Глава 11

      “Треснувшая луна висела в черном, беззвездном небе, как огромный, слепящий кровавый глаз. Ее алый свет не освещал, а заливал мир густой, неестественной краской, от которой в жилах стыла кровь. Казалось, сам воздух пропитался этим мертвенным багрянцем, он давил на веки, лез в легкие, вызывая тошнотворное головокружение.       Для Алекс этот свет был не просто зрелищем — он был физической болью. Он взывал к чему-то темному и дремлющему в самой глубине ее крови. В висках стучало, в ушах поднялось невыносимое, адское шипение — не звук, а вибрация, сотрясающая кости. Оно напоминало бормотание безумного священника в тесной, душной келье, песнь, обращенную не к свету, а к чему-то древнему и ненасытному. Каждая мысленная фраза этого бормотания впивалась в сознание, как ржавый гвоздь, выцарапывая религиозные тексты, превращенные в кощунственные заклинания. Эта речь терзала ее изнутри, скребла по нервам, вызывая желание закричать, лишь бы заглушить этот шепот.       И сквозь этот шум пробивался Голос. Четкий, проникновенный, лишенный источника. Он звучал не в ушах, а прямо в черепе, обволакивая сознание сладким, ядовитым ядом.       – Ненависть – сильное чувство. Самое чистое. Оно сжигает все на своем пути. Ты же хочешь их лишить всего? Заставить прочувствовать каждую крупицу того ужаса, что поселился в тебе? — Голос звучал как искушение, как логичное продолжение ее самых мрачных мыслей.       Алекс стиснула зубы до боли. Казалось, еще немного — и они треснут. Она сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в заживающую ладонь, и через боль попыталась найти опору в реальности.       – Я сама решу, что мне делать, — прошипела она в пустоту, своему невидимому мучителю. Голос вышел хриплым, полным вызова, но и бессилия.       – Ну, конечно… Все сама. Всегда одна, — в тоне Голоса зазвенела язвительная, почти отеческая ирония.        Он играл с ней, как кошка с мышью. И затем, внезапно сменив шёпот на пронзительный, властный приказ, который отозвался эхом в каждой клетке ее тела, оглушил, ослепил:       – ЛЕЙН ЖДЕТ ТЕБЯ… ПРИДИ!       Последнее слово прозвучало не как просьба, а как абсолютная команда, разрывная граната, взорвавшаяся в тишине ее разума. От него сдавило грудь, подкосились ноги. Это был зов, против которого не было защиты, потому что он исходил не извне, а из самой ее сущности, из той самой крови, что кипела теперь в жилах под светом проклятой луны.”       Ледяной удар воздуха шлепнул по лицу, резкий и отрезвляющий, как пощечина. Тот назойливый, ядовитый шепот в голове наконец стих, отступил, словно испугавшись этой простой, грубой физичности. Алекс открыла глаза. Поверхность воды в жестяном тазике, что кто-то заботливо оставил на тумбе, задрожала мелкой рябью от ее дыхания. В темной жидкости на нее смотрело бледное, измученное отражение с запавшими глазами и тенью чужого кошмара в глубине зрачков.       Глубоко, с усилием вдохнув, она наклонилась и окунула лицо в ледяную воду почти целиком, до самых ушей. Холод обжег кожу, сжал виски железными тисками, вытесняя последние клочья навязчивых видений. Так она застыла на несколько секунд, не дыша, пытаясь заморозить тлеющий внутри хаос. Потом резко выпрямилась, с шумом выдыхая облако пара, и схватила грубое полотенце. Вытирая лицо, она чувствовала, как кожа горит и немеет одновременно.       “Снова этот голос. Неужели разлом действует на меня даже отсюда? Как инфекция?” — мысль пронзила сознание острой, беспокойной иглой.       Пропажа Анны взвинтила всех до предела. Воздух в усадьбе был натянут, как струна, готовый лопнуть от любого звука. А тут еще и Алекс слегла, измученная навязчивыми, чужими мыслями, которые терзали ее изнутри, словно стая голодных крыс. Каин, не сказав ни слова, просто взял ее на руки и перенес в отдельную, полутемную комнату, подальше от тревожных взглядов и шепотов отряда. Эта молчаливая забота тепло разлилась по ее израненной душе, нежданной и оттого еще более ценной.       “Никогда бы не подумала… что в нем может быть такая… нежность”, — пронеслось в голове, и она вспомнила мимолетное прикосновение его холодных, удивительно мягких губ ко лбу. Жест был ненавязчивым, легким, слишком ласковым для того, чьей второй натурой всегда была сталь и колючая насмешка.       Теперь же, оставшись одна, она ощущала не заботу, а гнетущую, зловещую тишину, осевшую на усадьбу, как пыль. Она была густой, почти осязаемой.       – Здесь подозрительно тихо, — прошептала Алекс, и ее собственный голос показался ей инородным, громким.       Скрип старых, рассохшихся петель разрезал тишину ножом. Сквозняк, гуляющий по дому, приоткрыл незапертую дверь в коридор. За темной щелью виднелась только глубокая, непроглядная тьма.       – Эй… кто-нибудь есть? — ее зов утонул в пустоте, не получив даже эха.       Взяв себя в руки, она вышла. В коридоре было пусто и холодно. Только из гостиной лился неровный, трепещущий свет догорающих поминальных свечей — два одиноких желтых глаза во тьме. В полумраке приходилось двигаться на ощупь, ладонью скользя по шершавым, холодным обоям. Тишина давила на барабанные перепонки, заставляя сердце биться чаще, нервически, мелко.       – Куда все подевались? — уже почти панически прошептала Алекс, заходя в гостиную.       Перед ней, как гигантский гроб, стоял дубовый обеденный стол. Лучи ущербного солнечного света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях, скользили по ножкам стула, по краю камина, выхватывая из мрака знакомые и внезапно чужие предметы. И вдруг — резкий, металлический лязг за спиной. На этот раз он был не порождением больного воображения.       Звук был физически реальным, леденящим душу.       Алекс резко обернулась, сердце ударившись о ребра.       В углу, на кровати под заколоченным окном, сидел Авель. Его фигура сливалась с тенями, и только бледное лицо и светлые, тусклые волосы выделялись в темноте.       – Ты чего застыла, как памятник? — спросил он, и его голос, обычно такой безэмоциональный, сейчас звучал устало.       Только теперь она разглядела: к железному изголовью кровати был прикован его запястье массивным наручником. Стоило ангелу чуть двинуться, как цепь издавала тот самый тяжелый, удручающий лязг.       – Ты… это звук цепи? — выдохнула Алекс, чувствуя, как слабость отступает, сменяясь странным облегчением. — Им и пугал?       – Прошлое тревожит? — уточнил Авель, пристально глядя на нее. Его глаза в темноте казались почти серебристыми, лишенными тепла.       – Прошлое? Ты что-то вспомнил? Обо мне? — Алекс насторожилась, сделав шаг вперед.       – Не совсем. Скорее, это не твои воспоминания. Сестры. — Он откинул голову на спинку кровати, и цепь снова звякнула. — Такое чувство, будто вы связаны… как мы с Каином. Только иначе.       Он говорил серьезно, без тени обычного сарказма. Привыкшие к темноте глаза Алекс выхватывали его черты: хмурый, сосредоточенный лоб, растрепанные волосы, собранные в небрежный пучок, цепкий, изучающий взгляд, в котором читалось нечто большее, чем простое любопытство.       – О чем ты? — голос ее дрогнул. Она сделала еще шаг, желая лучше разглядеть его лицо.       – От попыток разобраться в этой… мешанине из обрывков, голова раскалывается, — он хмыкнул, но в звуке не было веселья.       – Настолько, что никак не перетерпеть? — выгнула бровь Алекс, инстинктивно скрещивая руки на груди в защитном жесте.       – Было бы ради чего, — закатил глаза Авель, но жест получился каким-то механическим, лишенным убедительности.       – Сам же постоянно лезешь с разговорами к Каину, — парировала Алекс, и в ее голосе зазвучало раздражение. — Потому что знаешь, как отвратительно не помнить куски собственной жизни. Как будто тебя обокрали.       Грохот сорвавшейся с крыши снежной шапки заставил ее вздрогнуть и отпрыгнуть. Она оглянулась на окно, и снова, с новой силой, накатила волна тревоги.       – Где все? — спросила она, возвращаясь к главному. — Где отряд?       – Странная старуха ушла наверх, ворча что-то под нос, — ответил Авель, потягивая цепь. — Твои люди отправились искать ту девушку, Анну. С тобой остался парень в очках… Ноа, кажется. Он спустился в подвал минут десять назад. За дровами, что ли.       “Ноа? В подвал? Добровольно?” — мысль казалась невероятной. “Решил осмотреть поместье? Или… найти что-то?” А следом — более тревожная: “Надеюсь, остальные целы. У многих раны едва затянулись…”       На столе, среди крошек и пустых кружек, внезапно затрещала рация. Сквозь шипение и помехи пробился сдавленный, но властный голос Дмитрия:       – …Каин нашел следы! Лыжни и упряжки, у старой железной дороги, с противоположной стороны, ближе к разлому. Возвращаемся, забираем вас и двигаемся сразу. Ноа, успеешь собрать вещи? Готовь снегоходы.       Алекс рванулась к столу, схватила рацию, нажала кнопку, чувствуя, как пальцы дрожат от волнения.       – Генерал, мы соберем все необходимое, — ее голос прозвучал увереннее, чем она чувствовала себя.       – Алекс, — в голосе Дмитрия мелькнуло явное облегчение. — Рад, что ты на ногах. Ждите. Конец связи.       Рация умолкла, оставив после себя еще более звонкую тишину. Алекс опустила прибор на стол, тяжело выдохнув. С самого прибытия в Ротков ее не покидало смутное, давящее чувство — не то зов, не то шепот, манящий и угрожающий одновременно. Порой ей казалось, что она не принадлежит себе, что ее ведут по чужой воле, как марионетку. И она была почти уверена: это говорит Баал. Доносится до нее через ту самую, болезненную связь с Лейн, как эхо из глубин ада.       Лязг цепи за спиной заставил ее обернуться. Авель смотрел на нее не отрываясь, его пронзительный взгляд казался видящим насквозь. В нем читалось не просто понимание — что-то вроде мрачного родства.       – Ты ведь чувствуешь свою сестру, да? Хотя она пропала, — спросил он прямо, без предисловий.       – Тебе-то какая разница? — буркнула Алекс, отводя глаза.       – Ты ненавидишь меня, потому что связана с Каином, а его чувства… они передаются и тебе. Эхо, — он пожал плечами, и цепь звякнула.       – Ты мне морали теперь читать собрался? — фыркнула она, но в ее тоне не было прежней злобы, только усталое раздражение.       – Нет, — он покачал головой. — Но у меня… такое ощущение, что связь была не с тобой изначально. А с ней. С твоей сестрой. Ведь все эти годы он был рядом с ней.       Алекс закрыла глаза на мгновение, снова чувствуя тот ледяной ожог чужих воспоминаний.       – Слушай, — устало начала она. — Я знаю, что было. Это отец лжи запудрил всем мозги, заставив думать, что это Каин ее мучил. Я видела это… ее глазами. После того как она снова исчезла. Всю эту боль. Каждую мысль. Его голос. — Голос ее сорвался. — Мне невыносимо знать, что он снова держит ее там. И что сейчас он… говорит через нее. Со мной.       – Ты и его слышишь? — в голосе Авеля впервые прозвучало неподдельное удивление, даже интерес.       – В последнее время — постоянно, — призналась она, опускаясь на стул и запуская дрожащие пальцы в волосы. — Ты называл его «отцом лжи». Уверен, что не ошибся?       – Связь Каина с этим существом оставила во мне… самое яркое пятно. Это была чистая, концентрированная ненависть. Накапливалась веками, — его слова звучали тихо, но с пугающей убежденностью.       – Каин свободен от этой связи, — резко сказала Алекс, поднимая на него взгляд.       – Да. Я слышал ваш разговор тогда, — кивнул Авель. Его выражение лица смягчилось, стало почти… человеческим. — Это… произвело впечатление. Когда ты решилась на такой шаг. Пожертвовать собой.       – Выбора не было, — выдохнула она, и в голосе зазвучала знакомая смесь обреченности и упрямой надежды. — Только он мог помочь найти ее. Он был единственным, кто знал дорогу. Но я и сама не была уверена, что ритуал сработает. Это были лишь теории из книг. Я тогда еще не знала про… свойства своей крови. Очистить патоген — ладно, могу как-то принять. Но разорвать печать, связывающую его с самим дьяволом? — Она бессильно развела руками. — Я думала, кровь твари во мне мутировала, создала некое «ядро», дающее силу. Но если во мне нет патогена… то как? Каким чудом?       Авель слушал, не сводя с нее пристального взгляда, словно пытаясь разгадать сложнейшую головоломку. Он склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то вроде мрачного научного интереса.       – Ты и вправду уникальный экземпляр, — протянул он наконец. — Но я могу предположить… Опыты над тобой, вероятно, не закончились с рождением. Если вы с сестрой — дети из пробирки, то с вами могли делать все, что угодно. Ты не можешь быть уверена, что тебя не усыпляли, не вводили что-то… как делали со мной.       Слова его обрушились на Алекс, как удар под дых. Ледяная волна пронеслась по спине, оставив за собой след из мурашек и внезапного, животного страха. Он был прав. Ее прошлое было дырой, черным ящиком. И в этой темноте могло скрываться что угодно.       – Как я сразу не догадалась об этом, – прошептала Алекс, и в ее голосе звучала не досада, а тихий, леденящий ужас от собственной слепоты. Он оседал тяжелым камнем на дне желудка.       – Возможно, твой мозг просто отказывался думать о таком, – ответил Авель, и его голос, обычно плоский, сейчас звучал с неожиданной, горькой проницательностью. – Защитный механизм. Но мне, над кем проводили опыты и буквально выдернули из небытия, догадаться проще. Я узнаю почерк.       Ангел посмотрел на девушку, и в его блеклых, серебристых глазах мелькнуло что-то редкое – едва уловимое, сухое сочувствие, словно он видел в ней отражение собственного искалеченного прошлого. Затем он снова опустил голову, погрузившись в тяжелое, личное молчание, прерванное лишь мягким звоном цепи.       Алекс прикрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями. Но стоило векам сомкнуться, как ее вырвало из реальности. Перед ней, яркое до боли, предстало кроваво-красное помещение, похожее на внутренности гигантского зверя. Оно было окутано, пронизано ржавыми цепями, которые свисали со стен, лежали на полу, змеились в воздухе. И в центре этого железного хаоса, пригвожденная к трону из сплетенных оков, была Лейн.       Она была обмотана цепями с ног до головы. Тяжелые звенья впивались в кожу, оставляли багровые рубцы и синяки цвета гнилого вина. Ее вид был изможденным до предела: на лице, под опухшими, почти сомкнувшимися веками, выделялись влажные, слипшиеся ресницы, почерневшие от слез и пота. Губы, распухшие от укусов и измазанные подсохшей алой краской, казались чужеродным, болезненным цветком на фоне впалых, тронутых синевой щек. девушка висела в паутине цепей, босые ноги едва касались воды — мелкой, стоячей лужи, в которой теперь расходились нервные круги от ее дрожи. Кончики пальцев ног лишь касались поверхности, и от этого легкого касания вода вздрагивала, как живая.       – Лейн… – имя сорвалось с губ Алекс стоном, полным такой острой, разрывающей сердце боли, что она физически согнулась, схватившись за грудь. – Он продолжает… издеваться над ней, – прошептала она уже в реальности, открывая глаза, в которых стояли непролитые, жгучие слезы. Ее ладони сжались в кулаки так сильно, что короткие ногти впились в заживающие порезы, и слабая, знакомая боль пронзила руки.       “Посылает ли он мне правду? Или это ловушка? Обман, чтобы заманить в темницу, как муху в паутину?” — мысли метались, как пойманные птицы.        “А может, он хочет, чтобы я возненавидела весь мир? Чтобы я, сломленная, сама приползла к нему и стала слугой? Добровольно принесла ему то копье…” От этой мысли по спине побежали ледяные мурашки.       “Отец лжи… Он на этом стоит. Запутает, исказит, сломает. Я не могу быть уверена даже в том, что она все еще там… Что это не мираж, нарисованный моим же страхом.”       Внезапный скрип тяжелой двери подвала, похожий на стон земли, заставил ее вздрогнуть. Из черного провала по ступеням поднялся Ноа, держа в руке огарок свечи, пламя которой яростно металось от сквозняка.       – У вас тут тайное собрание? Чего в темноте-то сидите? — спросил он, поправляя сползшие на кончик носа очки. Его голос, привычно саркастичный, сейчас звучал устало, но бодро.       Позвенев бутылками с настойкой, которые он зажал под мышкой, Ноа ловко развел в камине почти погасшие угли, подбросил щепок. Через мгновение теплое, живое пламя заплясало в очаге, отбрасывая на стены длинные, успокаивающие тени. Свет заполнил комнату, оттеснив мрак в углы, и мир на мгновение снова стал знакомым и прочным. Закончив, Ноа повернулся к Алекс, и его лицо стало серьезным.       – Ты как? — спросил он, присаживаясь на стул рядом. — Выглядишь… еще хуже, чем ночью. Словно саму смерть в глаза видел, — в его голосе, сквозь привычную шероховатость, явственно проступили нотки искреннего беспокойства.       – Все нормально, — тихо, почти беззвучно, ответила Алекс, опуская голову. Волосы упали ей на лицо, скрывая выражение. — Генерал… по рации сказал, что нашли следы упряжки у старой железной дороги, — она подняла на него взгляд, и в ее глазах была усталая решимость, смешанная с тревогой.       – Ага, — кивнул Ноа. — И в подвале они тоже были. Ян его прошел насквозь — там пусто. Анна и та женщина, Юлианна, ушли через потайной выход в подвале, потому их и не слышно. Следов вокруг поместья почти не осталось — ночная метель все замела, будто и не было никого.       Загнанный, потерянный вид Алекс явно тревожил его. Словно сжалившись, он понизил голос до почти доверительного шепота:       – Слушай, другие, может, тебе такого не скажут… но мы не ждем от тебя или от той книги чуда на блюдечке. Слишком много темных пятен, чтобы надеяться на легкий выход. Каждый здесь борется за свое будущее. И, конечно, за Лейн, — его слова дышали не ложным оптимизмом, а трезвой, тяжелой надеждой, и в этом была своя сила. Он не сваливал всю неподъемную ношу на ее хрупкие плечи. – Вы с Донован, конечно, эгоисты высшей лиги, но тебе… хочется верить. Ты хотя бы прошла с нами этот адский путь. — На его губах на миг мелькнула еле заметная, усталая улыбка. – Так что делай то, что должна. А мы… будем прикрывать тебе спину и действовать по обстановке. Никто одного плана не держит.       – Спасибо… за эти слова, Ноа, — Алекс с трудом улыбнулась в ответ, и это было похоже на луч солнца, пробившийся сквозь грозовую тучу. — В тебе, оказывается, есть что-то, кроме вечного язвительного комментария. Когда остальные вернутся, выдвигаемся к дороге, а потом — к разлому. Нас просили собрать вещи, — добавила она, уже более собранно.       – Хорошо, — коротко кивнул Ноа, поднимаясь. Его тень заколыхалась на стене.       – Вам не обязательно держать меня в этих игрушках, — снова, после долгого молчания, раздался голос Авеля. Он звучал ровно, но с подтекстом. – Пользы от этого ноль, а я бы мог помочь.       – Ну так порви их сам, богатырь, — не оборачиваясь, бросил Ноа, закатив глаза. В его тоне снова зазвучал привычный, защитный сарказм.       Авель просверлил его спину недовольным, колючим взглядом, но солдат лишь пожалел плечами, демонстративно игнорируя его.       – Ты только в себя пришла, — обратился Ноа к Алекс. – Я соберу все нужное. Сиди у рации, если что — кричи.       – Нет, не хочу… оставаться здесь наедине с мыслями, — мотнула головой Алекс, резко вставая. От резкого движения в висках застучало. – От них голова снова раскалываться начнет. Лучше помогу.       – Как скажешь, — согласился Ноа, кивая к выходу из гостиной.       И в этот миг, разорвав напряженную тишину, с оглушительным, дребезжащим грохотом распахнулась массивная дубовая входная дверь. В проеме, окутанный облаком ледяного пара, стоял Грег. С его плеч и капюшона на светлый, потрескавшийся кафель пола рухнули целые пласты снега, растекаясь мокрыми пятнами.       – Алекс! Так ты уже на ногах, – его голос прозвучал нарочито бодро, но в глубине усталых глаз читалось облегчение. – Значит, все в порядке?       Алекс лишь сдержанно кивнула, не в силах пока вымолвить ни слова. Ее взгляд скользнул за его спину, в черную глазницу ночи, будто ожидая увидеть кого-то еще.       – Осталось у нас то мясо? – спросил Грек, сбивая снег с рукавов. – Нашел в лесу волчицу, ту самую. Анна ее усыпила — зверь обессилел, охотиться не может. Но очнется — поможет выйти на след. У нее нюх… — Он замолчал, увидев мелькнувшую на лице Алекс тень тревоги. – Не бойся, она не тронет. Беременна она, и к людям, похоже, привыкла. Не нападет просто так, – он попытался улыбнуться ободряюще, но улыбка вышла усталой, больше для самого себя.       Алекс с Ноа молча переглянулись и, без лишних слов, двинулись на второй этаж, оставляя Грека возиться с принесенным холодом и своими заботами.       – Начни с кабинета Романова, – бросил через плечо Ноа, на ходу указывая рукой на массивную дубовую дверь в конце темного коридора. – Там может быть что-то полезное. Девушка остановилась перед ней. На темном дереве, будто шрам, зиял длинный, глубокий след от удара ножа — немой свидетель чьей-то давней ярости или отчаяния. Она толкнула дверь, и та отворилась с протяжным, скрипучим стоном.       Внутри поднялись клубы вековой пыли, закружившись в узком луче багрового лунного света, что пробивался сквозь щель в ставнях. Пылинки переливались кровавым золотом, создавая призрачное, почти мистическое сияние. Воздух был спертым, пахнущим застоявшейся сыростью, но сквозь него пробивался стойкий, манящий аромат старой дорогой древесины, воска и бумаги — запах времени, остановившегося здесь. Каждый ее шаг по паркету отдавался гулким, одиноким скрипом, будто дом вздыхал под ней. Алекс подошла к огромному письменному столу, присела в кожаное кресло и окинула взглядом комнату. Ее внимание приковал изящный старинный глобус на столе. Она покрутила его легким, почти игривым движением. Шар сделал несколько плавных оборотов и вдруг замер с тихим, но отчетливым щелчком. Алекс наклонилась ближе.       – Замочная скважина, – прошептала она себе под нос, и в груди вспыхнула азартная искорка. – Значит, где-то здесь должен быть ключ.       Портить такую красивую вещь не хотелось, но времени на нежные поиски не было. Секунду поколебавшись, она с силой стукнула глобусом о край стола. Ничего. Стиснув зубы, она ударила им о пол раз, другой — и на третий раз механизм внутренне хрустнул. Из потайного отделения в основании выскользнул и упал на ковер небольшой, потертый кожаный дневник.       Алекс подхватила его с замиранием сердца и быстро пролистала пожелтевшие страницы. Аккуратный, каллиграфический почерк временами срывался в размашистые, нервные строки, буквы плясали, спешили — словно рука автора не поспевала за потоком мыслей или эмоций. Пробегая глазами по первым страницам, она вылавливала упоминания о прошлом владельце. Из обрывочных записей складывалась картина. Бегло изучив даты, она выделила главное:       «Борис Романов… Всю жизнь в Роткове. Учился в престижной школе в городе, затем — домашнее обучение. Был близок с профессорами, вел с ними дискуссии… Они приезжали сюда, хоть и не любили охоту…» — мысленно конспектировала она, вчитываясь в строчки.       «Однажды, углубившись в поисках дичи, наткнулся на ржавое озеро, не нанесенное на карты. Предположил связь с кровавыми дождями… Покидал город на время. Встретил единомышленника, но что-то их развело… Возможно, хотел сбежать от прошлого… А потом — разлом.»       Поняв, что засиделась, она резко захлопнула дневник. Нужно было искать полезное, а не погружаться в чужие жизни. Однако тонкая кожаная обложка обжигала пальцы скрытым в ней знанием. Она сунула дневник во внутренний карман куртки, чтобы вернуться к нему позже.       Алекс продолжала осматривать запыленные полки на втором этаже, ее пальцы скользили по корешкам старых книг и безделушкам, покрытым вековой паутиной. Воздух здесь был еще холоднее и неподвижнее, словно сам дом затаил дыхание. Внезапно снизу донесся протяжный, жалобный скрип тяжелой двери, нарушивший гнетущую тишину.       – Алекс! – снизу донесся голос Грега, приглушенный расстоянием и деревянными перекрытиями. – Ноа сказал, ты тут.       – Я здесь, наверху! – откликнулась она, и ее голос звонко отдавался в пустом коридоре.       Она подошла к ажурным перилам лестницы и, свесившись через резные балясины, помахала рукой в полумрак нижнего этажа, где в луче света из приоткрытой двери маячила его фигура.       – Отлично! Тогда я возьму на себя нижний уровень, – крикнул в ответ Грег, и его шаги, глухие и неторопливые, разошлись в разные стороны.       Следующие десять минут прошли в сосредоточенном, почти механическом поиске. Звуки их движения — скрип открываемых дверей, стук переставляемых ящиков, шелест перебираемых бумаг — наполняли дом призрачной деятельностью. Закончив, Грег поднялся по скрипучей лестнице к Алекс, волоча за собой потрепанный армейский рюкзак, найденный в чулане.       – Напоминает о прошлом, – протянул он, с легкой ностальгией похлопывая по грубой ткани рюкзака. – Раньше, до всей этой катавасии, я любил исследовать заброшенные места. Искал какие-нибудь диковинки, истории. Казалось, в каждом таком доме живет своя тайна.       – База что, не могла тебя прокормить? Нужно было по развалинам лазить? – усмехнулась Алекс, отряхивая пыль с рукава.       Грег засмеялся, но в его смехе прозвучала тень былой, более легкой жизни.       – Я тебе никогда не рассказывал, как попал в отряд? – спросил он, вдруг став серьезнее.       – Такое я бы уж запомнила, – улыбнулась Алекс, прислонившись к стене. – Мы с вами, если честно, особо не общались вначале. А потом… времени на разговоры уже не оставалось.       – Ну, это точно, – согласился он, нервно почесав затылок. В его движениях появилась какая-то неловкость. – Раньше… я был мародером, – выпалил он наконец, не глядя ей в глаза.       – Ух ты, – искренне удивилась Алекс, ее брови поползли вверх. Это признание прозвучало так неожиданно в устах всегда надежного, прямолинейного Грега.       – Честно, об этом знает только Дмитрий, – проговорил он, потирая шею, словно воротник вдруг стал ему тесен. – Не самая гордая страница биографии.       – Расскажешь? – тихо спросила Алекс, ее голос стал мягче. Она видела, как ему тяжело, и в ее тоне не было осуждения, только интерес.       – Когда появился первый разлом… я был в полном отчаянии, – начал он, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул. – Родители погибли почти у меня на глазах. А мою младшую сестренку, Эмму… забрали в «Сибирь». Кажется, примерно в то же время, что и твою Лейн. – Он замолчал, глядя в темный угол комнаты, будто видя там не пыльные тени, а лица прошлого. – Оставшись один, я думал, что пойду на все, лишь бы узнать, что с ней случилось. Я кипел от ярости на базу, на всех, кто был к ней причастен. Казалось, каждый из них заслуживает… почувствовать то же, что и я. – Его слова повисли в холодном воздухе, тяжелые и горькие. – Быть ослепленным горем… это страшно. Поэтому я, наверное, как никто другой, могу понять, что ты чувствуешь. – Он взглянул на нее, и в его глазах светилось глубокое, взрослое сострадание. – И мне было больно смотреть, как ты изводишь себя. Не ешь, не спишь, только ищешь любую зацепку… Я видел это раньше. В зеркале.       – А как ты пришел к мародерам? – осторожно спросила Алекс, боясь оборвать хрупкую нить его откровений.       – Просто пришел. Они тогда набирали людей, – пожал он плечами. – Казалось, их сторона — сторона обиженных и злых — мне больше подходит. Я тогда еще не понимал, насколько они могут быть жестоки. Бунтарский дух, злость… они вышибли мне мозги. Я не замечал, как наши вылазки за едой и медикаментами для общины медленно превращались в нечто другое. В насилие. В разбой. – Эти слова давили на него, он произносил их с трудом, словно вытаскивая из себя раскаленные угли. – Все ведь всегда начинается с малого. И поначалу мы не были монстрами. Мы собирали вокруг себя тех, кому некуда было деться, создавали что-то вроде общины.       – Как говорится, две стороны одной медали, – тихо заметила Алекс, и ее слова прозвучали не как осуждение, а как констатация горькой правды этого мира.       – Именно, – кивнул Грег, и в его взгляде мелькнула благодарность за понимание. – Людей становилось все больше, много женщин, детей… Еды не хватало. И тогда было решено пробраться в один из крупных торговых комплексов на окраине. Нам сказали, что на его складах — запасы на годы. Только вот забрать их нельзя: комплекс под завязку забит зараженными. На вылазку пошли самые крепкие, в том числе и я. – Он замолчал, его взгляд уперся в пыльный пол. – Удивительно, но вокруг центра не было ни души. Мы проникли внутрь без единого выстрела. Путь до складов тоже был чист… – Его голос снизился до хриплого шепота. Он присел на край массивного стола, будто ноги больше не держали его. – Ад начался внутри. Мы увидели следы — много следов зараженных. И нам сказали, что они все там, в основном хранилище. Мы закинули туда самодельные бомбы… гвозди, обрезки металла… – Грег сглотнул, его горло судорожно дернулось. Кулаки на его коленях сжались так, что костяшки побелели. – Нам соврали. Там не было зараженных. Верхушка… они знали, что там укрылись люди. Обычные солдаты, отставшие от своих. Мы бы не пошли на штурм, если б знали. – Последние слова вырвались у него с хрипом, полным немой ярости и непроходящей боли. – Когда мы вошли внутрь… это было… – Он провел руками по лицу, смахивая несуществующую грязь, а может быть, пытаясь стереть картину, которая стояла у него перед глазами. – Такие же молодые ребята, как и мы. В таких же рваных футболках… Безоружные. От «солдат» — одно название. Они умирали не сразу. Я шел между рядами и видел их глаза… пустые, ничего не понимающие. И я сам не понимал — зачем? Ради чего вся эта жестокость? Нахлебники, сидевшие наверху, знали, на что нас толкают. Они знали, что будут жертвы.       В комнате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием. Алекс не двигалась, затаив дыхание, чувствуя, как его боль отзывается эхом в ее собственной душе.       – И… потом вас нашел отряд Дмитрия? – очень тихо спросила она, боясь разрушить хрупкое доверие.       – Да, – кивнул Грег, не поднимая головы. – Генерал… он собственноручно разобрался с теми, кто отдал приказ. Он отыгрался на них по полной. Заставил их хорошенько пострадать, прежде чем они умерли. – В его голосе не было одобрения, только констатация факта, смешанная с усталостью. – Я бы так не смог. Мне легче перешагнуть и идти дальше. А он… он копил эту ненависть внутри, годами. И выпускал пар только в таких… бойнях.       – Согласна, – вздохнула Алекс. – В отличие от тебя, с ним иногда бывает страшно даже взглядом пересечься, – криво улыбнулась она, пытаясь снять напряжение.       – Раньше Дмитрий чаще шутил, – сказал Грег, и в его голосе прозвучала далекая, почти забытая грусть. – До всего этого.       – Значит, после этого ты и подался в отряд? – спросила Алекс.       – Нет. Не сразу, – покачал он головой. – В тот день, у складов, я заметил одного паренька. Он легко отделался, забился в самый дальний угол. Я не мог позволить ему там умереть. Пришлось спрятать его от своих и вернуться ночью. Но отряд Дмитрия опередил меня. На том месте, где я оставил Ника, никого уже не было.       – А позже он узнал тебя и позвал в отряд? – заинтересованно переспросила Уолтер.       – Именно так, – кивнул Грег, и на его лице наконец появилось что-то вроде улыбки, горькой, но настоящей. – Только сначала Дмитрий сломал мне руку, а я оставил ему памятный шрам на ноге. – Он засмеялся, коротко и сухо, но это был смех, сбрасывающий часть тяжести.       – Вот это я понимаю… нетривиальное приглашение вступить в ряды, – усмехнулась Алекс, и ей на миг стало легче.       «Значит, этот Ник… он был их товарищем. Еще до того как ушел в культ и погиб от рук Лейн», — промелькнуло у нее в голове, складывая еще один пазл в мрачной мозаике прошлого.       Внезапно дверь внизу снова жалобно скрипнула, нарушая момент относительного покоя.       – Вы тут скоро? – донесся снизу усталый, раздраженный голос Ноа. – Я тут один, что ли, все должен ворочать?       – Уже идем, уже идем! Не кипятись! – крикнул в ответ Грек, его голос снова стал обычным, бодрым, словно он надел привычную маску. Он подмигнул Алекс, и они, взвалив найденные вещи на плечи, направились к лестнице.       Остальные члены отряда, кроме Каина, только что вернулись в усадьбу, и теперь все, покрытые хрустящей коркой снега и отдающие холодом, стояли в просторном, промозглом холле. Кейт, бледная как призрак, но с упрямым огоньком в глазах, тоже была с ними. Она пришла в себя ночью и, несмотря на слабость, отказалась быть обузой, присоединившись к поискам. Голова у Алекс не переставала раскалываться, пульсируя в такт призрачному шепоту. Но стоило только заикнуться о недомогании — и кто-нибудь немедленно и железно настоял бы, чтобы она осталась. Отсрочивать грядущее ей не хотелось до тошноты.       Изредка она искоса поглядывала на притихшего после утреннего разговора Авеля. Каин прочесывал лес, надеясь найти Анну. Делал он это из смутного беспокойства или холодного желания узнать больше о содержимом папки Донован, оставалось загадкой.       – Нужна какая-нибудь вещь Анны, – сказал Грег, потирая замерзшие руки. – Может, волчица унюхает запах или сама потянется туда, где они могли укрыться. – Алекс, сможешь найти что-нибудь такое? – спросил он, и в его голосе звучала тихая надежда.       – Я… постараюсь, – кивнула Алекс, чувствуя, как адская тяжесть в голове нарастает, сжимая виски стальными обручами.       В зал властно вошел генерал. Его лицо помрачнело от тревоги, а в глубоко запавших глазах читалась нечеловеческая усталость, которую не скрывала даже привычная строгость.       – Где рация? – резко спросил он. – Каин хотел поговорить с тобой, как только ты проснешься, – обратился он к девушке, и его взгляд стал немного мягче.       – Лежала на столе, – глухо ответила Алекс.       Ноа поднял устройство и отчаянно стукнул его о ладонь, пытаясь заставить заработать. Ответом было лишь мертвое молчание.       – Батарея села, – с раздражением констатировал Ноа, закатив глаза.       – Тогда поговорите, когда встретимся, – тяжело вздохнул Дмитрий, и в этом вздохе была вся их безнадежная ситуация.       В этот момент на Алекс накатил новый приступ боли, острый и ослепляющий. Она резко отшатнулась, в последний момент впиваясь пальцами в край стола так, что на старом дереве остались четкие, белые вмятины от ногтей.       «Черт… С каждым разом все тяжелее…» – пронеслось в ее сознании, затуманенном агонией.       – Кровь зовет, – прозвучал хриплый, пропахший травами голос. Шаманка Аглая показалась в проеме двери гостиной. Ее глаза сверкнули в полумраке знанием, граничащим с безумием, а затем она бесшумно растворилась в тени, как ночной кошмар.       – Что она сказала? – нахмурился Грег, невольно поежившись.       – «Кровь зовет». Опять ее бессмысленные бредни, – брезгливо отмахнулся Дмитрий, но в его глазах мелькнула тень сомнения.       – Пойду поищу вещи Анны, – прошептала Алекс, отрываясь от стола и чувствуя, как мир плывет перед глазами.       Перед самым выходом ей удалось найти в спальне кусок марли, которым Анна накануне протирала ссадины на лице. Ткань хранила слабый, но узнаваемый запах – лекарств, пота и ее подруги. Каким-то непостижимым образом Грег сумел договориться с волчицей, и теперь та, крадущаяся и настороженная, вела их по темной, безмолвной роще, где каждое дерево казалось замерзшим стражем.       – Каин уже подлетает, – сообщил Ян, прислушиваясь к чему-то невидимому для других. – Говорит, мы недалеко от железнодорожных рельсов.       – Он проверил то, что просил Грег? – переспросил Дмитрий, его взгляд сканировал окружающий лес.       – Старый туннель? – переспросил Ян. – Не знаю. Каин не ответил. Связь обрывистая.       – Анне больше некуда идти. Думаю, Каин понимает, что она могла взять одну из раций с собой. Не хочет спугнуть, – высказал предположение Грег, поглаживая ствол ружья.       – Узнаем все, когда он спустится, – кивнул генерал, и в его тоне сквозила нервная нетерпеливость.       Авель шел позади всех, беззвучно, как призрак. На удивление, его босые, бледные ступни вязли в снегу меньше, чем тяжелые ботинки остальных. Шипение в голове Алекс нарастало, превращаясь в настоящий гул. С каждым шагом, отдалявшим их от разлома, оно становилось все требовательнее, все яростнее, словно невидимые тиски сжимали ее сознание.       «Терпи, Алекс. Осталось совсем немного», – мысленно прошептала она себе, кусая губу до крови.       Голова ужасно гудела. Дыхание участилось, стало прерывистым и поверхностным. Впереди, сквозь частокол черных стволов, показалась заброшенная железная дорога. Ржавые рельсы, как шрамы на теле земли, уходили в темноту.       – Грег, сколько еще до входа в туннель? – спросил генерал, его голос прозвучал приглушенно, словно из-под воды.       – Осталось спуститься. Он будет сразу за собором, который завалило лавиной, – ответил Грег, указывая вниз, в белое безмолвие.       Глаза Алекс теряли фокус. Все вокруг поплыло, закружилось, стало двоиться. Она с трудом удерживала равновесие, ощущая, как ноги становятся ватными. Ей отчаянно нужно было успокоиться, подавить нарастающую, животную тревогу, поднимающуюся из самой глубины.       Отряд, увлеченный обсуждением, как безопаснее спуститься со скалы, слегка притих. Убедившись, что все заняты делом, Алекс отделилась от группы, медленно и как будто невольно подошла к самому краю обрыва, к поднявшимся, как вздыбленная кость, рельсам. Она сделала вид, что осматривается, но взгляд ее был пустым, направленным внутрь себя.       «То самое место… Где все началось”, – пронеслось в ее голове, и от этой мысли стало физически больно.       – Алекс, видишь собор? Хотя бы крышу? – окликнул ее Грег, обернувшись.       – Д-да, – с трудом выдавила она в ответ и, не в силах держаться дальше, склонилась, прижав ладонь к груди, где сердце билось, как птица в клетке.       Рюкзак соскользнул с ее плеча и с глухим стуком упал на снег, раскрывшись. Копье вывалилось из ослабевших пальцев следом. В голове снова разразился тот самый шепот, но теперь это был уже не шепот, а рык, полный власти и обещания боли, которому она отчаянно не хотела подчиняться.       Волчица, до этого шедшая впереди, резко замерла. Она повернула мощную голову в сторону Алекс, оскалила длинные белые клыки, и из ее глотки вырвался низкий, предупреждающий рык. Ее тело напряглось, приготовившись к прыжку.       – Какого черта… – со страхом прошептал Грег, застывая на месте.       – Алекс, немедленно отойди от края! – закричал Дмитрий, и в его голосе впервые прозвучала неприкрытая паника.       – Остановите волчицу! – вскрикнул Ноа. – Она сейчас на нее кинется!       Отряд бросился вперед, но волчица молниеносно развернулась и преградила им дорогу. Она прижала оскаленную пасть к земле, злобно сверкая глазами, готовая разорвать любого, кто сделает шаг. В этот миг в небе раздался оглушительный хлопок рассекаемого воздуха. Белоснежная фигура, как падающая звезда, сомкнула крылья и стремительно, неудержимо неслась вниз. Остановившись буквально за мгновение до ледяной корки, ангел грубо приземлился у самого обрыва, подняв вихрь снежной пыли.       – Что вы с ней сделали? – прошипел Каин, и его глаза мгновенно налились густым, ядовито-красным светом. В его голосе бушевала ярость, смешанная с чем-то иным, почти животным.       – Помоги же ей! – приказал генерал, не в силах сдвинуться с места.       – Каин… – с трудом пошевелила губами Алекс, глядя на него сквозь пелену боли. – Я видела Лейн… в цепях… И это не воспоминание… Это сейчас. Он мучает ее сейчас.       Глаза ангела резко расширились, а затем его лицо застыло непроницаемой каменной маской, за которой бушевала буря.       – Он зовет ее через связь, – произнес Каин, и его голос стал низким, опасным. – Долго она не протянет. Этот шепот… он замучает ее, а видения, боль… сведут с ума. – Он нервно сжал кулаки, и вокруг них заискрился багровый свет. – Что еще ты видела?       – Цепи… Кровь… Весь мир, ставший красным… – еле выговаривала она, чувствуя, как сознание готово оборваться.       Взяв себя в руки с усилием, Каин успокоился. Алый свет в его глазах погас, сменившись привычным ледяным голубым оттенком, в котором теперь читалась холодная, железная решимость и, возможно, крошечная толика чего-то, похожего на жалость.       – Она имеет право знать все, что случилось с ее сестрой, – внезапно, с вызовом фыркнул Авель, не сводя с брата тяжелого взгляда.       – Когда ты успел проникнуться к людям? Захотелось отомстить? – язвительно выгнул бровь Каин, уставившись на брата. Напряжение между ними висело в воздухе, почти осязаемое.       – Воспоминания вернулись не сразу. Но я видел… измученное лицо нашей матери. И следы, оставленные твоими руками, – нахмурился Авель, и его обычно пустой взгляд наполнился глухой болью.       – А как хотел меня убить? – спросил Каин, и алый огонь снова вспыхнул в его глазах, ярость закипая внутри. – Как был готов оставить меня бессознательным куском мяса, вечно гниющим на кровати? И ты бы сделал это. Я видел это намерение. Ради матери? Или ради спасения самого себя? – прорычал он, и каждый звук был остер, как лезвие.       – В итоге убийцей стал ты! – вскрикнул Авель, и его голос сорвался от давней, непроходящей боли. – Не мы, Каин, а ты! Словно забрать у меня все было мало?!       – Цепи… они звенят все громче… – простонала Алекс, сжимая голову руками.       – Больнее ты уже не сделаешь: мне нечего терять, – холодно фыркнул Авель, и его взгляд пронзительно скользнул по Алекс, прижатой к Каину. – А вот тебе…       Не тратя больше ни секунды, Каин резким движением подхватил с земли книгу и копье, а затем крепко, почти грубо обвил рукой талию Алекс, прижимая ее к себе.       – У меня для тебя сюрприз, Авель, – хмыкнул он, и в этой усмешке звучала горькая, злорадная победа.       За его спиной с шипящим звуком рвущейся плоти и ломающихся перьев разошлись огромные крылья. Кости расширились, выдвигая вперед вторые белоснежные, глянцевые перья, знакомые и чужие одновременно – двойные крылья оказались за его спиной.        – Угадаешь, чьи они? – довольная, ядовитая ухмылка расползлась по его лицу.       Авель замер. Его лицо обесцветилось.        – Нет… – выдохнул он, и в его голосе был леденящий душу ужас и понимание. – Неужели она… правда мертва…       Обвив руки вокруг Каина, Алекс стиснула зубы. Ангел шагнул назад — в пустоту, в снежную мглу, в грохот нарастающего ветра.       И они полетели вниз.       Отряд, ошарашенный, не успевший понять и осознать, бросился к краю обрыва. Они могли лишь бессильно смотреть, затаив дыхание, как две сплетенные фигуры — одна белая, другая темная — стремительно уменьшаются, растворяясь в багровом мареве и воющей стуже разлома, унося с собой все ответы и всю надежду.

***

      – Алекс! Алекс, ты слышишь меня? – голос Каина, обычно такой уверенный и холодный, теперь звучал сдавленно, почти отчаянно, пробиваясь сквозь туман в ее сознании. Руки Ангела крепко, но дрожаще сжимали ее плечи, будто он пытался удержать на земле не только ее тело, но и расползающееся сознание.       Девушка с неимоверным усилием разомкнула тяжелые, будто свинцовые веки. В ее взгляде не было осознанности, только мутная, животная боль. Заметив этот слабый проблеск, ангел судорожно выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало, но не исчезло.       – Тебе нужно к разлому, – проговорил он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он признавался в собственном поражении. – Чем ближе к нему, тем слабее будет его влияние на тебя издалека. Дальше — только хуже. Я отнесу тебя туда.       Алекс ничего не ответила. Ее взгляд, затуманенный страданием, медленно скользнул за его спину. И там, в мерцающем свете, она увидела не одну, а две пары крыльев — ослепительно-белые, сплетенные в причудливом, жутковатом симбиозе. Зрелище было одновременно величественным и кощунственным.       – Я не хочу… – прошептала она, и ее голос был тонким, как треснувшее стекло. – Не хочу к разлому. Прошу…       – Там тебе будет легче, – стиснув зубы, настаивал он, но в его глазах читалась собственная агония. – Иначе ты просто… сойдешь с ума. И я… потеряю тебя. – Последние слова сорвались с его губ тихо, словно признание в смертном грехе, и он сам, казалось, был шокирован их откровенностью.       – Пожалуйста… – повторила она, и по ее исцарапанной, бледной щеке покатилась единственная, обжигающе горячая слеза. Она упала на его руку, и он вздрогнул, будто от ожога.       Не выдержав этого немого, полного беззащитности мольбы, ангел замолчал. Его крылья дрогнули, и он начал резко снижаться, почти падая вниз, подчиняясь не разуму, а какому-то глубинному, неведомому даже ему самому импульсу. Впереди мелькнула, а затем мгновенно исчезла в снежной круговерти темная верхушка собора. Они грубо опустились на заснеженную землю. Алекс, закрывая лицо от колючих, хлестких снежинок, вырвалась из его ослабевших на миг объятий и кинулась в белую, слепящую мглу, как раненая лань.       – Алекс… – ее имя сорвалось с его губ шепотом, полным неподдельного страха и беспомощности, чувств, которые он в себе давно и тщательно хоронил.       Блуждая, спотыкаясь о невидимые под снегом камни, Алекс вышла к темному пятну — одному из готических пиков собора, вонзившемуся в белое полотно бури, как обвинительный перст. Двигаясь на ощупь, она нашла ведущую внутрь воронку, образованную лавиной, и, не раздумывая, съехала вниз, как по ледяной горке. Прокатившись по снежному желобу, она больно впечаталась спиной во что-то твердое и холодное — в массивный железный крест, оставленный культистами, зловещую заготовку для будущих жертвоприношений.       – Ауч! – шипение боли вырвалось у нее непроизвольно.       Сверху донеслись приглушенные, но стремительные хлопки крыльев, разрезающих воздух. Забежав под полуразрушенные своды, девушка прижалась к холодному камню, пытаясь унять бешеный стук сердца и понять, что происходит. Она видела, как Каин, сбросив с плеча ее рюкзак и копье, аккуратно, с кошачьей грацией приземлился на тот самый жертвенник. Под его весом массивный крест жутко скрипнул и накренился.       Шестерка величественных крыльев за его спиной, покрытых тончайшим слоем искрящегося инея, мерцала в призрачном свете луны, пробивающийся сквозь дыры в кровле. Это было сюрреалистическое и пугающее зрелище.       – Алекс, – его голос прозвучал в гулкой тишине устало, но без злости. – Прекрати прятаться. Это бесполезно.       Подтянув ноги к себе, Алекс отвернулась и прижалась спиной к грубой скамье. Она опустила голову на колени. Руки дрожали — не от страха перед ним, а от леденящего ужаса перед тем, что ждало у разлома, и от невыносимой боли, рвущейся изнутри.       «Я почти рядом, Лейн… Но мне так больно… Очень больно…» – мысли метались в голове, ударяясь о стенки черепа.       – Мне нужно было доставить тебя ближе, чтобы защитить твое сознание, – заговорил он снова, и в его тоне сквозило непривычное, вымученное беспокойство. – Чем дальше ты от эпицентра его силы, тем яростнее он пытается до тебя дотянуться. Видения, которые он шлет… Человеческий разум не выдержит такого долго. Воспоминания твоей сестры, ее боль… они сломают тебя.       Послышался треск — ангел переступил на другую часть креста, и древняя конструкция застонала.       – Выходи. Прошу, – его голос сорвался, в нем звучала настоящая, неистовая мольба. – Я не могу… не хочу тащить тебя силой. Но ты не оставляешь мне выбора.       В его почти сорванном голосе была такая нагая, уязвимая искренность, что Алекс сжалась внутри. Она не хотела мучить его, играть на этих чувствах. Собрав волю в кулак, она поднялась, решив выйти. Но в тот же миг новая волна искаженной, выворачивающей наизнанку боли пронзила ее. Со стиснутыми до хруста зубами она оперлась на скамью, и та с пронзительным скрипом сдвинулась с места.       Как хищник, уловивший малейший звук, Каин медленно, почти механически повернул голову в ее сторону. И затем сорвался с креста, исчезнув из ее поля зрения и материализовавшийся в проходе между скамьями в мгновение ока.       Их взгляды встретились. В ее глазах — боль и растерянность, в его — буря из алого огня и синей льдины. Она поджала губы, не находя слов.       – Сколько я ни запрещал себе… я всегда тянулся ближе, – начал он, и его слова лились тяжело, с надрывом. – Думал, что оберегаю просто человека… А на деле просто не мог совладать с… искушением.       Резко мир исказился. Пол, стены, своды — все залилось густым, кроваво-красным светом. В воздухе закружились, зазвенели призрачные цепи. Под ногами вместо камня оказалось мелководье, холодное и темное. Глаза Каина вспыхнули тем самым ядрено-алым светом.       – Влияние разлома. Чувствуешь его теперь? – спросил он, и его голос звучал приглушенно, будто из-за толстого стекла.       – Да, – выдохнула Алекс, и в ее голосе был чистый, недетский страх. Теперь она была уверена — это безумие, и оно поглощает ее.       Колонны оплели тяжелые, ржавые цепи, по стенам поползли неестественные брызги и потеки, словно собор истекал цветом. Витражи потеряли все краски, став пустыми, черными глазами. Пространство стало похоже на бредовый сон безумного художника. Одежда Каина, порванная новыми крыльями, беспомощно болталась на нем. С резким движением он окончательно разорвал ее, сбросив с плеч. Теперь он стоял на снегу, и безупречное, бледное тело, казалось, светилось изнутри в этом адском свете. Он выглядел как падший небожитель, явившийся из самой сердцевины кошмара. Несколько снежинок опустились на его пепельные, мягкие волосы. Он стряхнул их легким движением головы, и Алекс непроизвольно подумала, как хотелось бы зарыться пальцами в эти пряди. Каин поднял тонкий лоскут ткани, бывший его исподним, и повязал на бедрах, очерчивая стройные, но сильные линии тела. Капля пота, выступившая на его виске, скатилась и упала на снег, растопив под собой маленькую лунку-рану. И этого было достаточно.       Он сорвался с места.       В этот раз его движения были иными — расчетливыми, предугадывающими. Он не позволял ей отступить, загонял в угол пространством и взглядом.       – Ты… будто не в себе… – прошептала она, отступая к жертвеннику, ее спина вновь уперлась в холодный металл.       – Рядом с тобой я всегда такой, – на его губах появилась та самая, опасная и манящая ухмылка, а глаза полностью окрасились в красное.       – Но я же отвязала тебя от Баала… почему… – лепетала она, теряя логику в вихре ощущений.       Заключив ее под сень своих мощных крыльев, Каин сделал шаг вперед, заставляя ее пятиться. На его губах играла странная, довольная и в то же время страдальческая улыбка. Алекс ощутила, как шепот в голове исчез, сменившись оглушительной, сладкой тишиной. Но теперь от этого, от его пристального, пожирающего взгляда, от предвкушения неведомого, сердце заходилось, готовое выпрыгнуть из груди. Он вплотную приблизился. И его взгляд внезапно переменился — стал открытым, спокойным, усталым. В нем не было и тени жестокости, только глубина и какое-то невыразимое решение.       – Ты была незнакомкой, наделенной проклятым предназначением, – заговорил он, и красный свет в его глазах погас, сменившись привычной, морозной синевой. – И единственной — среди смертных и бессмертных, — в кого мне не следовало влюбляться.       – Ты никогда не был со мной груб, – тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Ни разу не тронул, чтобы причинить боль.       В мгновение ока, из ничего, материализовались холодные цепи. Они обвили ее запястья с нежностью змеи и приподняли над землей, лишив опоры. Алекс вскрикнула от неожиданности, со страхом глядя на него.       – Что происходит?!       – Он чувствует, что ты рядом, – прошептал Каин, касаясь тыльной стороной пальцев ее щеки. По коже пробежали электрические мурашки. – Теперь его энергия бьет прямо из разлома. Он испуган и зовет всех своих «детей». Отец лжи использует не только слова. Дымка, пространство, образы… Здесь, на его территории, ничему нельзя верить. – Ангел склонил голову набок, изучая ее реакцию. – То, что ты видишь вокруг — его кандалы. Эхо прошлого Лейн и ее настоящего, которое причиняет тебе боль. Ты не смогла удержать эту проекцию внутри, и она вырвалась наружу.       Его рука провела линию от ее ключиц до сведенных цепью ладоней. Он осторожно переплел их пальцы со своими. Его горячий, почти обжигающий торс прильнул к ней, прижав к груди так сильно, что она почувствовала ровный, мощный стук его сердца.       – Но ты не виновата. Доверься мне, – его шепот обжег ухо.       Он выдохнул ей в шею — теплое, влажное облако. И в тот же миг что-то холодное и твердое скользнуло между ее ног. Опустив взгляд, Алекс увидела новую цепь, обвивающую ее бедро и намертво сковывающую движение.       – Я не могу… пошевелиться, – прошептала она, и в голосе зазвучала не только беспомощность, но и тревожное, щемящее возбуждение.       – Проекции бывают не только твоими, – ухмыльнулся он, и его губы коснулись мочки уха, посылая по всему ее телу волны судорожной дрожи. – В реальность просачиваются не только страхи, но и самые сильные, неукротимые желания, которым нет сил противиться.       «Значит, эта цепь… она от его мыслей?» — пронеслось в ее горячечной голове.       – Чем сильнее сопротивление, тем яростнее сознание отвергает правду. Расслабься… и иллюзия потеряет силу, – произнес он с непоколебимой уверенностью, которая странным образом успокаивала.       Его губы нашли ее губы. Нежно, вопреки всей окружающей жестокости. Он бережно обхватил ее лицо, большие пальцы провели по скулам. Его язык коснулся линии губ, а затем проник внутрь, и мир свернулся в точку. Цепь между ног ожила, ее звенья проводились по самому интимному месту, вызывая смесь стыда, протеста и невыносимого наслаждения. Алекс запрокинула голову, подставляя шею, и он прильнул к ней, оставляя горячие, влажные следы поцелуев. Перед ее закрытыми веками плясали красные своды, и в каждой тени ей чудились глаза демонов. Он прижался сильнее, и сквозь тонкую ткань одежды она чувствовала каждую линию его тела, каждый мускул, жар, исходящий от кожи.       Оторвавшись от ее шеи, он заслонил собой рябящие в красном свете нервюры свода. Теперь она видела только его — и его взгляд, раскаленный до бела желанием, лишенный теперь всякой нерешительности. Каин оперся руками о жертвенник позади нее, заперев в клетке из своих рук. Другая его ладонь проскользнула по ее талии, поднимаясь под свитер, и холодные пальцы коснулись горячей кожи ребер. Алекс выгнулась навстречу, положив дрожащую руку ему на плечо, ощущая под пальцами упругую, живую плоть и шрамы, которых она никогда не видела.       – Видишь? – прошептал он, и его губы коснулись ее века.       И лишь тогда она осознала — одна из цепей на запястьях исчезла. Каин поцеловал освобожденное место, и его губы были горячими и влажными на ее холодной коже. Алая ткань на его бедрах напряглась, безжалостно выдавая его возбуждение, которое проступило очень явно и тесно прижалось к ее бедру.       – Это… реакция на тебя, – прошептал он, и в его голосе звучало извинение и гордость одновременно.       Безумие, творящееся вокруг, перестало иметь значение. Собор, разлом, цепи, боль — все растворилось. Остались только они двое в этом выдуманном, горько-сладком мире, созданном из их самых темных страхов и самых ярких желаний.       – Я подожду, пока ты сам расскажешь мне о прошлом, – проговорила она, и ее дыхание сорвалось от его очередного прикосновения. – А сейчас… я хочу всего, чтобы потом не жалеть об упущенном.       И она сама привлекла его к себе, неуверенно, но жадно поцеловав. Вновь ощутив его твердое, полное желания напряжение, она осмелела: прикусила его нижнюю губу, слегка оттянув. Ее бедра начали плавно покачиваться, дразня и намекая, сама не зная, чего хочет сильнее. Ее пальцы вцепились в его волосы — невероятно мягкие, как шелк. Она провела по затылку, огладила рельефные, напряженные плечи.       – Ты хочешь меня, Алекс? – его шепот был низким, томным, густым, как мед.       В ответ она сжала пальцы в его волосах, оттянув голову назад. Его шея вытянулась, обнажив перекатывающийся кадык и хрупкие на вид ключицы. Каин нахально ухмыльнулся, глядя на нее снизу вверх.       – Полагаю, это означает «да»? – спросил он, и его голос дрогнул от напряжения.       В тот же миг исчезла цепь со второй ее руки. Взгляд Каина прояснился, стал более осознанным, но от этого желание в нем не угасло, а лишь вспыхнуло ярче.       – Рад, что ты выдержала его дымку, – сказал он, и в его улыбке наконец появилось облегчение. – Но нам нельзя здесь задерживаться.       Тогда ее рука опустилась ниже и легла поверх алой ткани на его бедрах, прямо на явственно выпирающее под ней достоинство. Она сжала его ладонью, ощущая через ткань пульсацию и жар.       – Ты кое-что забыл, – прошептала она, и в ее голосе зазвучала дерзкая, победоносная нотка. – Последнюю цепь должна снять не я.       Каин прикрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога наслаждения от ее дерзкого прикосновения. Его собственная ладонь забралась под цепь, опоясывающую ее бедро, огладила округлость ягодицы, а затем крепко сжала.       – Когда ты ведешь себя так… я начинаю сомневаться, есть ли у меня вообще голова на плечах, – выдохнул он, и в его синих глазах мелькнула алая искорка потери контроля.       – Свою я потеряла еще от твоего первого поцелуя, – парировала она, облизнув запекшиеся губы.       – Вот как? Тогда я намерен забрать и твое сердце, – заявил он, и в его улыбке теперь была чистая, безудержная радость.       – Ты уже забрал его, – шутливо закатила глаза Алекс, но голос ее дрожал. – В том соборе. Так же, как и ты весь… полностью принадлежишь мне.       Ее пальцы задрали край набедренной повязки, коснувшись обнаженной, горячей и напряженной кожи. С его губ сорвался низкий, рваный стон, полный такой неприкрытой, животной страсти, что у нее перехватило дыхание. И в тот же миг последняя цепь с ее ноги рассосалась в воздухе, словно ее и не было, оставив после только свободу и жгучую, обоюдную потребность.       Завлекая его глубоким, влажным поцелуем и продолжая дерзко ласкать его напряженное, полное желания возбуждение через тонкую ткань, Алекс неожиданно развернула ангела, поменяв их позиции с удивительной для ее хрупкости силой. Добившись желаемого, она резко отстранилась, и ладонью, уперевшись в его мощную грудь, толкнула его назад. Каин, застигнутый врасплох, потерял равновесие и грубо откинулся на холодные, не прощающие металл жертвенника.       И тогда повинуясь ее разгоряченному воображению, цепи, до этого витающие в воздухе призрачным эхом, материализовались с сухим, угрожающим скрежетом. Они туго, почти больно затянулись вокруг его запястий, пригвоздив их к железным перекладинам. Каин вздрогнул, но не от боли, а от неожиданности и щекочущего душу ощущения беспомощности.       – Решила перехватить инициативу, смертная? – нахальная, восхищенная улыбка не сходила с его губ, но в глубине синих, теперь чуть расширенных глаз плескалось изумление и пляшущее пламя азарта.       – Давно хотелось оттягать тебя за эти слишком прекрасные, непослушные локоны, – прошипела она в ответ, ее голос звучал низко, хрипло, с неприкрытым вызовом.       Жертвенник под его весом и ее натиском с жалобным скрипом склонился, принимая новый угол. Это позволило Алекс забраться на него, оказавшись сверху, оседлав его бедра. Растрепанный, полуобнаженный вид ангела, его запрокинутое в подчинении положение, вспыхнувшие на скулах румянцем пятна — все это сжимало ей низ живота тугим, горячим узлом желания. Ей отчаянно хотелось ощутить его кожей, без барьеров, но мешала ее собственная одежда. И тогда, всего лишь представив это, она почувствовала, как ткань на ее теле разрывается сама собой, сползая с плеч и бедер лоскутами тишины и тени, и упала кучей темного шепота на снег. Теперь только ледяной воздух и палящий взгляд Каина касались ее кожи.       Каин инстинктивно дернулся, пытаясь вырвать руку, но цепи лишь звонко лязгнули, держа его с неумолимой твердостью. Алекс улыбнулась — улыбкой победительницы и соблазнительницы одновременно — и провела всем телом по нему, медленно, чувственно потершись. Кончики ее распущенных волос щекотали его грудь, нисходя к плоскому, напряженному животу.       – Ты лишаешь меня возможности прикоснуться к тебе. Это… беспощадно, – нахмурился он, но в его голосе не было протеста, только томная, сладкая мука.       Наклонившись так близко, что их дыхание смешалось в облако пара, Алекс прижалась к нему всем телом. Ее мягкая, упругая грудь легла на его твердую, иссеченную шрамами грудную клетку. Он перевел взгляд вниз, на соблазнительную ложбинку между ее ключиц, и его горло судорожно дрогнуло, непроизвольно сглотнув. Она начала медленное восхождение губами: от острых ключиц вверх, по пульсирующей артерии на его шее, к уголку челюсти. Ее губы коснулись раковины уха, и она тихо, сдавленно простонала, когда Каин, стиснув зубы, приподнял бедра, помогая ей, и алая повязка с его бедер окончательно соскользнула. Его горячий, словно выкованный из желания орган прошелся по ее влажной, готовой промежности, вызывая томное, тягучее, почти болезненное ощущение предвкушения, от которого темнело в глазах.       Отстранившись на мгновение, чтобы насмотреться на него, Алекс коснулась ладонью его живота, ощущая под кожей игру стальных мускулов. Она медленно, с непереносимым сладострастием провела рукой вниз, к самому источнику его желания. Сжав его возбуждение в ладони, ощущая его пульсацию и жар, она приподнялась на коленях и, не сводя с него глаз, направила его к себе. Медленно, мучительно медленно, позволила ему войти.       Каин сдавленно выдохнул, и этот выдох был похож на стон освобождения и новой пытки. Его глаза закатились, веки дрогнули. Алекс, выгнув спину дугой, уперлась руками в его грудь, чувствуя под ладонями бешеный стук его сердца. И затем опустилась ниже, поглощая его все глубже, желая почувствовать полностью, до самой последней клеточки, заполниться им, стереть любую грань между ними.       Его орган толкнулся внутри, проникнув в самую глубь. Казалось, его горячая, налитая кровью головка уперлась прямо в скопившееся внизу живота тянущее, сладкое чувство, стимулируя его с каждой микроскопической долей движения.       Запрокинув голову, Алекс с немым вожделением начала двигать бедрами, находя свой, первоначально нерешительный ритм. Спадающие на ее грудь и его живот каштановые локоны всколыхнулись. Ее ногти впились в его бледную кожу, оставляя красные, скоротечные следы. Внезапно, будто в ответ на их соединение, в соборе ослепительными вспышками зажглись сотни призрачных свечей. От их колышущегося пламени на стенах заплясали гигантские, искаженные тени, превращая пространство в живой, дышащий лабиринт страсти. Затуманенное желанием лицо Каина отзывалось в ней страстью не меньше, чем его член, движущийся внутри. Его брови, сошедшиеся у переносицы в скорбно-сладострастной гримасе; проступившая на лбу и верхней губе мелкая испарина; мокрые, темные пряди, спадающие на глаза; и сам его взгляд — пристальный, восхищенный, почти шокированный интенсивностью переживания. Словно он не мог оторваться от нее, от картины их соития, от каждого ее вздоха.       И тогда, с тихим рычанием усилия, Каину удалось вырвать одну руку из ослабевших, иллюзорных пут. Его освобожденная ладонь немедленно прикоснулась к ней. Он прошелся длинными, красивыми пальцами по ее бедру, с чувством сжал упругую плоть, наслаждаясь податливостью и силой, а затем переместил ладонь выше, на узкую талию, притягивая ее к себе. Приподняв ее бедра, он показал, как хочет, чтобы она двигалась, скорректировал угол. И когда он вошел под этим новым, более точным углом, с губ Алекс сорвался высокий, обрывающийся стон. Каждый следующий его направленный, уверенный толчок находил внутри нее новые, доселе неведомые точки, вызывая сладостное, растекающееся чувство, которое заставляло все ее тело вибрировать в преддверии неминуемого, желанного завершения.       Его ладонь скользнула еще выше, легла на ее грудь, ловя их плавные, чувственные перекатывания в такт движениям. Длинные пальцы накрыли напряженные, чувствительные соски, сжали нежно, но властно, не позволяя груди безудержно покачиваться, концентрируя все ощущения в пучках огня под его прикосновением.       Цепи лязгнули снова. С новым усилием, на этот раз с глухим рокотом разрываемого металла, Каин вырвал и вторую руку. Он положил ее на шею Алекс, не сдавливая, а просто чувствуя пульсацию крови под кожей. И тогда он полностью взял контроль. Его бедра двигались с новой, неистовой скоростью, словно усталость и тяжесть мира не могли тронуть его божественную, неистощимую энергию в этот миг.       Теряясь в накатывающих волнах ощущений, Алекс выгнулась и задрала голову, готовую провалиться в темноту с закрытыми глазами. Но он не позволил. Его рука на ее шее аккуратно, но неумолимо вернула ее лицо к себе, заставляя смотреть в его глаза, в эту синюю, теперь почти черную от страсти бездну.       – И простит Всеотец… грехи наши, – его голос, проникновенный и хриплый, прозвучал прямо у ее губ, в такт мощному толчку бедер. – Все… деяния наши.       Алекс, почти теряя рассудок, опустилась чуть ниже, принимая его еще глубже.       – Влечение… нашей плоти… и желания наши, – еле выговаривал он, его дыхание было горячим и прерывистым у ее рта.       Ее пальцы, цепкие и требовательные, прошлись по его груди, оставляя на бледной коже длинные, розовые полосы от ногтей — немые свидетельства ее одержимости.       – Мы скроем… страсти в темноте… наших сердец, – он вдавливал в нее каждое слово, каждый слог, сращивая их души в этом святотатственно ритуале. – Чтобы никто… и никогда… не увидел… всю их сладострастную мерзость.       И тогда последовало несколько финальных, особенно глубоких и жадных толчков, которые смешали все ощущения в единый, ослепительный взрыв. Каин еще продолжал двигаться внутри, передавая ей последние судороги своего наслаждения, но она уже падала, обмякнув в его руках, и из ее горла вырвался долгий, сдавленный, блаженный стон, эхом отразившийся от каменных сводов. Они застыли в этой позе — он, все еще в ней, она, полностью ему отдавшаяся, — пребывая на пике, в моменте вне времени, где существовало только совместное, всепоглощающее освобождение.       Тягучие, сладкие импульсы, вызвавшие легкую, приятную дрожь, прошлись волной экстаза по ее измученному телу. Заполнив ее, Каин, все еще тяжело дыша, требовательно протянул ее к себе, вовлекая в долгий, глубокий, бесконечно нежный поцелуй. Их языки сплелись устало и благодарно, а Алекс окончательно терялась в послевкусии и его близости. Он медленно вышел, и липкая, теплая капля, немое свидетельство их близости, покатилась по ее внутренней стороне бедра. Каин, не сводя с нее глаз, аккуратно стер ее остатком алой ткани, движением, полным неожиданной, почти человеческой бережности.       – Ты прекрасна, – прошептал он, и в его сорванном голосе звучала неприкрытая, сырая правда, лишенная привычной насмешки. – Вся. Внутри… и снаружи.       – Как… и ты, – сумела выдохнуть она в ответ, и ее улыбка была слабой, но самой искренней за долгое время.       С оглушительным скрежетом и грохотом разваливающегося металла жертвенник, не выдержавший их бури, окончательно завалился на бок. Алый, призрачный свет, заливающий собор, мгновенно отступил, словно его высосали обратно разлом. Реальность — серая, холодная, разрушенная — вернула свои права. Ангел ловко поймал девушку, осторожно придерживая, чтобы она не упала на острые обломки. Сверху на них обрушился слой накопившегося снега, окутав с головой холодным, отрезвляющим саваном.       Как только иллюзия спала, Алекс, внезапно охваченная стыдливой дрожью и трезвостью, схватила свою валяющуюся на полу одежду и старалась надеть ее с лихорадочной, неуклюжей поспешностью. Каин же одеваться не спешил. Он стоял, все еще полуобнаженный, прикрытый лишь красной тканью на бедрах и величественный среди руин, его взгляд был прикован к темному провалу.       – Тебе лучше не заходить туда сразу, – произнес он, и его голос снова стал собранным, стратегическим, но в нем осталась тень только что пережитой интимности. – Попробуй привыкнуть к его шепоту на границе. Иначе, когда окажешься внутри, тобой будет слишком легко манипулировать. Особенно… через боль твоей сестры. Он будет использовать ее как рычаг.       – А ты… не пойдешь со мной? – спросила Алекс, замирая с наполовину натянутой футболкой в руках. В ее глазах мелькнула тень детской, нежелательной покинутости. Каин, не отвечая, мягко, но решительно снова подхватил ее на руки, прижимая к своей все еще горячей от страсти коже.       – Теперь — нет, – ответил он, и в его глазах было что-то тяжелое, недоговариваемое. – Слишком поздно для такого пути. Держись крепче.       Подхватив одной рукой копье и книгу, ангел мощно взмахнул крыльями. Они вырвались из снежного вихря, подняв вокруг себя воронку из искр и ледяной пыли, и вылетели через разбитый свод наружу, в багровое, низкое небо.       – Мне нужно отвлечь и увести всех тварей, что он созвал ко входу, – сказал он ей на ухо, преодолевая рев ветра. – Они пойдут за мной, за моей меткой, вглубь трещины. Поэтому тебе нужно найти обходной путь, другой вход в разлом. Когда пересечешь границу его территории… я встречу тебя там.       Не опуская ее на землю, Каин взмахнул крылом с особой силой, отбросил ее в сторону, но так, чтобы она приземлилась в глубокий, мягкий сугроб. Затем он резко взмыл вверх. На мгновение зависнув в воздухе, он с силой ударил основанием копья о висящую в пустоте невидимую точку.       Раздался оглушительный удар грома, от которого задрожала земля. Прямо за спиной ангела разверзлось само небо, раскрыв гигантский, пылающий алым крест — метку, вызов, нестерпимую приманку для всего тьмы. Почва под ногами Алекс завибрировала, и неподалеку от нее снег начал проваливаться с жутким, рычащим звуком: от удара Каина пошла глубокая трещина, соединившая ущелье с главным разломом Роткова.       И тут же, словно черные, кишащие жуки, из всех щелей и из самой трещины повалили отродья, влечемые зовом алой метки в небе. Вслед за ними, сползая и спотыкаясь, поползли зараженные, образуя мрачную, бесконечную реку, уходящую вглубь разлома.       Алекс, оглушенная и ослепленная, упала на колени, зажмурившись от новой волны снежной пыли, поднятой обвалом. Образовавшаяся впадина подняла над собой стремительно разрастающуюся, белую как смерть стену — лавину, которая надвигалась прямо на нее, чтобы смести и погрести заживо.       – Алекс!       Сквозь вой ветра и грохот донесся знакомый, отчаянный голос. Оглядевшись сквозь пелену снега, она заметила в темноте уцелевшего портала собора мерцающий, ядовито-зеленый огонек — свет химического светлячка.       – Хватайся! – крикнула Анна, ее фигура вынырнула из тени, и она протянула руку, стиснутую в белой перчатке.       Алекс, не раздумывая, из последних сил рванулась вперед, вцепилась в ее руку так, что кости хрустнули. Анна резко дернула ее за собой. Стоило им нырнуть в черный зев туннеля заброшенной железной дороги, как снаружи, с оглушительным, всепоглощающим гулом, снежная волна смела все на своем пути, намертво запечатав вход тяжелой, немой белизной.