную монету. Нет. Нужно… нужно прийти не с пустыми руками. Нужно принести то, что она хочет больше всего».       Решение созрело, холодное и тяжелое, как слиток свинца в желудке. Она с силой, преодолевая почти физическое сопротивление каждого мускула, оторвалась от его тепла. Морозный воздух мгновенно обжег разгоряченную кожу, заставив вздрогнуть. Она подняла голову, встретившись с его взглядом. В его голубых глазах все еще плавала остаточная мягкость, та самая, что появилась лишь несколько минут назад. Ей хотелось убить то, что она собиралась сказать.       — Мне нужно к Донован, — прозвучало тихо, но с той стальной, непреклонной интонацией, которую Каин уже научился узнавать. В ней не было вопроса. Было заявление.       Ангел отпрянул на полшага, словно от удара. Вся расслабленность, все то редкое умиротворение, что осело на его чертах, испарилось, уступив место мгновенной, острой настороженности. Его брови сошлись, взгляд стал пронизывающим, сканирующим.       — Что ты задумала, смертная? — он произнес это низко, почти рычащее, и его крылья инстинктивно напряглись, слегка приподнявшись, будто готовясь либо унести ее прочь, либо закрыть собой от угрозы.       — У Донован осталась папка. Та самая, с логотипом «Сибири», — объяснила Алекс, стараясь, чтобы голос звучал ровно, по-деловому. — В ней не только схемы и отчеты. Там… там ключ к следующему этапу в книге. К пониманию того, что она на самом деле ищет в разломе. Она мне нужна.       — И ты собираешься просто постучаться к ней в кабинет и попросить? — голос Каина был полон ледяного неверия. Он помрачнел на глазах, тень снова легла на его лицо, но теперь это была тень тревоги, а не боли прошлого. — Она разорвет тебя на части. Или заточит там, откуда даже я не смогу тебя вытащить.       — Не просто так, — Алекс выдохнула, и этот вздох выдавал всю тяжесть ее плана. Она сделала шаг назад, окончательно разрывая магический круг их близости, и холод одиночества снова обнял ее. — Дело в том, что если я вернусь с повинной — меня ждет цепь и камера. Если я принесу ей то, что она потеряла и так отчаянно ищет…       Она повернула голову в сторону больничного зала, где сидел в оковах Авель. Каин проследил за ее взглядом, и его собственный взгляд стал понимающим, а затем — мрачным.        — Представить как трофей. Как доказательство, что я сбежала не из страха или предательства, а чтобы выследить и поймать сбежавший «эксперимент». Что я все еще на ее стороне. Что я — полезный инструмент. Это единственный способ получить доступ, доверие и… время. Чтобы поговорить с отрядом. Чтобы вытащить их. – Ее голос снова стал тише, но не менее твердым. — Я не хочу оставлять их там, Каин. Они не знают, во что ввязались. Они верят, что служат спасению человечества, а она ведет их к какой-то своей бездне.       Каин долго смотрел на нее, его лицо было непроницаемой маской. Он анализировал, взвешивал риски с холодной, безжалостной логикой солдата. Потом медленно, почти неохотно, кивнул.       — План так себе, — констатировал он, и в его голосе прозвучала усталая горечь. — Но… звучит как единственное, что может сработать. Она хитра, но и тщеславна. Любит, когда ее планы исполняют. Возможно, купится.       — Я на это и рассчитываю, — тихо согласилась Алекс, опуская голову. Признание в том, что она собирается играть в такие опасные игры, отдавалось тошнотворной дрожью в коленях.       — Хорошо, — Каин произнес это слово тяжело, будто вытаскивая его из-под груза собственных страхов. Он сделал шаг к ней, снова сократив дистанцию, но теперь не для объятий, а для передачи незримой силы. Он взял ее лицо в руки, заставив смотреть на себя. Его пальцы были твердыми, но не грубыми. — Я буду рядом. Все время. Если что-то пойдет не так — если она попытается тебя ударить, схватить, если в ее глазах мелькнет не та искра — ты позовешь. Просто… мысленно крикни. Или громко. Неважно. Я услышу. Приду. Договорились?       В его глазах горела нешуточная решимость. Это был не вопрос, а приказ и обещание, скрепленные воедино.       — Идет, — кивнула Алекс, чувствуя, как от его слов по спине разливается волна облегчения. Девушка не одна. — И еще просьба… — она замялась, понимая, насколько это важно. — Забери со склада копье. То самое. И спрячь в самом надежном месте, какое только сможешь найти. Под землей, в камне, я не знаю… Чтобы ни она, ни кто другой не смогли до него добраться.       Уголок рта Каина дрогнул в слабой, но настоящей ухмылке.        — Будет сделано, смертная. Спрячу так, что и черти с ангелами не отыщут.       — Тогда… отцепи Авеля от кровати, — сказала Алекс, поворачиваясь к входу в больницу. Ее голос стал деловым, отстраненным, будто она надевала доспехи.       — Пойдешь прямо сейчас? — Каин нахмурился, его рука инстинктивно потянулась, чтобы задержать ее за локоть, но остановилась в сантиметре от ткани куртки. — Ночь. Мороз. Ты не отдохнула.       — Не хочу терять время, — ответила Алекс, и в ее глазах вспыхнул тот самый огонь целеустремленности, который он видел в ней с самого начала. — Каждая минута на счету. Пока мы тут стоим, Донован продвигается со своим планом у разлома. Пока мы спорим, она может уже что-то найти или решить, что отряд ей больше не нужен. Нет. Иду сейчас.       Каин смотрел на нее — маленькую, упрямую смертную, решившуюся бросить вызов собственной судьбе и судьбе целого мира. В его груди что-то болезненно и гордо сжалось. Он кивнул, больше не возражая.       Через несколько минут они спустились в зал. Каин без лишних слов и с выражением глубочайшего отвращения на лице сорвал цепи с ножек койки. Авель, проснувшийся от шума, смотрел на них с тихим, нечитаемым интересом.       — Вставай, — коротко бросила Алекс, и в ее тоне не осталось и тени той мягкости, что была на крыше. — Мы возвращаемся на базу. Ты — мой пленник. Молчи, делай, что говорю, и, возможно, останешься цел.       Авель медленно поднялся, его цепи звякнули. Он перевел взгляд с нее на мрачного Каина, стоящего в тени, и обратно. На его губах снова появилась та едва уловимая, все понимающая ухмылка.       — Как скажешь, сестричка, — прошептал он покорно, но в его покорности чувствовалась опасная, змеиная гибкость. Каин шагнул вперед, встав между Авелем и Алекс.        — Один неверный шаг, братец, — его голос был тише шепота, но в нем вибрировала такая первобытная угроза, что даже воздух, казалось, застыл. — Одна попытка навредить ей — и твой второй шанс на жизнь закончится, не успев начаться. На сей раз навсегда. Я прослежу за каждым твоим вздохом.       Авель лишь склонил голову, но его глаза, блеснувшие в полумраке, были полны какого-то странного, почти безумного оживления.       Алекс взвалила рюкзак на плечо, последний раз обменялась долгим, говорящим взглядом с Каином — в нем было «будь осторожен», «я верю в тебя» и «возвращайся» — и толкнула Авеля в спину, направляя к выходу.       — Пошли. Дорога не близкая.       Она вышла первой, в лицо ей ударил колючий, пронизывающий ветер, несущий снежную крупу. Авель, звеня цепями, засеменил за ней. Каин остался стоять в проломе стены, его темная фигура сливалась с тенями. Он смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом руин, его кулаки были сжаты так, что ногти впились в ладони. Тишина, что совсем недавно была такой сладкой, теперь звенела тревожным, похоронным звоном. Он мысленно дал себе слово: если Донован причинит ей вред, от базы «Адам» не останется камня на камне. А потом он развернулся и растворился в ночи, направляясь выполнять свое обещание — найти и спрятать копье. 

***

      Ведя закованного в тяжелые, звенящие кандалы Авеля через заснеженное поле, Алекс чувствовала, как с каждым шагом леденеет не только земля под ногами, но и что-то внутри нее. Не страх — решимость. Холодная, отточенная, как лезвие. Разлом зиял впереди, кроваво-черная трещина на фоне серого неба, обрамленная жужжащими прожекторами и силуэтами военных. От него веяло не просто холодом, а чем-то древним и чуждым — запахом озона, камня и тихой, безумной пустоты.       Рядом с ней, семеня в неудобных оковах, Авель наклонился, и его голос, тихий и ядовитый, прозвучал прямо у ее уха:       – Одно мое слово, одно движение не в вашу пользу – и весь этот хлипкий план твоего маленького мятежа пойдет крахом. Ты действительно считаешь, что я стану помогать тебе и моему милому братцу?       В его тоне сквозила не злоба, а какое-то утомленное, превосходное любопытство, будто он наблюдал за экспериментом, исход которого был ему известен заранее.       – Если хочешь наконец узнать, кто ты такой на самом деле, а не быть просто проектом «Адам» в чужой папке, придется потерпеть и сыграть свою роль, – шикнула Алекс, не глядя на него. Ее пальцы в перчатках сжали цепь так, что суставы побелели. – А теперь будь тише. Мы приближаемся.       У колючего ограждения, продуваемые ледяным ветром, стояли двое дежурных. Их лица были скрыты балаклавами, глаза – узкими щелями за защитными очками. Алекс остановилась в десяти метрах, подняла руки вверх, демонстрируя, что обезоружена, и грубо толкнула Авеля вперед.       – Мне нужно видеть профессора Донован. Я вернула кое-что, что она потеряла, – голос Алекс прозвучал громко и четко, перекрывая вой ветра.       Солдаты мгновенно среагировали. Стволы автоматов, как один, навели на нее. Дежурный, рослый мужчина, шагнул вперед.       – Руки за голову! На колени! – его голос был жестким, лишенным интонаций.       Мужчина сделал резкий выпад, чтобы схватить ее за плечо. И в этот миг Авель дернулся. Это было почти незаметно — лишь легкий наклон тела, мгновенное напряжение в его позе, будто инстинктивная готовность к прыжку. Но он вовремя спохватился. Вся агрессия испарилась, сменившись привычной маской отстраненного равнодушия. Он просто стоял, опустив голову, как послушный скот.       – Погоди, Ван! – резко сказала его напарница, девушка с хрипловатым голосом, и схватила солдата за рукав. – Смотри, она же не сопротивляется. Цепь держит, руки подняла. Расслабься.       «Сам виноват, идиот. Нечего было бросаться, как цепной пес, хам», – мысленно, со злой, сжатой в комок яростью, огрызнулась Алекс, чувствуя, как адреналин горячей волной ударил в голову.       – Это ее рук дело! – рыкнул Ван и грубо стянул очки, показывая на свежий, красный ожог, обезображивающий кожу у его глаза. – Видала? Кипятком окатила!       – Профессор будет решать, кто прав, – спокойно, с холодной профессиональной отстраненностью парировала девушка-солдат. Она кивнула Вану. – Найди для этого… существа подходящую камеру для допроса. А я разберусь с девчонкой. Профессор сама решит, что с ними делать.       Затем она повернулась к Алекс, изучая ее взглядом, в котором читалась не враждебность, а усталая бдительность.        – Эй, ты – Алекс, да? Идем за мной.       Солдаты грубо взяли Авеля под руки и повели в сторону другой, более укрепленной палатки. Его цепи звякнули на прощанье. Алекс, сжимая от холода и напряжения зубы, пошла за девушкой-дежурной внутрь периметра.       Лагерь у разлома оказался куда больше и оживленнее, чем казалось с крыши. За колючей проволокой и мешками с песком копошились десятки людей: техники настраивали гудящие генераторы, солдаты переносили ящики с оборудованием, ученые в белых халатах склонились над портативными терминалами. И все они, словно по мановению волшебной палочки, игнорировали зловещую, пульсирующую красным светом трещину, зияющую в самом центре всего этого хаоса. Это игнорирование казалось самым жутким – обряд отрицания ужаса, повторяемый с маниакальной дисциплиной.       – Меня зовут Соня, – не оборачиваясь, сказала проводница, когда они миновали вторую линию ограждения. – Мы виделись на площади в «Адаме». Ты тогда Анну искала, помнишь?       – Да… – Алекс кивнула, напрягая память. Всплыл образ: та же девушка, менее уставшая, указавшая ей дорогу в лазарет. – Помню. Спасибо, что тогда помогла.       «Она говорит со мной… нормально. Без злобы, без подозрения. Почему? Неужели не в курсе приказа о моем задержании? Или… это часть игры?» – мысли метались в голове Алекс, пока они шли мимо рядов палаток и техники.       Соня остановилась у одной из больших, укрепленных фур. Она открыла тяжелую металлическую дверь, впустив внутрь желтоватый электрический свет и запах озонованного воздуха, жестами приглашая Алекс войти первой.       Внутри фура оказалась просторной и превращенной в импровизированный мобильный штаб. Одна часть была отведена под лабораторию: столы с микроскопами, центрифугой, стеллажи с реагентами. Но взгляд Алекс сразу притянула другая часть. Прямо в кузове, отделенная толстыми стальными прутьями, находилась камера. Настоящая тюремная камера с узкой, убогой койкой, прохудившимся матрасом и тяжелой цепью с наручниками, приваренной к полу.       – А зачем здесь это? – не удержалась Алекс, кивнув в сторону решетки. Холодный металл, мерцающий в свете ламп, вызывал неприятный спазм в желудке.       – Эти фуры оборудовали еще в самом начале, во время первой волны заражения, – объяснила Соня, проверяя замок на двери камеры. Ее голос стал отстраненным, будто она цитировала учебник. – Тогда не было понятно, как происходит заражение. Пока один лаборант дежурил у приборов, второй закрывался в этой камере и спал. На всякий случай.       – Закрывался… от зараженных? Или от того, чтобы самому не стать одним из них? – тихо спросила Алекс, и ее собственный вопрос показался ей жутким.       – И от того, и от другого, – просто кивнула Соня. – Тогда никто не мог быть уверен, кем проснется: человеком или монстром. Но сейчас, – она обернулась, и в ее глазах на миг мелькнуло что-то, похожее на заверение, – сейчас все в порядке. Будь спокойна.       Заверение звучало фальшиво. Соня вытащила из-за пояса пару стандартных наручников. Металл холодно блеснул.        – Прости, правила. Руки.       Алекс молча протянула запястья. Холодный металл щелкнул, плотно обхватывая кости. Ощущение было унизительным и пугающе окончательным.       – Донован уведомлена о тебе, – вздохнула Соня, избегая ее взгляда. – Она подойдет, как только освободится. А пока… сейчас к тебе заглянет заместитель профессора. Ей от тебя тоже кое-что нужно.       – Заместитель? – нахмурилась Алекс. – Я не слышала, чтобы на базе был такой человек.       – Ее назначили совсем недавно. Думаю, ты не удивишься, – с какой-то странной, усталой улыбкой ответила Соня. Лабораторная часть была чистой, стерильной. И над одним из рабочих столов висела аккуратная табличка: «Лаборатория Анны».       Дверь снова открылась, пропуская внутрь струю морозного воздуха и знакомую фигуру в белом халате. Анна вошла, не глядя по сторонам. Она выглядела истощенной. Темные круги под глазами, бледная кожа, плечи ссутулились под тяжестью невидимого груза. Она молча прошла к своему столу и тяжело опустилась в кресло, только кивком отпустив Соню. Дверь закрылась. Они остались вдвоем.       Тишина тянулась, густая и неловкая. Алекс, все еще стоя, наблюдала, как подруга механически перебирала бумаги, не видя их.       – У тебя теперь… своя лаборатория, – наконец проговорила Алекс, и ее голос прозвучал неестественно громко. – Могу поздравить с повышением? – попытка шутки сорвалась нервной, хрипловатой нотой.       – Ага, – ответила Анна, не поднимая головы. Голос ее был плоским, ледяным, как скальпель. – Так значит, ты сбежала от нас, чтобы спасти какого-то бессмертного? Таков твой героический порыв?       – Да, – соврала Алекс, чувствуя, как ложь обжигает горло. – Он был важен для… для понимания книги.       Разговор не клеился. Тишина снова навалилась, но теперь она была колючей, полной невысказанных обид и подозрений. Алекс откинулась на спинку стула, не сводя с Анны взгляда.       – Анна, что с тобой? – наконец выдохнула она. – Ты выглядишь так, будто не спала неделю. И говоришь со мной, как с чужим.       – Со мной все в порядке, – отрезала Анна, и в ее голосе прозвучала металлическая твердость. – Я просто не знаю, что ты еще можешь выкинуть, потому что «сочтешь нужным». – Она хмыкнула беззвучно, без тени юмора. В руках у нее появился стерильный шприц. – А сейчас мне нужно у тебя кое-что взять. Обещаю, больно не будет.       Она повернулась в сторону подруги. Алекс, стиснув зубы, протянула руку. Анна обработала место укола спиртом, движение ее было резким, профессиональным, но пальцы слегка дрожали. Холодная игла вошла в кожу. Алекс не моргнула, глядя, как алая жидкость медленно заполняет прозрачный цилиндр.       – Анна… – начала Алекс очень осторожно, следя за ее лицом. – Скажи честно. Ты доверяешь Донован?       Анна резко подняла на нее глаза. В них вспыхнуло что-то – усталое раздражение, а может, тревога.       – А что? – выгнула она бровь. – Уже планируешь мятеж? Ищешь союзников?       – Боюсь, я узнала кое-что… от чего всем вам станет не по себе, – прошептала Алекс, наклоняясь ближе. – Мне удалось перевести следующий фрагмент. И Донован… она может все испортить. Намеренно или по незнанию. Нам, отряду, нужно как можно скорее добраться до главного разлома. Иначе спасать будет уже нечего.       – «Нам»? – переспросила Анна, и в ее голосе зазвучало ледяное недоверие. Она вытащила иглу, прижала ватку к ранке и, не глядя на Алекс, отодвинула к микроскопу.       – Да, – настаивала Алекс, ее сердце колотилось где-то в горле. – Анна, она что-то замышляет. Что-то, что не имеет ничего общего со спасением человечества. Ты знаешь мою сестру. Ты знаешь меня. Поверь мне на слово, я прошу. – Она вцепилась в край стол так, что побелели костяшки. – Если… я подам знак. Если у нас будет шанс уйти отсюда, найти правду и действовать по-своему… ты пойдешь со мной?       Анна замерла у стола. Ее спина напряглась. Рука, державшая пипетку с образцом черной, вязкой жидкости патогена, дрогнула. И капля упала не на отдельное стеклышко, а прямо на алую каплю крови Алекс, уже помещенную на предметное стекло.       – Вот черт, – беззвучно выругалась она.       И затем, забыв обо всем, прильнула к окуляру микроскопа. Ее дыхание замерло. Прошла секунда, другая. Тишину нарушал только гул генератора снаружи.       – Не может быть… – вырвался у Анны шепот, полный абсолютного, потрясенного неверия. – Как?.. Твоя кровь… она разъедает патоген. Черная капля… она очищается. Становится нормальной эритроцитарной массой. Алекс… – Анна оторвалась от микроскопа и уставилась на нее широко раскрытыми глазами, в которых смешались шок, страх и проблеск какой-то дикой надежды. – Твоя кровь вовсе не связана с отродьем… Она уничтожает заражение. Восстанавливает клетки. Ты… ты и есть лекарство. – Она прошептала это, как сакральную тайну. – Вот как тебе удалось тогда помочь Каину. Ты не ослабила его связь с демоном… ты буквально очистила ее.       Алекс открыла рот, но не смогла издать ни звука. Мир перевернулся. Вся ее жизнь, все страхи, все вопросы – все вдруг обрело новый, чудовищный и ослепительный смысл. Она не была ошибкой, побочным эффектом. Она была… решением.       И в этот самый миг, когда откровение висело в воздухе, тяжелая дверь фуры с грохотом распахнулась.       – Анна? Что ты тут делаешь? – голос Донован прозвучал как удар хлыста. Она стояла на пороге, закутанная в длинное пальто, и ее взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Анне, а затем уставился на Алекс, сидящую рядом.       Анна вздрогнула, как пойманная на месте преступления. Она быстро отстранилась от микроскопа, ее лицо снова стало профессиональной маской.       – Мне… нужна была свежая кровь для контрольного анализа патогена, профессор. Старые образцы могли деградировать.       – Раз закончила – можешь идти, – отрезала Донован, не заходя дальше. – Но впредь – никакого самовольства. Отчеты и запросы через меня. Понятно?       – Понятно, – кивнула Анна, бросив на Алекс быстрый, нечитаемый взгляд. Она собрала свои инструменты и почти бесшумно выскользнула наружу, оставив их наедине.       Донован вошла, позволив двери захлопнуться. Она сбросила пальто на стул, подошла к стулу, где ранее сидела Анна и без какого-либо интереса, будто рассматривая образец под стеклом, окинула Алекс взглядом.       – Ну что ж, – начала она, доставая сигарету. – Объясни мне, Алекс Уолтер, почему ты, нарушив приказ и сбежав с базы, вдруг решила вернуться? И с таким… интересным попутчиком.       – Мне нужно было вернуть то, что у вас сбежало, – ответила Алекс, заставляя голос звучать ровно. – В книге были указания. Чтобы продвинуться дальше, нужен был он. Пришлось идти на риск.       «Каин был прав. Она не выглядит как человек, который верит в сказки», – пронеслось в голове у Алекс, пока она наблюдала, как Донован закуривает, не сводя с нее ледяных глаз.       Профессор медленно выдохнула струйку дыма в потолок, и улыбка, появившаяся на ее губах, не имела ничего общего с теплом.       – И еще один интересный факт, – продолжила она. – Пока ты «выполняла указания книги», кто-то похитил копье Лонгина со склада. Это тоже было «условием» твоего мифического фолианта?       – Да, – не моргнув глазом, солгала Алекс. Внутри же ее мысленно ликовала:        «Ты молодец, Каин. Успел».       – Любопытно, – протянула Донован, приблизившись к девушке. – А если следующим «условием» книги станет необходимость… скажем, моего устранения? Интересно, послушают ли тебя остальные? Пойдут ли за тобой?       – Думаю, вы сделаете все возможное, чтобы до такого «условия» просто не дошло, – парировала Алекс, чувствуя, как закипает гнев. – Вы слишком цените свою шкуру.       – Какая умная девочка, – Донован довольно ухмыльнулась, и в этой ухмылке было что-то от хищницы, играющей с добычей. – Понимаешь, когда правила знает только один человек, всегда возникает соблазн… подкорректировать их в свою пользу.       – Вы сомневаетесь в моей честности? – Алекс склонила голову набок, изображая обиду, за которой пряталась ярость. – Я же вернула вам вашего драгоценного «Адама». Какие еще нужны доказательства моей лояльности?       Донован отложила принесенную с собой папку на стол. Из нее выскользнула и упала на пол фотография. Профессор не спеша наклонилась, подняла снимок и, не глядя, сунула обратно.       – Доверяю ли я тебе? – она произнесла это задумчиво, глядя куда-то поверх головы Алекс. – Как думаешь, насколько сложно управлять целой базой, а до того – засекреченным объектом? Наверняка считаешь, что у меня сучий характер и я люблю власть ради власти.       «Поверь, ты еще та сука», – пронеслось в голове у Алекс, и она с силой сжала кулаки, чтобы не выдать себя.       – Я знаю, что в «Сибири» вас… остерегались, – сказала она вслух, подбирая нейтральные слова.       – Не остерегались, – поправила ее Донован с легкой усмешкой. – Трусливо избегали. Когда каждый проект двигался со скоростью грязи, никто не хотел отчитываться перед начальством и получать нагоняй. Проще было обойти мой кабинет стороной.       «Не знаю, как она там управляла, но по обрывкам рассказов Лейн… она была той еще стервой. И ее, почему-то, действительно боялись», – вспоминала Алекс, не сводя с профессора взгляда.       – С твоей сестрой, кстати, я почти не пересекалась, – неожиданно сменила тему Донован, сделав затяжку. – Из всей верхушки «Сибири» после того обрушения выжила, по сути, только она. И то… сейчас пропала неизвестно куда. А может, просто сбежала. Нашла какого-нибудь бессмертного принца и умчалась с ним за счастливой жизнью в закат, – она недовольно хмыкнула, выпуская дым. – А ты тут сидишь и глазами хлопаешь. Семейка.       «Как придет время, я всажу тебе что-нибудь тяжелое и тупое прямо между глаз, стерва», – мысленно закипела Алекс, чувствуя, как ненависть раскаленным шаром подкатывает к горлу.       – Тебе самой не было страшно браться за перевод? – спросила Донован, изучая ее.       – Нет. От этой книги зависит судьба моей сестры. И, как ни крути, человечества, – ровно ответила Алекс, сжимая зубы так, чтобы не вырвалось лишнего. – А если вы с самого «Сибири» интересовались книгой, то почему сами не сели за перевод? Боялись?       – Книга меня пугала, – неожиданно честно призналась Донован, и на миг в ее глазах мелькнуло что-то неуловимое – не страх, а глубокая, инстинктивная настороженность. – Мне казалось, она, как и «Адам», высасывает силы. Сама знаешь, что стало с теми, кто пытался перевести ее до тебя.       «Конечно, самой рисковать неохота. А вот подопечных – пожалуйста, на растерзание древнему фолианту», – мысленно, с ядовитой издевкой, прокомментировала Алекс.       – Хватало и одного «божественного» проекта, – добавила профессор, глядя в сторону, будто вспоминая. – Он… разрушал нас.       – В каком смысле? – не удержалась Алекс, искренне заинтересовавшись.       Донован опустила взгляд, закинула ногу на ногу. Пальцы, державшие сигарету, слегка подрагивали. Она нервно сжала челюсть, и раздался мерзкий, сухой скрип зубов.       – Я проводила вскрытие. Исследовала тело бессмертного. Мне нужно было понять, как внедряются препараты, как устроена регенерация… Ему разрезали живот, изучали внутренности, брали образцы тканей. – Она говорила монотонно, но под монотонностью чувствовалось глубокое, давнее напряжение. – И каждый раз… мне было не по себе. Параноидальные мысли лезли в голову. А может, это было и наяву. Тишина в лаборатории становилась… адской. А он лежал передо мной. Мертвый. Но в то же время живой. Я постоянно чувствовала… его взгляд. Полный такой тихой, бездонной ненависти. И злобы. Даже когда его глаза были закрыты.       Рассказ пугал своей обнаженной, почти безумной откровенностью. Алекс старалась не выдать своих чувств, но внутри все сжималось от омерзения.       «Боже, какие вы все чокнутые! До чего же вас всех довели… или вы всегда были такими?»       – Мне было невыносимо даже думать о том, чтобы контролировать еще один неземной артефакт, – закончила Донован, сделав последнюю затяжку. – Надеюсь, ты меня понимаешь.       «Как раз таки не понимаю! Как можно быть настолько жестокой и беспощадной к тому, кто просто другой?» – ярость в груди Алекс закипала, грозя перехлестнуть через край.       – Почему в тот день вы сбежали из «Сибири»? – спросила она, чтобы перевести разговор, и чтобы не начать кричать прямо сейчас.       Донован затянулась, задержала дым в легких, а потом медленно выпустила его.       – Потому что Ллойд исчерпал себя, – ответила она, и в ее голосе появились ледяные нотки. – Когда начался ад, ему приходилось принимать слишком много… спорных решений. Спасти каждого нельзя. Но это понимают не все. Те, кто потерял близких по воле какого-то генерала, не станут размышлять о рациональности его приказов.       – Вопросы к нему копились. А влияние верхушки Ордена слабело, – продолжала она, словно рассказывая скучную лекцию. – После его последнего приказа… к нам бы точно пришли с проверкой. Речь шла о целом побережье. Количество жертв трудно представить. Оно было бы еще больше, пошли он туда армию. Сначала обыскали бы все, а потом правда всплыла бы о «проекте Адам». – Она потушила окурок о подошву сапога. – Так что Ллойд отдал последний приказ: перевезти проект и закончить его в одиночку. А всю остальную ситуацию… взял на себя. – Она кинула бычок в жестяную банку. Звякнуло. – Так что, возвращаясь к твоему вопросу о доверии… Это не имеет значения. Многие пожертвовали собой, чтобы у нас вообще был этот шанс. И мне нельзя полагаться на чувства. Когда мир рушится, нужен холодный разум. И готовность… потерять любого. В бою или иначе. – Она снова уставилась на Алекс. – И этим ты отличаешься от своей сестры.       При упоминании Лейн Алекс напряглась до боли.       – Я мало знала ее, – сказала Донован. – Но ее холодный рассудок, этот вечный ноль эмоций на лице, ощущение, что она всем недовольна… это очень помогало ей выживать. А ты… ты слишком дерзкая. Упрямая. Аж бесишь. – Она произнесла это почти с восхищением. – Но у вас есть общее: умение принимать решения на холодную голову. Ты, Алекс, не хочешь подчиняться. Всегда действуешь своевольно. И слишком… справедливая. До мозга костей.       – Это вы по двум разговорам со мной поняли? – не выдержала Алекс, и сарказм вырвался наружу.       – Даже сейчас язвишь, – закатила глаза Донован и тяжело вздохнула. Но странное дело – в ее вздохе не было злобы. – Но за это я тебя… уважаю. Умеешь постоять за себя. И, кажется, за друзей.       – Мне терять нечего, – фыркнула Алекс, уже не в силах сдерживаться. – И сохранять с вами хорошие отношения я не собиралась. Честно? Вы – самая настоящая стерва, готовая идти по головам ради своих целей. Мне не хочется подлизываться. И никогда не хотелось. Но то, что вы творите с бессмертными… это аморально. Даже для вас. – Слова полились, как из прорванной плотины, сметая осторожность. – Мне плевать, что вы со мной сделаете. Но сдерживаться больше не могу. Вы хоть понимаете, профессор, почему они не появляются среди нас? Потому что такие, как вы, готовы пустить их под скальпель из чистого любопытства! Если бы не война на небесах, сомневаюсь, что они вообще бы сюда сунулись!       Донован слушала, не перебивая. Ее лицо было каменным.       – Вам хочется заглянуть в их мир, разобрать его на винтики! Но поймите же – мы ничем не отличаемся! У них есть те же чувства! Да, с крыльями. Да, живут долго. Но не всесильны! У них свои болезни, свое государство, свои войны!       Донован усмехнулась. Тихо, но отчетливо. И эта усмешка стала последней каплей. Алекс тяжело задышала, чувствуя, как от выплеснутой ярости наступает странное, пустое облегчение.       – Все сказала? – спокойно спросила Донован.       – О, поверьте, мне еще многое хочется вам сказать! – взорвалась Алекс снова. – Особенно о том, как вы разбрасываетесь своими подопечными! Для вас они – расходный материал! Пропажа моей сестры вас вообще не заботит, ведь есть я, которая тоже умеет переводить! – Она вскочила, и кандалы звякнули. – Можете заковать меня в цепи! Запереть! Я все равно выберусь! Сколько бы ни держали – сбегу!       Донован медленно, с театральным изумлением, похлопала в ладоши. Звук был сухим и резким.       – Браво, – улыбнулась она, и в улыбке этой было что-то почти искреннее. – Мне такого еще никто не говорил. Ты действительно поразительна. И до чертиков бесишь.       – И вам не хворать, – с вызовом бросила Алекс, отворачиваясь.       «Бесполезно. Как об стенку горох!» – ярость сменилась леденящим бессилием.       – Для начала мы проверим твоего бессмертного. Если с ним все в порядке… тебя отпустят, – неожиданно заявила Донован.       Алекс резко обернулась.       – За все, что я наговорила… вы меня отпускаете?       – А зачем мне держать тебя? – пожала плечами профессор, и в ее глазах мелькнул знакомый, хищный огонек. – Сама же сказала – бесполезно. Считай это… приятельским жестом. Пока посидишь тут. Я позову кого-нибудь из твоих друзей, чтобы тебе не было скучно. Пусть покараулят.       Она поднялась, взяла пальто и папку. Уже на пороге обернулась на вопрос Алекс, вырвавшийся почти против ее воли:       – Почему вы здесь? У разлома? Что вы ищете?       Донован на мгновение замерла. Затем хмыкнула.       – А в твоей книжке ничего не сказано? Если портал можно открыть, значит, есть нечто, что их закрывает. Поймем принцип – сможем оградить Землю от новых тварей и перебить старых. Нет отродий – нет заражения. Простая логика.       – В книге ни слова об этом, – быстро ответила Алекс. – Вы уверены, что хотите играть с технологиями бессмертных?       – Деточка, – голос Донован стал снисходительным, как к глупому ребенку. – Чтобы понять механизм, его нужно разобрать и собрать. Нам просто нужно время на исследования. – Она сделала паузу, и ее взгляд стал отстраненным, будто она смотрела куда-то вглубь самой трещины. – Только в этот раз ставки слишком высоки. Любая ошибка – смерть. Это как ходить по краю бездны в полной темноте. Никогда не знаешь, какой шаг станет последним.       С этими словами она подошла к камере, открыла тяжелую дверь на петлях и жестом пригласила Алекси внутрь. Та, стиснув зубы, молча прошла и села на матрас. Он оказался на удивление мягким, пружинящим. Дверь с грохотом захлопнулась. Ключ повернулся в замке с окончательным, металлическим щелчком.       – Прям пятизвездочный номер, – с горькой иронией протянула Алекс, демонстративно подпрыгнув на матрасе.       – Развлекайся с комфортом, – усмехнулась Донован из-за решетки. И вышла, оставив Алекс в одиночестве, в гуле техники и под неусыпным взглядом слепой, пульсирующей красным тьмы за стенами фуры.       Спустя несколько долгих минут, в течение которых Алекс лишь прислушивалась к гулу генераторов и биению собственного сердца, дверь фуры с тяжелым скрипом отворилась. В проеме, затмевая тусклый дневной свет, стояла массивная, знакомая фигура генерала. В его мощной, привыкшей к оружию руке был небрежно завернутый сверток из грубой вощеной бумаги, от которого слабо, но так узнаваемо пахло тушенкой и черным хлебом.       Но его лицо, обычно являющее собой эталон сдержанной силы и контроля, сейчас было искажено. Не яростью, а чем-то более глубоким и тревожным — суровой, почти отцовской досадой, смешанной с непроницаемой тревогой. Его брови были сведены в одну напряженную линию, а в уголках глаз залегли лучики новых, острых морщин. Взгляд, которым он окинул клетку и ее обитательницу, был тяжелым, как свинцовый слиток, и полным немых, требующих ответа вопросов.       Он шагнул внутрь, и дверь с глухим, утробным стуком захлопнулась, отрезав остатки прохлады и звуки лагеря. Воздух в фуре мгновенно наполнился его присутствием — запахом металла, пороховой гари, застиранной ткани и старой, непробиваемой усталости.       – Что происходит, Алекс? – его голос прозвучал негромко, но с той сдержанной мощью, что заставляла замолкать целые плацдармы. В нем не было крика, лишь сжатая, как пружина, озадаченность и разочарование.       Алекс медленно подняла на него глаза, оторвавшись от созерцания ржавых пятен на полу. Ее взгляд, уставший, но не сломленный, встретился с его.       – Ты про мой побег? – спросила она, и ее голос прозвучал приглушенно, слегка хрипловато от долгого молчания и внутреннего напряжения.       – И не только. – Дмитрий сделал несколько твердых, отмеренных шагов вглубь фуры, его сапоги гулко отдавались по металлическому полу, нарушая давящую тишину.        Он положил сверток на заваленный бумагами стол Анны, но не присел. Он стоял, как скала, его поза была полна сдержанной энергии и ожидания объяснений.        — Почему Донован вдруг посадила тебя в клетку? Это новая методика мотивации переводчиков? Или ты действительно сделала что-то, за что здесь самое место?       — Генерал, — Алекс тяжело выдохнула, и в этом выдохе выплеснулась вся горечь последних дней — страх, ярость, необходимость лжи, тягостное бремя знаний, которые она не могла разделить. — Мне нужно было это сделать. Другого выхода в тот момент не было.       Дмитрий молча сжал челюсти, его скулы резко выступили под кожей. Неудовлетворенный этим кратким ответом, он подошел прямо к самой решетке, так близко, что Алекс могла разглядеть мельчайшие детали его лица: прожилки усталости на веках, жесткую щетину, вросшую в бледные шрамы, суровую прямоту взгляда, лишенного теперь привычной отцовской мягкости, которую он иногда ей показывал. Он взял сверток, грубыми, точными движениями развернул его, обнажив банку с тусклой этикеткой и ломоть темного, почти черного хлеба.       — Почему? — его вопрос прозвучал тише, но от этого лишь острее вонзился в тишину. — Почему никого из нас не поставила в известность? Ни меня, ни Грека, ни остальных? Что это за самоуправство, Алекс? Мы — отряд. Мы — единое целое. Ты вырвала себя из этого целого, оставив нас вслепую гадать и оправдываться перед Донован. Где здесь логика солдата? Где доверие к тем, кто прикрывал тебе спину?       Алекс встала. Пружины матраса жалобно взвизгнули, нарушая тишину. Она подошла к прутьям, и ее пальцы, бледные и холодные даже в перчатках, обхватили холодный металл рядом с его мощной, исчерченной шрамами рукой. Она приняла протянутую еду, но не отступила, продолжая смотреть ему прямо в глаза, пытаясь донести суть не словами, а всей своей позой, всем своим изможденным, но не сломленным видом.       — Все произошло… слишком быстро, — начала она, и ее голос дрогнул, выдав колючий комок эмоций в горле. — Донован позвала меня на «беседу». А эта беседа быстро превратилась в попытку надеть на меня наручники и посадить на цепь, как дикое животное. Приставила своих личных охранников, которые смотрели на меня не как на союзника, а как на угрозу или ценную вещь, которую нельзя упустить. Пришлось… импровизировать. Бежать было единственным способом сохранить возможность действовать, а не просто быть пешкой в ее игре.       — И что теперь? — Дмитрий не отводил пронзительного взгляда, его глаза, казалось, видели насквозь. — Что она хочет от тебя сейчас? Почему ты здесь?       — Не переживай, генерал, — Алекс попыталась вложить в слова уверенность, которую сама ощущала лишь тонкой, зыбкой пленкой над пропастью сомнений. — Меня скоро выпустят. Ей просто нужно кое-что проверить…        — Хорошо, — Дмитрий скрестил руки на могучей груди, и его фигура в тесном пространстве казалась еще более монументальной, заполняя собой все свободное место. — Тогда ответь на главный вопрос. Почему ты сбежала тогда? Что было такого срочного, такого секретного, что нельзя было прийти ко мне, собрать совет, составить хоть какой-то план? Ты бросила нас в неведении, подставила под удар недоверия и проверок. Ты думала, мы не заметим? Не почувствуем?       Этот вопрос, видимо, жёг его сильнее всего. Вопрос о нарушенном доверии, о разорванных узах боевого товарищества, которые он, как командир, так тщательно выстраивал и оберегал.       Алекс опустила взгляд. Она сжала в руке холодную, ребристую жесть банки так сильно, что боль пронзила ладонь. Она замолчала на несколько долгих секунд, глядя на убогий серый матрас, собираясь с мыслями и силами, чтобы выложить хоть часть правды, ту, что можно было сказать. Затем, не поднимая головы, она отвернулась от него и медленно, будто неся невидимый груз, вернулась на свое место, тяжело опустившись на матрас.       — Потому что я перевела следующее послание, Дмитрий, — наконец прозвучало тихо, но с такой кристальной четкостью, что слова, казалось, замерли в воздухе. Она подняла голову, и теперь в ее глазах, уставших, но ясных, горел не страх, а та самая непреклонная решимость, которую он раньше замечал лишь в крайние моменты. — И это послание… оно говорит, что Донован может все испортить. Не со зла, может, а по незнанию, из-за своей уверенности, что она все контролирует. Нам необходимо добраться до главного разлома. До Роткова. Как можно быстрее. Каждый час промедления, каждая минута, потраченная на ее эксперименты здесь… и спасать будет уже нечего. Все, за что мы боремся, рухнет окончательно.       — Ты предлагаешь безумие, Алекс, — Дмитрий ахнул, и его лицо на миг исказила гримаса не столько неверия, сколько леденящего ужаса перед масштабом катастрофы, которую она нарисовала. — Ты хоть понимаешь, что такое Ротков? Это не просто эпицентр заражения. Это — чрево апокалипсиса. Даже со всей мощью базы, со всей нашей техникой и подготовленными людьми, дорога туда — это гарантированная гибель для большинства. Там не просто толпы отродий, там… сама реальность может быть повреждена. Земля дышит и пожирает. Это самоубийство!       — Дмитрий, — обратилась она к нему по имени, отбросив звание, и в ее голосе прозвучала не только мольба, но и железная, холодная убежденность профессионала, выполнившего свою часть работы. — Ты всегда говорил Лейн, что ее дело — переводить. А дело солдата, командира — принимать решения на основе этих данных. Я сделала свою работу. Я передала тебе то, что было написано. — Она сделала паузу, давая каждому слову проникнуть в самое сердце, в самый разум. — А дальше… решать только тебе, генерал. Вести ли нас к медленной, контролируемой гибели, слепо следуя за Донован к ее маленькому разлому, или попытаться найти настоящий путь к спасению, каким бы безумным, каким бы страшным он нам сейчас ни казался.       Дмитрий замолчал. Воздух в фуре, казалось, загустел, стал вязким и тяжелым от груза ответственности, обрушившейся на его плечи. Он медленно откинулся на спинку стула, который жалобно заскрипел под его весом. Его взгляд устремился вверх, на потолок фуры, покрытый причудливыми разводами конденсата и рыжими потеками ржавчины, будто в этих абстрактных узорах он пытался найти ответ, знак, хоть какую-то ясность.       Его лицо стало полем битвы. На нем отражались внутренние демоны: долг солдата, привыкшего подчиняться приказам и структуре; ответственность командира за жизни вверенных ему людей; горький опыт прошлых потерь, когда рациональные решения оборачивались кровью; и теперь — тихий, но настойчивый голос этой упрямой девушки, утверждавшей, что единственный шанс — в безумии. Он видел перед собой не просто сбежавшую переводчицу. Он видел последнюю нить к спасению, увитую колючей проволокой риска. Он видел отражение Лейн — ее холодную преданность долгу. И он видел призрак того самого побережья из рассказа Донован, того места, где когда-то был отдан чудовищный, «рациональный» приказ, стоивший тысяч жизней ради спасения одного безумного проекта. Теперь ему самому предстояло сделать выбор, цена которого могла быть не менее, а то и более страшной.       Пока генерал погружался в бездну своих раздумий, лицо его стало каменной маской концентрации, Алекс, исчерпав все аргументы и силы, медленно приняла лежачее положение. Она повернулась лицом к холодной, непробиваемой металлической стенке камеры, прикрыла глаза длинными, темными ресницами, от которых на бледные щеки легли влажные тени. Но это было не для сна. Это было чтобы дать ему время и пространство для решения. Чтобы скрыть внезапно навернувшуюся предательскую влагу в уголках глаз — слезы не за себя, а за всех них, за потерянную Лейн, за этот искалеченный мир, балансирующий на лезвии бритвы. И за тяжелейшее бремя выбора, которое сейчас, в гробовой тишине этой железной коробки, взваливал на свои плечи усталый, израненный войной человек по имени Дмитрий. От его молчаливого «да» или «нет» теперь зависело, возможно, все.

***

      Глубокая ночь опустилась на лагерь у разлома, но это была не тихая, мирная тьма. Воздух вибрировал от низкочастотного гула работающей техники, а багровое зарево из трещины окрашивало снег и палатки в нездоровые, красные тона. В этой неестественной полутьме, на жесткой койке в своей клетке-фуре, Алекс не спала. Сон был немыслимой роскошью. Каждый скрип металла, каждый отдаленный оклик часового заставлял ее сердце биться чаще. Она лежала, уставившись в потолок, где плясали тени от прожекторов, и чувствовала, как холод проникает сквозь тонкое одеяло прямо в кости. И вдруг – резкое, грубое шипение у ее пояса. Рация Донован, оставленная ей как насмешливый знак «свободы», ожила. Голос профессора, лишенный всяких эмоций, как читающий инструкцию автомат, прорезал тишину: «Всем подразделениям. Проект «Адам» проверен и готов к транспортировке к точке. К утру всем занять исходные позиции. Уолтер – освободить. Конец связи».       Сообщение было лаконичным, как удар ножа. «Проверен». Что они сделали с Авелем? «Точка ноль». Сердце Алекс упало. Это было оно. Начало. Приказ об ее освобождении звучал не как милость, а как констатация того, что она больше не нужна под замком – она нужна в деле. Вскоре дверь фуры открыл тот же хмурый солдат. Он молча отпер камеру и, кивнув на убогий матрас, удалился. Выбора не было – блуждать по ночному лагерю, кишащему солдатами Донован, было верным способом снова оказаться в цепях. Алекс осталась. Эта фура, пахнущая страхом и озоном, стала ее последним пристанищем перед бурей. Утро наступило не с рассветом, а с воем сирен и рокотом моторов. Багровое свечение разлома не исчезло, лишь слилось с холодным серым светом дня, создавая сюрреалистическую, тошнотворную иллюминацию. Лагерь превратился в муравейник, охваченный лихорадочной деятельностью. Алекс, стоя у двери фуры, наблюдала, как солдаты, похожие на безликих роботов в своей тактической экипировке, строятся в колонны и исчезают в направлении трещины. Вскоре площадь опустела. Давящая тишина, нарушаемая только гулом и далекими командами, стала еще страшнее шума.       Не в силах больше ждать, она толкнула тяжелую дверь, чтобы оценить обстановку. И столкнулась – в прямом смысле – с твердой, неподвижной преградой.       – Уже встала? Это хорошо, – раздался сверху знакомый, льдистый голос.       Алекс отпрянула, подняв голову. Донован стояла на пороге, закутанная в длинное темное пальто, и смотрела на нее с тем же выражением, с каким ученый смотрит на готовый к опыту образец. На ее губах играла тонкая, довольная ухмылка.       – Забирай свои вещи. Мы выдвигаемся. Ты же хочешь увидеть всё собственными глазами, Алекс? Увидеть, как рождается новый мир? – В ее голосе звучала почти что сладость, от которой становилось физически дурно.       Их путь по заснеженной площади к краю разлома был похож на шествие в преисподнюю. С каждым шагом гул техники становился оглушительнее, а воздух – гуще, пропитанным запахом озона, гари и чего-то кислого, металлического. Солдаты по бокам образовывали живой коридор, их лица скрывали шлемы, стволы автоматов были наготове. Людей становилось все меньше по мере приближения к эпицентру.       И вот они достигли края. Земля просто обрывалась, уступая место чудовищной, зияющей трещине, из глубины которой лился тот самый пульсирующий красный свет. Но это был не просто обрыв. Присмотревшись сквозь клубящиеся над бездной клубы черно-багрового дыма, Алекс различила очертания. В самой глубине, будто вросшая в скальную породу разлома, стояла церковь. Не руины, а именно церковь, мрачная и целая, с остроконечными шпилями, упиравшимися в «небо» из каменных сводов трещины. В ее узких витражных окнах горел не свет свечей, а то же самое алое, мертвенное пламя. А по краям обрыва, словно жуткий частокол, торчали из земли обугленные кресты, и на каждом болталось, скрючившись в последней агонии, почерневшее от огня и времени тело. Запах горелого мяса и воска висел в воздухе плотной, удушающей пеленой.       – Их принесли в жертву, – констатировала Донован без тени содрогания, следуя за взглядом Алекси.       – Культисты? – выдохнула та, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.       – Да. Они давно обосновались здесь. Считают разлом… священным местом.       За их спинами с лязгом и скрипом остановилась та самая фура. Задняя дверь распахнулась, и по выдвижному пандусу двое солдат выкатили больничную каталку. На ней, пристегнутый ремнями, лежал Авель. Его глаза были закрыты. Он был бледен, как полотно, и лишь легкая дрожь в сжатых кулаках выдавала в нем не безвольную куклу, а пленника.       – А он тут зачем? – голос Алекси прозвучал резко, с неподдельным ужасом. Ее план трещал по швам.       – Если в разломе действительно открываются порталы, – Донован повернулась к ней, и ее глаза горели холодным, научным фанатизмом, – то «ключ», встроенный в него, поможет нам не просто войти, а… понять механизм. Подвести проект «Адам» к его логическому финалу. Создать контролируемый проход.       Она взяла со столика каталки ту самую папку с логотипом «Сибири» и прижала ее к груди почти с нежностью.        «Совсем тронулась умом. Уже с папками обнимается», – с внутренней, истерической иронией подумала Алекс, чувствуя, как паника сжимает горло. «Но как, как мне ее забрать, если она не выпускает ее из рук?»       – Но если внутри сидят культисты… значит, просто так туда не войти, – попыталась она мыслить логически, чтобы заглушить страх.       – Верно подметила, – Донован довольно кивнула, как учительница, похвалившая сметливую ученицу. – Поэтому для начала очистим площадку. От них и от… мусора.       – Каким образом? Культистов можно… перебить. Но отродий… их тут сотни! – Алекс махнула рукой в сторону клубящихся в дыму темных силуэтов с горящими точками глаз.       – Просто смотри, – таинственно и высокомерно хмыкнула профессор.       И тогда из-за массивных, почерневших дверей церкви показалась фигура. Она медленно шла сквозь завесу дыма от горящих крестов. Сначала это была лишь тень, но по мере приближения обретала черты. Это был мужчина в истлевшем, когда-то черном одеянии священника. Его лицо, покрытое грязью и струпьями, было искажено не болью, а экстазом. За ним, словно призраки, материализовались другие – десятки людей в лохмотьях, с горящими фанатичным огнем глазами. Воздух вокруг сгустился, наполнившись шёпотом, скрежетом и запахом безумия.       Страх, острый и леденящий, начал парализовать Алекс. Сцена стала сюрреалистичной, неподвластной логике. Она оглянулась – кроме Донован, нескольких ее личных охранников и солдат у фуры, рядом никого не было. Густой туман и дым скрывали остальной лагерь.       – А где генерал? – ее голос прозвучал слишком громко в звенящей тишине. – Где отряд?       – Заняты, – отрезала Донован, не глядя на нее. Краткость ответа была хуже любой угрозы.       Когда Алекс повернулась обратно, пастор уже стоял в нескольких шагах. Это был Агапе, но он был неузнаваем. Его когда-то проницательные глаза теперь были мутными, полыми, но в глубине их плясали искры того самого «шепота». Он улыбался, и эта улыбка была шире, чем должно позволять человеческое лицо.       – Дальше зайдут лишь те, кому даровано было услышать Шепот и принять его Истину, – его голос был хриплым, раздвоенным, будто говорили двое. – Кто глух – ляжет под его поступь силой.       – Шепот… Баала? – с леденящей догадкой спросила Алекс.       – Того, Кто нас сотворил, – прошипел Агапе, и его улыбка стала еще шире, обнажив почерневшие десны.       – Но Шепфа мертв, – нахмурилась Алекс, пытаясь вернуть реальность в это безумие.       Донован молчала, наблюдая, как заученный эксперимент идет по плану. Ее лицо было каменным.       – Создатель. Наш Праотец, – Агапе воздел руки, и его пальцы, похожие на когти, содрогались. – Мы – продолжение Его, бесчисленные дети. А вы… вы – души, обманутые, забывшие свой дом.       Его глаза закатились, открыв желтые, в кровавых прожилках белки.       – Мы ждем и готовимся, когда посетит нас! – его крик, внезапный и пронзительный, заставил вздрогнуть даже солдат.       – Хватит нести ересь, – холодно, с презрением отрезала Донован. – Кто же знал, что твой разум сгниет за считанные недели.       – Взгляните! – Агапе указал дрожащей рукой на церковь, вокруг которой кружили, но не решались напасть, темные фигуры отродий. – Они нас не трогают! Мы помечены! Разве это не есть высшее доказательство благоволения Господа?!       – Меня посетил ангел, – вдруг заговорил он, перейдя на сокровенный, пугающий шепот. – Белокурый. С пепельными локонами и усталыми, всевидящими очами. Он открыл мне Правду. Дал Знание.       – Мне наплевать, – Донован сделала шаг вперед. – У нас был уговор, Агапе.       – И ты его выполнила, – пастор перевел безумный, ликующий взгляд на Алекс. – Ты привела ее. Я помогу Богу. Избавлю мир от… греха.       – Что прости? – Алекс почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она посмотрела на Донован, но та лишь встретила ее взгляд и, кивнув в сторону культистов, ровно произнесла:       – Ага. Как и договаривались.       Жилистые, грязные руки Агапе вцепились в руку Алекс с силой, неожиданной для его тщедушного тела. Боль пронзила запястье. – Идем, дитя заблудшее. К алтарю.       Культисты расступились, образовав жуткий коридор, ведущий прямо к пылающим дверям церкви. Чем ближе они подходили, тем сильнее давила атмосфера безумия: воздух звенел от невнятного шепота, а красный свет из окон церкви лился, как кровь.        «Зря я тебе в тот раз не врезала, старый хрыч», – пронеслось в голове у Алекс, пока она, стиснув зубы, позволяла тащить себя, оценивая ситуацию. Сопротивляться сейчас, в центре этого безумного круга, означало смерть.       – Стоило тогда воткнуть в твои глаза твой же крест, – рыкнула она, но Агапе лишь засмеялся – сухим, трескучим смехом.       – Бог вознаградит меня. Он будет так рад! – его глаза текли кровью, смешиваясь со слезами экстаза.       – Умом тронулся, святоша?! – крикнула Алекс, но он уже не слышал.        Его сознание было где-то там, в багровом тумане. Алекс поняла – счет пошел на секунды. Она увидела, как фигуры солдат Донован окончательно растворились в дыму позади. Мир сузился до стены обрыва, жуткого частокола с трупами и красного глаза церкви. Ветер, дувший из глубины разлома, завывал, как голодный зверь, срывая с крестов пепел и кружа его в адском хороводе. Вонь горелой плоти стояла в горле комом.       – Пусти! – она попыталась вырваться, но его пальцы, словно стальные тиски, лишь впились глубже.        Он волок ее к самому краю обрыва, где земля была рыхлой и осыпалась в бездну. Заметив краем глаза культистов, Уолтер увидела, что их глаза теперь горели не фанатичным огнем, а тем самым зловещим красным светом, что и у отродий. Дым действовал и на них. Внезапно Агапе с силой толкнул ее в спину. Алекс потеряла равновесие, упала и, кувыркаясь, покатилась к самому краю. Остановилась в сантиметре от пропасти, чувствуя, как земля под локтем осыпается в ничто.        «Черт… Они все сошли с ума! Думай, Уолтер, думай!»       – Тебе нужны жертвы?! – закричала она, поднимаясь на колени и указывая на кресты. – Разве мало этих?!       – Нынешняя жертва… будет зрелищнее, – прошептал он, и струйка крови потекла из его уха.       За ее спиной, из клубов багрового дыма, раздались тяжелые, влажные хлопки огромных крыльев. К ним, объятое мраком, приближалось нечто большое. Алекс, шатаясь, встала, пытаясь разглядеть тварь в кромешной тьме, но видел только два пылающих угля, приближающихся к ней.       – Прими эту жертву, Отче! – взревел Агапе.       В последний момент, когда отродье уже заносило коготь, Алекс поймала его взгляд. Не просто точку ярости, а что-то… знакомое. Искаженное, извращенное, но… Внутри все сжалось в ледяной ком.       – Лейн… – вырвался у нее безнадежный шепот. – Неужели это конец?       Но тварь вдруг замерла. Ее крылья нервно забили по воздуху, поднимая вихри пепла. Она отпрянула, издав странный, скрежещущий звук.       – Нет… Что происходит? – голос Агапе полон недоумения и нарождающегося ужаса. – Почему… она не нападает?! Алекс, не отрывая взгляда от горящих глаз твари, медленно поднялась во весь рост. Внутри бушевала буря: отчаяние, ярость, горькое понимание. Она выпрямилась.       – Нашел кого спрашивать! – бросила она ему с ледяной яростью.       Отродье, словно получив невидимую команду, взмыло вверх, а затем с ревом обрушилось не на нее, а на пастора. Мощная лапа пригвоздила Агапе к земле, когти вошли в плечо с противным хрустом. Послышался душераздирающий крик, который быстро превратился в хрип.       Алекс стояла и смотрела, ошеломленная. Культисты в дыму зашевелились, зароптали. Их уверенность рухнула в один миг. Увидев, как их «богоизбранного» рвет на части, они дрогнули. Один бросился бежать. Затем еще двое. И вот уже вся серая толпа, в панике, ринулась прочь, растворяясь в лабиринте разлома. Звуки борьбы позади наполнились чавканьем, хрустом и жутким бульканьем.       Алекс подошла ближе. Не из жестокости, а из холодного, безжалостного любопытства. Агапе лежал, истекая кровью, его живот был распорот. Девушка посмотрела на его искаженное болью лицо, и на ее губах появилась улыбка. Не радостная, а горькая, торжествующая и страшная.        «Нечего было втягивать в свои игры меня и мою сестру, старый фанатик», – подумала она, и в голове зазвучал хриплый, внутренний смех.       Эйфория от того, что она жива, и от падения того, кто хотел ее смерти, на секунду отшибла страх. Она наступила на его бесформенную, раздробленную руку. Хруст костей смешался с его предсмертным хрипом. Она наклонилась.       – Гори в агонии, ублюдок, – прошептала она так тихо, что это услышали только он да ветер. – Ты это заслужил.       Ответом было лишь бульканье крови в разорванном горле. Повернувшись спиной к этому месиву, Алекс бросилась назад, к свету, к тому месту, где осталась Донован. Пробираясь сквозь дым, она увидела небо – грязно-серый просвет в каменном своде разлома. И в этом просвете, смотрящую на нее сверху вниз, как с балкона, Донован. Их взгляды встретились. Профессор увидела, что Алекс жива, цела и одна. Ее лицо исказила гримаса ярости и разочарования. Она резко развернулась.       И в этот миг все окончательно погрузилось в ад. Из разлома, одна за другой, с ревом стали вырываться твари. Они, словно выпущенный рой, набросились на позиции солдат Донован, которые как раз начали было выдвигаться. Грохот выстрелов смешался с криками, рыками и звуками рвущейся плоти. Алекс прижалась к холодной каменной стене разлома, пытаясь стать невидимой. Какой-то одержимый культист, с горящими красным глазами, бросился на нее с обломком трубы, но из дыма появился Ван. Один выстрел в голову – и культист рухнул. Солдат даже не взглянул на Алекс, убегая дальше в гущу боя. Используя хаос как прикрытие, Алекс проползла к подножию склона и, цепляясь за камни, выбралась наверх, на ту самую площадку, где они стояли с Донован. Картина была апокалиптической. Отродья раздирали солдат, культисты, теперь уже явно одержимые, добивали раненых, таща их тела к кострам у церкви. Дисциплина войск Донован рассыпалась. Видя немыслимого противника и предательство собственного командира, который привел их в эту ловушку, солдаты в панике отступали, давя друг друга.       И тут Алекс увидела ее. Донован, забыв на секунду о хаосе, подбежала к каталке с Авелем. Она лихорадочно пыталась отстегнуть ремни, чтобы ввезти его в разлом самой. Папка с «Сибирью» валялась на снегу у ее ног.       «Донован отвлеклась. Мой шанс!» – мысль пронзила сознание, острая и ясная. Адреналин ударил в голову, проясняя все. Она действовала на чистом, холодном инстинкте. Достав из-за голенища нож и ту самую ампулу с черной жижей, которую стащила из лаборатории Анны, она метнулась к одному из раненых солдат, отползавшему от бойни с окровавленным плечом. Не дав ему опомниться, она резко ткнула его ножом в незащищенный бок, не смертельно, но больно.       Одновременно разбила ампулу о его бронежилет. Черная, маслянистая жидкость брызнула на рану, смешавшись с кровью. Заражение пошло мгновенно. Кожа вокруг раны почернела, побежали синие прожилки. Солдат закричал, но крик быстро перешел в животный рык. Алекс отпрыгнула, посмотрела ему в помутневшие глаза и прошептала:        – Нападай. На нее.       Новоиспеченный зараженный, забыв о боли, рванулся вперед. Он пронесся мимо других отступающих солдат, сбивая их с ног, и всей своей массой обрушился на Донован, сбив ее с ног. Папка улетела в сторону. Алекс была уже там. Она подбежала к каталке, смахнула с матраса Авеля валявшиеся там бумаги и сунула папку под самый низ, в складки грязной простыни. Затем наклонилась к ошеломленной, пытающейся оттолкнуть зараженного профессорше.             Ловким движением вытащила из кармана ее брюк рацию. Донован повернула к ней голову. В ее глазах, полных боли и ярости, не было страха, лишь ледяное, всепонимающее презрение. Из разбитой губы текла кровь.       – Я знала… что с тобой что-то не так, – прошипела она. Алекс встретила ее взгляд. В ее собственных глазах не осталось ни страха, ни неуверенности. Только холодная, безжалостная решимость.       – Возьмите с полки пирожок, профессор, – тихо и четко произнесла она. – Какая же вы догадливая.       Она отвернулась, сделав пару шагов в сторону от схватки, и подняла рацию ко рту. Нажала кнопку. Ее голос, на удивление ровный и командный, прозвучал в эфире, перекрывая грохот боя:       – Всем отрядам у разлома! Не отступать к улице, ведущей к главной больнице! На первом повороте засада! Несколько крупных отродий! Держите позиции или отходите на северо-восток!       Она бросила рацию в снег. Ложная команда посеет еще больше хаоса и даст ей время. Схватив ручки каталки, она с силой толкнула ее вперед, направив не в сторону паники и выстрелов, а в сторону темного проема одного из полуразрушенных зданий на краю площадки — того самого, что она запомнила еще с ночного наблюдения. В ее груди, вместо страха, теперь билось лишь одно: ярость, торжество и абсолютная, бесповоротная решимость идти до конца. Папка была у нее. Авель — с ней. Игра изменилась. Теперь она вела свою партию.       Стоило выехать за ограждения базы, вырвавшись из кольца хаотичного боя, как из-за груды обломков к Алекс буквально выпрыгнул Ян. Его лицо, обычно такое спокойное и сосредоточенное, было искажено тревогой и решимостью. Он не стал спрашивать, не стал выяснять – его глаза, мгновенно оценив ситуацию, увидели главное: девушка, катящая каталки с бессмертным, вырвалась из ада. Без единого слова, лишь кивнув, он ухватился за противоположный край койки, и вместе они, почти бегом, вкатили тяжелую конструкцию в темную, спасительную подворотню ближайшего полуразрушенного дома. Тень отделилась от крыши и мягко опустилась рядом, не поднимая пыли. Каин. Он стоял, уже готовый к бою, его крылья были слегка расправлены, а взгляд сканировал улицу позади них, острый и неумолимый. В его появлении не было ничего сверхъестественного – лишь абсолютная, готовая в любую секунду обрушиться на врага, уверенность.       И почти сразу же, тяжело дыша, за ними в подворотню вбежали генерал и Грек. На лицах обоих читалось одинаковое напряжение – смесь адреналина, гнева и горького облегчения, что хоть кто-то из своих цел. Чуть позже, бесшумно, как призрак, к ним присоединился Ноа, его обычно ироничное лицо сейчас было серьезным, а глаза быстро считали присутствующих.       Тесное пространство подворотни мгновенно наполнилось теплом дыхания, запахом пороха, крови и холодного страха. Воздух вибрировал от отдаленных взрывов и выстрелов.       – Боялся, что я один сошел с ума и пошел в эту дыру! – выпалил Ноа, нервно проводя рукой по лицу, смахивая смесь пота и пепла. Его голос дрожал не от страха, а от нахлынувшего после страшного напряжения облегчения – он нашел своих.       – А где остальные? Анхея, Пилеон? – спросил Грек, оглядывая маленькую, собравшуюся в темноте группу. Его аналитический ум уже работал, складывая картину, и она не радовала.       – Им нужна сыворотка, – тихо, с понимающей горечью проговорил Ноа, прислонившись к стене. – Они не уйдут далеко от Донован, пока та держит ключ к их выживанию.       В наступившей тяжелой паузе генерал Дмитрий, сжимая и разжимая кулаки, как бы пытаясь сдержать ярость и беспомощность, резко спросил:       – Где Анна? Кто-нибудь ее видел?       Его голос, обычно такой властный, сейчас звучал почти с мольбой. Анна была не просто медиком отряда. Для многих, и для него в том числе, она была тихой, но непоколебимой опорой, островком спокойствия и человечности в этом хаосе.       Каин, все это время молча наблюдавший за улицей через груду кирпичей, вдруг замер. Его спина напряглась. Он медленно повернул голову, и тень, скользнула по его лицу, была страшнее любой ярости. Его взгляд, встретившись с взглядом Алекс, был полон тяжелого предчувствия.       – Боюсь… у нее другие планы, – произнес он тихо, и эти слова повисли в воздухе ледяными гирями.       Не понимая, остальные, затаив дыхание, осторожно подошли к груде обломков, закрывавшей вход, и выглянули наружу.       Картина, открывшаяся им на площадке у разлома, была жестокой и ясной. Среди дыма, хаоса отступающих солдат и ревущих отродий, стояла Анна. Не бежала, не искала укрытия. Она стояла на коленях в красном от крови снегу, крепко обхватив плечи профессор Донован. Та, бледная как смерть, с окровавленным боком, судорожно хваталась за руку девушки, пытаясь подняться. Ее надменная маска треснула, оставив на лице лишь гримасу боли и животной воли к выживанию. И Анна… помогала ей. С сосредоточенным, почти профессиональным усердием она тащила раненую женщину прочь от самого пекла, в сторону уцелевших тыловых машин.       Из клубов дыма, отбиваясь от нападений, к ним прорвались Пилеон и Анхея. Демон метнул взгляд в сторону их укрытия – быстрый, узнающий, полный немой боли и понимания, – а затем помог Анне поднять Донован, создав живой щит вокруг них.       И в этот миг Анна подняла голову. Не в сторону боя, не на небо. Ее взгляд, чистый, острый и невероятно печальный, нашел в полутьме подворотни глаза Алекс. Он длился всего мгновение. В нем не было упрека, не было страха. Было страшное, окончательное решение. И тихое, безмолвное прощание. Потом она отвела глаза, снова уставившись в лицо Донован, и, собрав все силы, поволокла ее прочь, в сторону, противоположную от них, растворяясь в дыму вместе с Пилеоном и Анхеей.       Вспомнился утренний разговор в фуре. Тихое «Я возьму у тебя немного крови». Шепот о том, что кровь Алекс – лекарство. И мучительный, невысказанный выбор, который тогда висел в воздухе. «Если подам знак, ты пойдешь со мной?» Теперь ответ был ясен как никогда. Алекс медленно отодвинулась от проема. В ее груди что-то острое и тяжелое оборвалось и упало в ледяную пустоту. Она закрыла глаза на секунду, сглотнув ком, вставший в горле. Когда она открыла их, чтобы посмотреть на своих – на Яна, Грека, Ноа, на суровое лицо Дмитрия, на напряженный профиль Каина – в них уже не было места сомнениям, лишь горькая, выжженная ясность.       – Анна… решила остаться, – прозвучало тихо, но так, что каждое слово отдалось эхом в тесном пространстве. Она поджала губы, пытаясь сдержать дрожь, которая пыталась пробраться в ее голос. – Она сделала свой выбор. И… я думаю, она знает, что делает. Даже если мы этого не понимаем.       Тишина, наступившая после этих слов, была гуще дыма и громче взрывов. В ней звучал звон разорванной дружбы, горечь предательства обстоятельств и тяжелое осознание того, что с этого момента их пусть окончательно разошелся. Они остались по одну сторону пропасти. Анна, Пилеон, Анхея и их заложник-спаситель Донован – по другую. И мостов между этими берегами, кажется, больше не было.