Глава 15

Едва приоткрываются врата, древние и безжалостные, с гулким стоном вбирали в себя воздух, создавая неумолимую, сокрушительную тягу. Их темной, всепоглощающей силе невозможно было противостоять. Алекс почувствовала, как леденящий ужас сжал ее сердце, когда ноги внезапно оторвались от шершавой поверхности пола. Мир вздыбился и поплыл, а ее тело, легкое и беспомощное, понеслось вперед, проскальзывая в зев между тяжелыми створками. Каждая из них, черная и испещренная трещинами, была шириной с товарный вагон, и мимо них она пронеслась, как осенний лист. Каина, не успевшего среагировать, мощная невидимая ладонь втянула следом. В последний миг он судорожно подхватил девушку на лету, не дав ей грубо удариться о каменные плиты, и они вместе, сплетясь в падении, рухнули внутрь. Глухой удар тела о тело вырвал у Алекс стон. – Ты в порядке? – голос ангела прозвучал прямо над ухом, сдавленный тревогой. – Да... Спасибо, – выдохнула она, кивая, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. За их спинами высокие темные створки пришли в движение: с оглушительным, скрежещущим рокотом, словно стоны исполинских существ, они затерлись о каменный пол, подняв клубящуюся волну едкой серой пыли, и наконец сомкнулись с финальным, зловещим щелчком. Путь назад был отрезан навсегда. Алекс закашлялась, сморщившись от горьковатой пыли, въевшейся в легкие. В висках застучала тупая, навязчивая боль, а затем она усилилась в несколько раз — острый, раскаленный гвоздь, вбитый в сознание. Стиснув зубы, она старалась противостоять этому натиску. И благодаря новой, странной силе, пульсирующей в жилах, это медленно, мучительно, но получалось. Рассеивающая мгла, словно грязный занавес, улеглась, открыв перед ними неземной, пугающий пейзаж: берег кроваво-красного мелководья, уходящего в багровый туман. Сердце Алекс екнуло — демон мог поджидать где угодно, совсем рядом, невидимый. В страхе, затаив дыхание, она метнула взглядом по сторонам, но ничего, что выдавало бы его присутствие, не заметила. Однако кое-что привлекло ее внимание и заставило похолодеть: в алой, вязкой тине утопали знакомые, ненавистные цепи. Она сделала шаг, затем другой, и увидела, что цепи растекаются по всему мелководью, а в их металлических бликах, как в зеркалах, отражалась та же картина, что и в ее измученных видениях. – Лейн, – сорвался с губ Алекс сдавленный шепот, когда она увидела напротив сестру, беспомощно висящую в паутине этих оков. Каин медленно подошел, встал рядом, его плечо почти коснулось ее плеча — молчаливая поддержка и безмолвное предостережение. – Лейн! – крикнула Алекс уже громко, отчаянно, но в ответ повисла лишь гнетущая тишина. Девушка порывисто шагнула к воде, но сильная, холодная рука ангела резко схватила ее за запястье. Алекс удивленно, почти с упреком взглянула на Каина. – Это может быть ловушка. Иллюзия Баала, – его голос был низким и твердым, как сталь. – Но как мы можем проверить? А что, если это и правда она! – в голосе Алекс звенела хрустальная, отчаянная надежда, готовая разбиться о любые доводы. – И он бы просто так оставил ее здесь, на пороге? – скептически, почти с болью спросил Каин. – Он глуп, но не настолько. – Ты прав... – прошептала Алекс, и ей потребовалась вся воля, чтобы, сжав кулаки, отвернуться от мучительного видения. Но тут же мысль молнией пронзила сознание. – Но за ней прячется Баал! – она резко обернулась обратно, глаза загорелись догадкой. – Это проход. – Догадалась, – кивнул Каин, и его взгляд, тяжелый и неотрывный, скользнул на копье в ее руке. – Избранный должен пройти с ним внутрь, – тихо, будто делая вывод не для нее, произнес ангел. Девушка сразу поняла смысл его взгляда, пронзительного и тоскливого. В голове пронеслись обжигающие мысли: “Каин жаждет свободы, как узник — солнечного света. Он не может войти в ту дверь, что предназначена только для меня... И ему невыносимо тяжело смириться с тем, что отпускает меня туда одну. Совсем одну.” Она перевела взгляд на призрачное тело сестры. “Именно Каин показал мне, что у смертного и бессмертного может биться одно сердце. Он единственный, кто понимает всю мою боль и ярость. Он дал мне почувствовать настоящую, всепоглощающую любовь. И я впервые за долгие годы чувствовала себя не инструментом, а нужной. Если кому и идти к демону — так это мне. Чтобы окончательно освободить Каина из-под власти Баала и забрать Лейн. Без этого... у меня просто нет будущего.” Решимость, жесткая и холодная, как лезвие, наполнила ее. – Баал тебя не тронет, а обо мне не беспокойся, – будто прочитав ее мысли, сказал Каин и бережно, с нежностью, которой, казалось, не должно быть в этом аду, взял ее за руку. Алекс подняла на него глаза. Пепельные волосы, падавшие на высокий лоб, по которым ей всегда отчаянно хотелось провести пальцами, сметая всю его вечную озабоченность. Цепкий, пронзительный взгляд и едва нахмуренные брови, между которыми залегла складка. Кожа такая матовая и, как всегда, прохладная на ощупь... Обещающая иллюзорный покой и забвение. Широкие, несущие ответственность плечи, горделивая осанка падшего воина и огромные, белые крылья, готовые в любой миг сомкнуться вокруг нее, скрыв от всех ужасов мира. “Я люблю в тебе все”, – пронеслось в голове, просто и ясно, как молитва. Ее пальцы, дрогнув, потянулись к его лицу и осторожно коснулись виска, скользнули в волосы: мягкие, шелковистые пряди ласкали кожу. Каин замер, а затем медленно прикрыл глаза. Его плечи, всегда напряженные, дрогнули и расслабились, а сам он будто сжался, поддавшись этому редкому, украденному у судьбы мгновению нежности. Палец Алекc прошелся по дуге брови, очертил прямой, четкий нос, с трепетом коснулся уголка губ и твердого подбородка. Она мысленно считала родинки на его лице, а затем заставила его наклониться, чтобы поцеловать каждую — тихо, неслышно, как тайную печать. Он позволял это лишь ей одной — той, кому отдал свое осколком сохранившееся сердце. Каин был полностью ее, как и она — его. Прижавшись лбом к его прохладной груди, она отчаянно пыталась впитать в память каждую деталь: ритм несуществующего сердца, запах старины и грозы, исходящий от него, ощущение абсолютной защищенности. Она обвила его шею руками и прижалась так близко, как только могла, будто хотела раствориться в нем. Провела ладонью по жестким перьям крыла, чувствуя под пальцами упругость и силу, и застыла, с ужасом понимая, что, возможно, касается его в последний раз. Алекс молча прощалась. – Я люблю тебя, Каин, – прошептала она, и на ее губах дрогнула слабая, печальная улыбка. – И эти чувства... они разрывают меня изнутри. – Я тоже люблю тебя, Алекс, – его шепот был похож на стон, и он прижал ее ближе, так сильно, словно пытался вжать в себя, уберечь, спрятать от неминуемого. Боялся, что вот сейчас она растворится, как дым, и он больше никогда не увидит этих карих, полных жизни глаз. Каин пригладил ей волосы рукой — движение было бесконечно осторожным, полным такой нежности, что на глаза Алекc навернулись предательские слезы. – Ты главное спаси свою сестру. А насчет Баала не переживай, – в его голосе зазвучала знакомая стальная, хищная нотка. – Сожру его, растопчу, сотру в прах, но не позволю ему выйти в твой мир. – Он взглянул на нее, и в его взгляде горела бездна обещаний и ярости. Подняв голову, она впитывала каждую черту его лица, пытаясь запечатлеть его таким — своим, любящим, яростным — навсегда, про запас, на всю оставшуюся, возможно, очень короткую вечность. Каин наклонился к ней, замер в сантиметре от губ, не решаясь сделать последний шаг, будто боялся, что поцелуй станет печатью на смертном приговоре. Алекс сама взяла инициативу, закрыв расстояние между ними. В его ответном поцелуе на секунду вспыхнула прежняя, дикая страсть, необузданность и та первобытная жажда — присвоить, поглотить, сделать своей навсегда. Опутав его шею руками, она притянула его еще ближе, заставив поцеловать так же жадно и дерзко, как в самый первый раз, когда мир еще не рушился. Но чем отчаяннее, настырнее становился поцелуй, тем острее, физически сильнее сжималось сердце, предчувствуя разлуку. Ангел отстранился первым, его дыхание было неровным. Он поцеловал ее в лоб — как в благословение, затем в висок — как в прощание, и снова, уже несмело, коснулся губ. – Чтобы ни случилось, ты все еще мой. Не забывай это, пернатый, – сказала она, и в ее улыбке сквозь печаль блеснул старый, дерзкий огонек. – Я помню это. И буду помнить всегда, смертная, – прошептал он в ответ, прижимая ее к себе в последний, тугой, почти болезненный объять. Рука Алекc скользнула вниз и коснулась его кисти, все еще сжимающей древко копья. В тот же миг сбоку, в отражении цепей, промелькнуло слабое, бирюзовое свечение. Не разрывая объятий, она бросила взгляд на тело Лейн и ее глаза резко распахнулись, загоревшись алым отблеском. От наконечника копья исходила едва уловимая вибрация, а с кровавого мелководья потянул соленый, студеный ветер. Время истекло. Алекс резко сжала свою ладонь поверх его руки на рукояти и дернула копье на себя со всей силы, в тот миг, когда Каин полностью расслабился в их прощании. Легко мазнула губами по его щеке, оставляя последнее, едва уловимое прикосновение, развернулась и бросилась бежать к проходу, не оглядываясь. Она неслась по вязкому берегу, спотыкаясь, с бешеным стуком сердца в ушах, к призрачному телу сестры, которое теперь было лишь дверью, порталом в ее личную бездну. Страх опоздать, страх, что он ее догонит и остановит, сжигал легкие. Позади уже раздавались ускоряющиеся, тяжелые шаги, взметающие багровые брызги. – Алекс! – его крик прозвучал не как приказ, а как отчаянная мольба, полная непереносимой боли. – Тебе не место в том проходе! Это только мой бой! Мой и Баала! – крикнула она через плечо, почти не разбирая слов от собственного ужаса. Добежав до призрака сестры, она, не замедляясь, коснулась его ладонью. Видение вспыхнуло ослепительным светом, превратившись в зияющий, пульсирующий портал. На последнем шаге Алекс обернулась. Каин летел к ней, оттолкнувшись от земли, его крылья раскрыты, лицо искажено не животной яростью, а чистейшим, леденящим отчаянием. Его глаза горели алым пламенем, в них плескалась вся боль мира. Прежде чем шагнуть в сияющую пустоту, она лишь шевельнула губами, послав ему последнюю, сокровенную весть, которую ветер тут же унес в красный туман: – Я люблю тебя. И, вопреки всем инстинктам, всем древним страхам, она сделала шаг вперед — в последнюю, самую страшную дверь. Как только ее тело поглотило свечение, позади, словно из-под толщи воды, раздался глухой, мощный всплеск энергии. На миг обернувшись уже изнутри тоннеля света, она увидела, как Каина, рванувшегося следом, отбросило от рассыпающегося портала сокрушительной волной золотисто-огненного сияния. В тот же миг кожу Алекc опалило сухим жаром, но на смену ему тут же пришла странная, почти невесомая легкость, будто все оковы наконец спали. Очертания двери, еще секунду назад бывшие четкими, задрожали и поплыли. Камень, тьма, свет — все смешалось и рассыпалось в прах, в пепел, уносимый несуществующим ветром. Проход исчез. Она осталась одна. Перед ней лежало царство демона.  “Держись, Лейн…я скоро”, – настроено произнесла в своих мыслях Алекс.  Она сделала несколько осторожных шагов вперед, каждый из которых отдавался странным эхом в этой безвоздушной пустоте, а затем, заставив дыхание выровняться, пошла увереннее. Казалось, ноги ведут ее не по твердой земле, а сквозь самые потаенные, полузабытые чертоги собственного разума — стены вокруг плавали и перетекали, как вода, обнажая обрывки теней и световых пятен, похожих на выцветшие воспоминания. И вдруг впереди, как спасительный маяк в тумане, замерцал неясный свет. Тяжелые цепи, прежде сковывающие пространство, стали расходиться, растягиваться, скрипя и лязгая, открывая все более широкий проход, пока Алекс наконец не вышла на открытую площадку — к руинам базы «Сибирь». Ее охватил леденящий, сосущий под ложечкой холод. Белая, плотная, как полотно, мгла заменила небо, и из ее неподвижной толщи изредка, с тихим щелчком, падали тяжелые, студеные капли. Осмотревшись, она поежилась — от холода и от чего-то другого, гнетущего и знакомого. Руины лежали в мертвой тишине, искалеченные металлические ребра каркасов торчали, как кости гигантского зверя. Подойдя к груде обломков, она с усилием оторвала искореженную дверцу одного из шкафчиков, и ржавый металл с визгом поддался. Внутри, словно забытые дары, лежали свертки легкой ткани. Алекс потянула за край — на свет появились криво сшитые, грубой ниткой, простые платья. Только сейчас, под ледяным прикосновением мгла, она с резким, почти детским стыдом осознала, что совершенно нага. Кожа покрылась мурашками. Схватив первое попавшееся платье белого, грязноватого от пыли цвета, она накинула его на себя — тонкие бретельки врезались в плечи, ткань пахла сыростью и старьем. Одетая, она почувствовала себя чуть менее уязвимой, но ненамного. Алекс вступила вглубь развалин. Под ногами хрустел черный, маслянистый прах, смешанный с сажей, а с земли, словно дыхание спящего исполина, медленно поднимались темные, тяжелые клубы пыли. Молочная мгла давила сверху, скрывая горизонт. Поврежденный, неестественно перекрученный металл проходов «Сибири» словно намекал — она дошла до самого сердца разлома, до эпицентра катастрофы. – Черт, – вырвался у нее хриплый, уставший ругательный шепот. Она сжала древко копья так, что побелели костяшки пальцев. – И где мне искать Лейн в этой… этой могиле? Медленно пробираясь вперед, она начала замечать странности. База выглядела искаженно, как в кривом зеркале кошмара. Попадались предметы невероятных, пугающих масштабов: громадные колья, уходящие вершинами в белесую мглу, каждый размером с ветряную мельницу, держали прикованные к земле цепи толщиной в дубовые стволы. Они нависали над руинами, создавая ощущение гигантской, брошенной ловушки. “Баал точно где-то здесь”, – пронеслось в голове, и мысль эта была острой и липкой, как паутина. Погруженная в водоворот обрушившихся воспоминаний, открывшихся, вероятно, от дикого шока и напряжения, она не заметила возникшую впереди фигуру. Лишь шестое чувство, ледяной мурашкой пробежавшее по спине, заставило ее замереть. Алекс резко подняла голову, и взгляд ее устремился на вершину одного из ближайших колоссальных кольев. Там, белый и призрачный, почти сливающийся с окружающей мглой, в паутине цепей сидел совсем юный человек. Его тело было хрупким, мальчишеским, а длинные, спутанные волосы и мягкие, изящные черты лица придавали ему что-то девичье, беспомощное. От истощения он, казалось, едва мог дышать, и губы его шевелились беззвучно. – Освободи меня… прошу, – наконец выдохнул он, и голос был тонким, как треск льдинки. В его бесцветных, огромных глазах плавала неподдельная, иссушающая боль и угасшая, почти детская мольба. По бледным, грязным щекам застыли дорожки высохших слез. Алекс, сердце колотясь где-то в горле, сделала настороженный шаг вперед, не сводя с него глаз. Она впилась взглядом в каждую деталь: неестественную бледность, синяки под глазами, тяжелую, впившуюся в кожу цепь на тонкой шее. – Кто ты? – голос ее прозвучал резче, чем она хотела. Белоснежная фигура вздрогнула, удивленно моргнула, словно только сейчас заметила ее. Его взгляд медленно сфокусировался. – Не верю, – прошептал он, и в шепоте слышалось потрясение. – Откуда здесь кто-то живой? Алекс нахмурилась, ощущая, как по спине ползет неприятный холодок сомнения. – Я спросила, кто ты? – повторила она, и ее пальцы судорожно сжали древко копья. Напряженный, боевой жест не укрылся от наблюдательных, слишком ясных глаз пленника. – Каин? – имя прозвучало как щелчок. – Он тебе сказал об этом месте? – мальчик наклонился вперед, цепи звякнули. – Что меня нужно убить? Ты же знаешь его? Ты ведь… избранная? Я ждал тебя… слишком долго. Как и твоя сестра. Последние слова вонзились в сознание, как иглы. – Где Лейн? – фыркнула Алекс, уже чувствуя подступающую ярость и догадываясь, с кем говорит. – Каин всегда врал, – тяжело, с надрывом вздохнула фигура, и в его голосе прозвучала неподдельная горечь. – О демоне, скрывающемся здесь. Он – мастер иллюзий. – Я спрашиваю в последний раз: кто ты и где моя сестра? – прорычала девушка, и глаза ее начали потихоньку загораться алым отсветом. – Я Сиф, – представился он просто, опуская голову. – Мы с Каином… одной крови. Он пленил меня и запер здесь, чтобы я не мог ему помешать. – Так я тебе и поверила, – закатила глаза Алекс, но внутри что шевельнулось, крошечный червь сомнения. – Зачем ты Каину? – Чтобы пользоваться моей силой. Питаться ею, – ответил Сиф, и голос его стал тихим, безнадежным. – Я — источник, а он — паразит. – Хочешь сказать, Баал — не ты? – язвительно выгнула бровь она, стараясь сохранить хладнокровие. – Каин и есть Баал. Отец лжи, – резко, почти выкрикнул Сиф и поднял на нее взгляд, полный странной смеси жалости и отчаяния. – Он носит две личины. Ту, что ты знаешь… и ту, что скрыта. Алекс недоверчиво прищурилась, склоняя голову набок, пытаясь поймать фальшь в его словах, в дрожи ресниц, в биении жилки на виске. Но он выглядел… искренним. Слишком искренним для этого места. – И с чего ты решил, что я тебе поверю? – хмыкнула она, но в хмыке уже не было прежней уверенности. – Он скоро вернется, – пожал плечами Сиф, и в этом жесте была обреченность. – Чтобы проверить, справилась ли ты с его «заданием». Алекс приоткрыла рот, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Лабиринт лжи сплетался вокруг нее, и она не понимала, где выход. Она не верила ему. Не могла поверить. Но… – Ясно… Мне знаком этот взгляд… Ты тоже обманута им и не знаешь всей правды, – с неким горьким обречением вздохнул Сиф. – Я расскажу тебе все. И ты сама поймешь, что нужно сделать. – Сначала скажи, где моя сестра Лейн! – прикрикнула Алекс, отчаянно цепляясь за единственную ясную цель. – Твоя сестра тоже здесь, – кивнул Сиф. – Каин держит ее на цепи. Так же, как и меня. Где-то в других тенях этого места. – Где. Моя. Сестра, – процедила она сквозь стиснутые зубы, и глаза ее вспыхнули ровным, угрожающим красным светом. Она больше не желала церемоний. – Я не знаю точно, – беспомощно пожал он плечами, и по его лицу снова скатилась слеза. – Он скрывает ее от всех. Даже от меня. Человек с андрогинной внешностью пошевелился, и Алекс увидела, что кожа на его бледных, тонких руках до мяса содрана тяжелыми оковами. Его странный, оценивающий взгляд скользнул по ее телу, задержавшись на черных, причудливо разветвленных венах, проступающих сквозь кожу, как трещины на фарфоре. – Ты… не простой человек? – спросил он с искренним, казалось, любопытством. – Всего лишь кровь отродий, мутировавшая в моем теле, – хмыкнула Алекс с горькой усмешкой. – Ты не можешь принять себя целиком. Раздваиваешься, отвергаешь собственную половину, – скучающе, как профессор, констатирующий факт, протянул Сиф. – Но в то же время твои сущности — человеческая и демоническая — слились так сильно, что полностью избавить тебя от влияния, созданного темным богом, почти не вышло. – О чем ты? – нахмурилась Алекс, чувствуя, как знакомый, ненавистный страх зашевелился у нее внутри. – О том, что твое физическое тело осталось за вратами, а передо мной стоит лишь душа, твое астральное «я», – объяснил Сиф, и его голос стал мерным, гипнотическим. – Шепфа не желал, чтобы Баал смог достучаться до твоей человеческой плоти при встрече. Но эти черные вены… Они свидетельствуют о том, что демону все же как-то удалось до тебя добраться. Закрепиться в самой сути. – Он снова безнадежно пожал плечами. – Вот только Каин… он никогда не позволит мне уйти. Он всегда будет держать меня здесь, в этой белизне, в этих цепях. Слезы, тихие и бесконечные, снова потекли по его лицу. Грудь Алекс тяжело вздымалась, пытаясь переварить этот водопад пугающих откровений. Разум отказывался верить, но инстинкты кричали об опасности. Ей нужно было действовать. Быстро и тактично. “Если Сиф так жаждет выбраться… то почему тратит время на пустую болтовню?” – зашевелилось в ее голове холодное, аналитическое зерно сомнения. “Похоже он просто тянет время.” – Откуда ты так много знаешь? – спросила она, снова склоняя голову набок, стараясь поймать его взгляд. – Сомневаюсь, что Каину было выгодно рассказывать тебе что-либо о его планах. В ответ сначала повисла тишина. А потом… раздался резкий, скрипучий, абсолютно нечеловеческий хохот. Он был мерзким, ломаным, сотканным из истерики и безумия. Сиф то ли плакал, то ли задыхался от смеха — понять это было невозможно. Его тело вдруг начало выворачиваться в немыслимых, противных естеству позах, словно кости растворились, оставив лишь гибкую, пластичную оболочку. – ДА-ДА-ДА-ДА! – закричал он, и голос уже не был тонким и жалобным. Он гремел, множился, заполняя все пространство. От происходящего у Алекс похолодела кровь. Волна чистого, животного страха накрыла ее с головой. Фигура Сифа внезапно исчезла, растворилась в белой мгле. И вместе с ней исчез свет — окружение погрузилось в густые, бархатные сумерки. Словно на базу опустили несколько черных, непроницаемых колпаков. “Так и знала. Это был он. Баал”, – пронеслось в голове, и мысль эта принесла почти облегчение от ясности. Но следом накатила новая волна ужаса. “И как мне теперь быть? В его дымке, в этих тенях, невозможно отличить правду от лжи, реальность от кошмара.” – И где мне искать Лейн? – прошептала она в темноту, больше для себя, чем в надежде на ответ. И темнота ответила. Сначала позади, потом сразу из-за нескольких кольев, донеслись голоса. Они накладывались друг на друга, путались, дребезжали эхом, но это был голос Лейн. Тот самый, родной, полный страха и боли. Одновременно со всех сторон послышался лязг и скрежет цепей — близкий, далекий, над головой, под ногами. Она почувствовала на себе десятки невидимых взглядов, ощущение было таким же острым, как прикосновение лезвия. Эхо двоилось, троилось. В темноте, то там, то здесь, мелькал отблеск красных, светящихся глаз — они вспыхивали на мгновение и гасли, чтобы тут же появиться в совершенно другой точке. – Мне было так интересно, – раздался голос Баала. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, бархатный, насмешливый и бесконечно довольный. – Что Шепфа написал в той своей книжонке, помимо моего местонахождения. Ты знаешь, изначально избранной была твоя сестра. Но увы… она оказалась с характером. Стала сопротивляться моим… вмешательствам. Почти нашла это копье, чтобы лишить меня жизни. Поэтому мне пришлось забрать ее вновь. Ведь я прекрасно знал, – голос стал сладким, ядовитым, – что за ней придет ее верная сестренка и будет так слезно, так наивно умолять вернуть ее. Издевательский, многоголосый смех заполнил пространство, заставляя содрогаться остатки металла вокруг. – Я пытался заглянуть в твою голову, знаешь ли. Но с первого раза, увы, не вышло. Защитные механизмы… Милые. Однако я искренне удивлен, что тебе все-таки удалось ослабить мою связь с Каином. Похвально. – Да-да, похвала и объяснения потом! – крикнула Алекс, ярость пересиливая страх, и ее голос прозвучал хрипло и громко в гнетущей тишине. – Где моя сестра, чертов ублюдок! Но вместо ответа она увидела нечто иное. Вдалеке, в конце воображаемого коридора между кольями, возник и стал растворяться в темноте силуэт — уходящая в тень фигура. Лязг цепей, смешанный с наложенными друг на друга, искаженными голосами Лейн, будто обрушился с потолка. А затем — донесся сбоку. Потом сзади. Потом прямо перед лицом. Баал был везде. Он словно разделился на тысячу частиц, заполнив каждую молекулу мрака, а затем вновь сливался в единое, неосязаемое целое. И вдруг — быстрые, шлепающие по мокрому камню звуки. Кто-то большой, передвигающийся на четвереньках с невероятной, пугающей скоростью, бросился в сторону Алекс из глубины туннеля. – Что за чертовщина? – выдохнула она, отскакивая назад и вскидывая копье. Она выставила оружие перед собой, пытаясь унять предательскую дрожь в руках и бешено вращая головой, пытаясь охватить взглядом все 360 градусов темноты. И так же внезапно, как началось, все стихло. Тишина стала еще гуще, еще враждебнее. – Меня всегда поражало, – снова заговорил Баал, и теперь его голос звучал прямо у нее за спиной, отчего она вздрогнула всем телом, – какие вы, люди, впечатлительные. Как низшие смотрят на высших, словно правда надеются, что до их жалких, коротких жизней сильнейшим действительно есть дело. Скажи мне, почему ты веришь книге и Шепфа? – голос переместился куда-то вверх. – Что если, избавившись от меня, как он завещал, ты не получишь ничего, кроме хаоса и полного разрушения этого хрупкого баланса? Кто сказал, что избавление от меня — лучший выход? Может, я — необходимое зло? Порядок в вашем хаосе? – Слушай, кому я точно не буду верить, так это лживому демону, который украл мою сестру и жаждет завладеть копьем, лишь бы вырваться на свободу и сеять смерть! – выплюнула Алекс, поворачиваясь на месте, чтобы не дать застать себя врасплох. – Поверь, твоя смерть мне нужна хотя бы по той простой причине, что я вытащу из этой ямы Лейн! В ответ тишину разорвал долгий, леденящий душу, полный бесконечного презрения смех. – Какая же ты наивная, жалкая дура, – прошипел Баал, и каждое слово было как пощечина. – Такая же никчемная, как и твоя глупая сестренка! Вы обе — просто пешки. И твой ход… заканчивается. Внезапно, как по режиссерской команде, все звуки стихли. Наступила абсолютная, гробовая тишина, в которой Алекс слышала лишь собственное неровное дыхание — хриплое, частое, будто после долгого бега. Оно звенело в ушах, выдавая ее страх. Вокруг была лишь непроглядная, густая темнота, поглощающая свет, форму и надежду. За ее спиной — скрытые мглой искаженные очертания руин базы, впереди — зияющий, как глотка чудовища, туннель. Сглотнув комок сухого, колючего страха, девушка судорожно согнулась, чтобы вытереть вспотевшие, скользкие ладони о грубую ткань платья. В тот же миг из глубины туннеля донеслись шаги. Медленные, тяжелые, мерные. И сопровождающий их лязг железа — холодный, неумолимый, будто скрежет костей самой преисподней. Ее руки впились в древко копья с такой силой, что костяшки побелели, а суставы затрещали. Каждый мускул в теле напрягся до дрожи. Шаги послышались уже прямо перед ней, в нескольких метрах, а затем и вовсе рядом. Из черной пелены темноты материализовался Баал, но не в своем исполинском облике, а в измученном, хрупком теле андрогина. Он возник внезапно, словно всегда там стоял. На его лице играла широкая, неестественная улыбка, растягивающая губы до ушей. – Ты можешь изо всех сил стараться убить меня, вытащить свою дорогую сестренку и даже «спасти мир», – его голос гремел, насмешливый и полный абсолютной уверенности, – но в конце концов все равно останешься одна! В полнейшей, звонкой пустоте! – Он громко, истерично рассмеялся, и звук этот резал слух. – Знаешь, тебе будет проще просто умереть. Сразу. Здесь. Когда андрогин по необъяснимой причине замер напротив нее, Алекс, затаив дыхание, смогла лучше разглядеть его черты. Они были знакомыми — теми же, что у Сифа, — но теперь искаженными гримасой чистого, нечеловеческого злорадства. Глаза, полные слез, теперь светились внутренним, сапфировым холодным огнем. – У страха, глупышка, нет лица, – прошипел демон, не убирая леденящую душу улыбку. – А ложь всегда носит лик того, кто ее произносит. Самый удобный. Самый… пронзительный. – Но это не твое настоящее лицо, – с усилием выдавила Алекс, пытаясь звучать тверже, чем чувствовала. Она физически ощущала энергию, исходящую от него. Она была иной — древней, тяжелой, как давление океанских глубин. Она не шла ни в какое сравнение ни с чем, что она встречала раньше. Он был подобен самому древнему злу, описанному в полустертые трактатах и запретных сказаниях, — не стихийной силой, а холодным, расчетливым разумом, извратившим саму материю. Его поведение, его движения были абсолютно непредсказуемы, они нарушали все законы физики и логики, от чего в висках стучала тошнотворная боль. – Каково… каково твое истинное лицо? – ее собственный голос предательски дрогнул, выдав бездну страха и отчаянного любопытства. Андрогин перед ней растворился в воздухе, не оставив и следа. Но за спиной Алекс почувствовала движение — не звук, а сдвиг самой атмосферы, волну невыносимой тяжести. Сердце упало в пятки. Медленно, с трудом поворачивая голову, она уже понимала, куда смотреть. Там, в рассеивающейся мгле, возвышалась грандиозная, титаническая фигура, скованная невероятных размеров цепями, каждая звено которых было размером с автомобиль. Алекс замерла у основания одной из его рук, которая, будучи сжатой в кулак, была равна всему ее росту. Рядом с этим колоссом человек казался букашкой, пылинкой, затерявшейся у подножия горы. Копье в ее руке выглядело жалкой зубочисткой, неспособной даже поцарапать эту плоть. Она услышала странный, булькающий звук и, повинуясь инстинкту самосохранения, отступила на шаг. С мест, где исполинские наручники впивались в запястья демона, сочились и падали огромные, маслянисто-черные капли. Они стекали вниз, смешиваясь с темным пеплом на земле, и на глазах превращались в уродливые, недоношенные формы отродий. Но те не взлетали, не рычали — они лишь судорожно дергались, их тела были хилыми, полупрозрачными и абсолютно безжизненными. Мгла ненадолго разошлась, и Алекс увидела, что позади Баала, насколько хватает глаз, колышется целая пустыня, усеянная такими же нежизнеспособными созданиями — неудачными копиями, браком его силы. Отец лжи не шевелился. Цепи Шепфы, сияющие тусклым древним светом, держали его крепко, но в его неподвижности была не беспомощность, а терпеливая, бесконечная мощь спящего вулкана. – Где моя Лейн?! – крик вырвался не из горла, а из самой глубины ее души, раздирая ее на части.  Он был хриплым, сорванным, пропитанным таким отчаянием и яростью, что казалось, воздух вокруг загорится от его звука. Терпение, эта тонкая, измотанная нить, что так долго удерживала её разум от сползания в безумие, натянулась и оборвалась с почти слышимым щелчком. Всё её тело затряслось от накатывающей волны беспомощной злобы. В ответ пространство содрогнулось. Не просто раздался смех — он возник, как отдельная сущность. Громовой, раскатистый, он не звучал из одной точки, а рождался сразу везде: из трещин в камнях, из клубов пепла, из самой дрожащей темноты. Этот смех потряс не только воздух, но и кости, заставив её зубы болезненно сжаться. В нём не было веселья — только леденящее душу, вселенское издевательство. – Та-а-ак жаждешь увидеть свою сестренку? – голос Баала отозвался уже не громом, а шёпотом, сладким и ядовитым, будто лезвие, смазанное мёдом. Он звучал прямо у неё в ухе, заставляя её инстинктивно дёрнуть головой. – Ну что ж… Она находится вовсе не здесь. Не в этой… кукольной комнате. Алекс замерла, ледяная волна прокатилась по её позвоночнику. – Где? – выдавила она, но это был уже не крик, а шипение. – Там, – демон протяжно выдохнул, и где-то вдалеке, в искаженном пространстве, промелькнул образ — смутный силуэт врат, через которые она вошла. – Там, где ты с такой трогательной решимостью переступила порог. Твоя Лейн ждёт тебя у самого входа. В цепях, конечно. Но жива. Пока что. Мозг Алекс лихорадочно работал, перемалывая информацию, пытаясь найти подвох. – То есть… то тело, что висело было вовсе не вратами? – она нахмурилась, чувствуя, как в висках начинает стучать новая, злая головная боль. – Почти угадала, – раздалось язвительное хихиканье, похожее на скрип ржавых петель. Оно перекатывалось эхом, обволакивая её со всех сторон. – Оно было ключом. И дверью. И приманкой. Мне ведь была нужна именно ты, милая, с твоим очаровательным копьём в руках. А твоя сестрёнка… – он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, – была всего лишь удачно подобранной наживкой. Чтобы сердце рвалось вперед, а разум отключался. И ведь сработало, не правда ли? Осознание ударило с силой физического удара. Её использовали. Её надежду, её любовь, её готовность на всё — превратили в инструмент, в рычаг, чтобы заманить именно туда, куда нужно. Всё это время Лейн могла быть рядом с тем местом, откуда она начала этот путь, страдая и не понимая, почему сестра проходит мимо. Девушка сжала ладони в кулаки с такой силой, что короткие ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы. Но правая рука, держащая копьё, сжала его древко ещё крепче. Дерево затрещало под её хваткой, а металл наконечника издал тихий, высокий звон, будто отзываясь на ее ярость. В глазах её, налитых кровью от напряжения и слёз, вспыхнул не просто гнев, а холодная, беспощадная решимость. Он сыграл на её чувствах. Теперь она сыграет на его уверенности. Если Лейн там, у входа… значит, путь назад — это не отступление. Это новая цель. И на этом пути она прошла через ад. И выйдет из него, сметая всё на своём пути. Воздух — сгустился до состояния сиропа. Каждая молекула была пропитана ненавистью, страхом и древней, непроглядной злобой. Алекс стояла, чувствуя, как эта злоба давит на ее плечи, пытается просочиться под кожу, влить в уши ядовитый шепот отчаяния. Она сжала древко копья, и дерево, тёплое от прикосновения её ладоней, казалось, пульсировало в такт её бешено колотящемуся сердцу. Баал не стал ждать. Его атака была не физической — она была средой. Пол под ногами Алекс ожил, превратившись в вязкую, черную трясину. Из неё, с тихим бульканьем, стали вырастать щупальца из теней и спекшейся крови, пытаясь обвить её лодыжки, потянуть вглубь. Одновременно с потолка обрушился град острых, как бритва, обломков костей и камня — не случайных, а целующихся, летящих по дуге, чтобы отрезать пути к отступлению. Алекс не думала. Двигался инстинкт, отточенный боями и отчаянием. Она рванулась вперёд, не назад, выдергивая ноги из липких пут с силой, от которой хрустели суставы. Копьё в её руках стало продолжением воли: быстрые, точные взмахи рассекали падающие обломки, отбрасывая их в стороны с сухим треском. Она не пыталась атаковать самого демона, чья исполинская фигура все еще была скована цепями в центре зала. Она искала слабину, разведку. Её первый рывок был к основанию ближайшего кола. Разбег, прыжок, удар наконечником в основание, где камень встречался с полом. Искры, оглушительный лязг — но лишь мелкие осколки отлетели. Колосс даже не дрогнул. – Суетишься, как мушка, – раздался спокойный, голос прямо в её сознании. – Ты думаешь, поцарапав мне пол, ты победишь? В ответ Алекс лишь стиснула зубы и, оттолкнувшись от кола, сделала сальто назад, уворачиваясь от нового, более массивного щупальца, выросшего у неё за спиной. Она приземлилась в низкую стойку, дыхание уже стало учащенным. Он играет. И Алекс — часть игры. Внезапно прямая атака прекратилась. Тьма вокруг сгустилась, а затем из неё стали проявляться фигуры. Сначала одна. Потом три. Потом десяток. Она сама. Искаженные версии ее самой, с пустыми глазами и кривыми ухмылками. В одних руках были копья изо льда, в других — из тени. Они двинулись на неё, и их атаки были точным отражением ее собственных приёмов, но лишенными души, машинальными и оттого страшными в своей предсказуемости. Алекс отбивалась, но каждый удар по призраку отзывался тупой болью в её собственной голове. Она рубила теневое копье — и чувствовала онемение в своей руке. Это был бой не только с врагом, но и с собственным отражением, со своими страхами, воплощенными в плоть. – Ты слаба, – шептали фигуры её голосом, но с интонацией Баала. – Ты пришла одна. Он тебя бросил. Сестра тебя не спасёт. Ты умрешь здесь, и твоё имя забудут. – Заткнись! – проревела она, вкладывая в горизонтальный взмах копья всю свою ярость, рассеивая сразу трёх призраков. Они рассыпались в чёрный дым, но на их место тут же встали новые. И сквозь их строй она увидела — одна из цепей, сковывающих Баала, дала небольшую трещину. Он медленно, по миллиметру, высвободил руку. Отчаяние начало подкрадываться. Её силы были не бесконечны, а враг — да. Баал методично выматывал её, и физически, и морально. Тогда он изменил тактику. Всё пространство залил ослепляющий белый свет, в котором не было теней, не было ориентиров. Одновременно на неё обрушился шум — какофония всех её самых страшных воспоминаний: крики Лейн, скрежет металла «Сибири», насмешки прошлого, голос Каина, полный боли. Свет и звук выжигали сознание, дезориентировали полностью. Алекс упала на колени, прижав ладони к ушам, зажмурив глаза. Копьё выскользнуло из ее ослабевших пальцев. Это был крах. Она проиграла. И в этот момент абсолютной темноты и оглушительного шума в ней вспыхнула одна-единственная картинка. Не грандиозная, не героическая. Простая. Тёплый летний вечер на заброшенной пожарной лестнице. Она и Лейн, ещё девочки, делятся одной банкой тёплой газировки, смотрят на первые звёзды. Полная, глупая, ничем не обусловленная тишина. И чувство: «Я не одна». Это воспоминание было настолько ярким, настолько реальным на фоне искусственного кошмара, что оно пробило брешь. Свет вокруг не потускнел, но он перестал жечь. Шум не стих, но он стал просто фоновым гулом. Она открыла глаза. Сквозь белизну она увидела не фигуру демона, а источник — пульсирующую, чёрную сферу у него в груди, место, где сходились все цепи, все иллюзии, вся его сила. Его ядро. Его правда. Алекс поднялась. Не быстро, а с тяжёлой, непоколебимой уверенностью. Она подняла копье. Но держала его теперь иначе. Не как оружие для броска, а как… перо. Как кисть. Она не концентрировалась на силе мышц. Она концентрировалась на том ощущении с пожарной лестницы. На тишине. На связи. Она начала идти вперед сквозь белый свет. Призраки бросались на неё, но её копьё теперь не рубило их — оно проходило сквозь, как сквозь дым, а они рассыпались, не в силах зацепиться за её новое, невозмутимое состояние. Она шла, повторяя про себя не заклинание, а простые имена: «Лейн. Отряд. Каин. Я. Лейн. Отряд. Каин. Я». Баал впервые проявил волнение. Его исполинская рука, почти свободная, рванулась к ней, чтобы раздавить. Но Алекс не стала уворачиваться. Она приняла удар. Подставила древко копья. Удар был чудовищной силы — она услышала треск в собственном плече, её отбросило на десяток метров по полу. Но в момент удара она вложила в наконечник всё то простое чувство из воспоминания. Древко копья, воткнутое в пол, треснуло. Но от точки удара по цепи, которой Баал пытался ее ударить, пошли трещины. Трещины не физические, а светящиеся, золотистые. И они стали расползаться по всей длине цепи с пугающей скоростью. – ЧТО ТЫ ДЕЛАЕШЬ?! – рев демона был полон не ярости, а панического непонимания. Его сила была в лжи, в страхе, в искажении. А она вложила в удар чистую, немудреную правду своей любви. Для его природы это был чистый яд. Алекс, кашляя кровью, поднялась на ноги. Она выдернула треснувшее копьё из пола. Теперь она видела путь. Видела то ядро. Видела, как золотые трещины пожирают магию его оков. Она не побежала. Она пошла. Твердо. Каждый её шаг был ударом молота по наковальне её воли. Призраки гибли, не долетев до нее. Щупальца рассыпались в прах. Свет померк, шум стих. Оставался только он, гигант, и она, маленькая, идущая к нему через рушащийся мир его иллюзий. – НЕ-Е-ЕТ! – завыл Баал, и в этом звуке была агония. Он рванул всеми цепями, пытаясь их разорвать, но золотые трещины светились все ярче, и цепи не рвались, а тали, испарялись. Алекс оказалась прямо под ним. Она взглянула вверх, на пульсирующее черное ядро. Она вспомнила всё. Боль. Страх. Любовь. Надежду. И прощение — к себе, к миру, даже, как ни странно, к этому существу, порождённому тьмой. – Уходи, – просто сказала она. И вложила в это слово всё, что у неё было. Она не бросила копье. Она отпустила его. Древко, ведомое не силой руки, а силой её души, взмыло вверх и вонзилось в самое сердце ядра. Наступила тишина. Затем — тихий хрустальный звон. Ядро Баала не взорвалось. Оно раскололось, как стеклянный шар. Трещина побежала по нему, а затем перекинулась на его гигантское тело. Оно начало не взрываться, а рассыпаться. Не на куски плоти, а на миллионы черных осколков, которые, прежде чем упасть, превращались в легкий, безвредный пепел и развевались несуществующим ветром. Его цепи падали на землю, уже просто как груда ржавого металла. Его царство — колья, тени, сама пещера — начало терять форму, расплываясь, как краска под дождём. Алекс стояла, опираясь на пустое место, где секунду назад было древко её копья. Она смотрела, как исчезает титан тьмы, и чувствовала не триумф, а бесконечную, всепоглощающую усталость и тихую, щемящую пустоту. Бой был выигран. Не силой, а правдой. Но цена этой правды лежала тяжёлым камнем у неё на душе. Она сделала последний вздох в этом гибнущем мире и, силы окончательно оставив её, медленно опустилась на колени среди тихо оседающего пепла величайшего из демонов. – Я сделала это, – прошептала девушка и подняла голову вверх. 

***

Сознание возвращалось к Каину мучительно медленно, сквозь толщу свинцового забытья. Он еле разлепил веки, чувствуя, как каждое ресничка прилипла к другой. Мир плыл, был размытым и громким. Сильная, раскачивающая тряска была по его уже измотанным нервам — это был не он дрожал, это рушилась сама реальность вокруг. С трудом сообразив, где находится — всё тот же проклятый берег кровавого мелководья, — он резко, с болью во всех мышцах, вскочил на ноги. Голова закружилась, но его взгляд, лихорадочный и острый, уже метался по округе. – Алекс! – его крик сорвался хриплым, почти животным ревом, полным такой первобытной тревоги, что, казалось, должен был заставить содрогнуться даже камни. Где она? Где её лицо, её дыхание, её взгляд? И тогда он услышал его. Голос, который никогда не надеялся услышать в этом аду. Хриплый, надорванный, но до боли знакомый. – Каин! Он обернулся так резко, что хрустнула шея. И увидел их. Лейн, бледная как смерть, вся в ссадинах и пыли, с лицом, залитым слезами и потом, шатаясь, несла на руках безвольное тело его Алекс. Картина была настолько нереальной, такой жестокой и прекрасной одновременно, что на миг он застыл, не веря своим глазам. Затем он рванулся вперед. Не побежал — подлетел, коротким, резким взмахом опаленных крыльев, игнорируя пронзающую боль во всём теле, от кончиков перьев до самых костей. Он приземлился перед ними, его тень накрыла обеих сестёр. – Лейн… – его голос звучал глухо, полный немого вопроса и неверия. – Но как ты…? – Не сейчас! – перебила она, и в её глазах, полных слез, горел огонь отчаянной решимости. – Алекс… она не двигается. Она… – голос её сломался, и она, больше не в силах держать тяжесть, осторожно опустилась на колени, прижимая сестру к себе. Каин, не дыша, последовал её примеру. Он опустился перед ними, и его большие, всегда твёрдые руки, теперь дрожали. Он осторожно, с невероятной, почти болезненной нежностью, принял тело девушки из рук Лейн. Оно было непривычно легким и безжизненным. Он прижал её к своей груди, одной рукой поддерживая голову, и его взгляд прилип к её лицу. Оно было бледным, как мрамор, под смазанными дорожками грязи и копоти. Длинные ресницы лежали неподвижными веерами на щеках. Губы были слегка приоткрыты. Она выглядела так, будто погрузилась в самый глубокий, беззвёздный сон. – Так не должно было быть… – прошептал он, и в его шепоте слышалось полное, оглушающее непонимание. Его разум отказывался принимать эту реальность. – Почему?.. – Он стиснул зубы так, что на скулах вздулись бугры, пытаясь сдержать рвущийся наружу рёв ярости и боли. И тут, сквозь холод её кожи, он уловил это. Слабый, далёкий, но неумолимый стук. Её сердце. Оно билось. Тихо, неровно, но билось. – Она жива, – выдохнул он, и в этих словах была и надежда, и новый, более страшный страх. – Но без сознания. Душа… её не здесь. В этот момент мир снова содрогнулся — на этот раз с долгим, скрежещущим стоном, будто ломались ребра гиганта. Каин резко поднял голову. Всё вокруг начало сыпаться, как карточный домик. Каменные своды потрескались, с них посыпалась крошка, красное мелководье закипело и начало уходить в разверзающиеся бездны. Ад Баала умирал и тянул всё за собой в небытие. – Что… что происходит? – прошептала Лейн, в ужасе глядя на апокалиптическую картину. – Нужно уходить… Сейчас же… – сквозь стиснутые зубы процедил Каин.  Решение созрело в нем мгновенно. Не выпуская Алекс из рук, он мощным движением подхватил Лейн под локоть, прижал её к себе и, оттолкнувшись от рушащейся земли, взмыл в воздух. Его полёт был стремительным и неуклюжим, крылья били по клубящемуся пеплу, унося их прочь от эпицентра распада, к тем самым массивным, теперь уже трескающимся вратам. Вырвавшись в более стабильное, но не менее угрожающее пространство перед вратами, он увидел Дмитрия. Генерал стоял, еле держась на ногах, опираясь на обломок, лицо его было серым от усталости, но глаза по-прежнему были настороженными и острыми. Вокруг, на земле, лежали остальные члены отряда — живые, но без сознания. Каин, почти не снижая скорости, опустился рядом, аккуратно поставив Лейн на ноги, но продолжая крепко держать Алекс, будто боясь, что земля заберет и ее. – Генерал, – голос Лейн дрожал. – Что с вами? Что с отрядом? Дмитрий медленно перевёл на неё взгляд, и в его суровых глазах на миг мелькнуло что-то похожее на тепло. – Лейн… – он хрипло кашлянул. – Как же я рад, что ты цела. Они в порядке. Просто без сознания. Очнутся. Его взгляд скользнул на безвольную фигуру в руках Каина, и всё его лицо напряглось. – Что… что с ней? – спросил он, и в его голосе прозвучала редкая для него тревога. – Я не понимаю, – тихо, почти про себя, ответил Каин, его взгляд был прикован к лицу Алекс. – Её тело не должно быть здесь… Оно должно было остаться по ту сторону… – Он резко поднял голову, глядя на врата, от которых теперь откалывались целые плиты. – Но рассуждать нет времени. Здесь всё рухнет. Нужно прыгать в те трещины — это проходы назад, на землю. – Хорошо, – без лишних слов кивнул Дмитрий.  С твёрдой решимостью, движимой долгом, он отстегнул от пояса крепкую верёвку и начал с немыслимой для его состояния ловкостью и скоростью обвязывать ею своих бесчувственных подчинённых, пристегивая их к своему разгрузочному жилету. Каждый его жест был экономным и точным. Закончив, он, тяжело дыша, почти волоча за собой связку тел, подошёл к ближайшему зияющему разлому в реальности, из которого лился холодный, земной воздух.  – Тогда встретимся там? – бросил он через плечо, его взгляд встретился со взглядом Каина. – Жди нас, – коротко кивнул ангел, и в этом кивке было обещание. Дмитрий ответил таким же решительным кивком и, не колеблясь, шагнул в пустоту, исчезнув в мерцании разлома вместе со своим бесценным грузом. Каин перевёл взгляд на Лейн. Девушка смотрела на сестру, и в её глазах стоял немой вопрос, полный такой хрупкой надежды, что было больно смотреть. – Она ведь очнется? – тихо, как боясь спугнуть саму возможность, прошептала она. – Я не знаю, – честно, срывающимся от напряжения голосом ответил Каин. Он снова посмотрел на лицо Алекс, и его собственная маска невозмутимости дала глубокую трещину. – Она пошла туда одна… Я просто… не успел. Я не успел ее остановить. Его голос дрогнул, выдавая ту бурю отчаяния и вины, которую он с таким трудом сдерживал. Он резко выдохнул, заставляя себя говорить твёрдо. – Прыгай, – приказал он, кивнув в сторону следующего разлома. – А ты? – Лейн нахмурилась, с недоумением и внезапной подозрительностью глядя на него. – Если тело Алекс здесь, – его голос стал стальным, в нём зазвучала непоколебимая, пугающая своей решимостью вера, – то её душа всё ещё там. В том, что от него осталось. Я должен дождаться. Я почувствую, когда она вернётся. – Она моя сестра! – вспыхнула Лейн, в её голосе зазвенели стальные нотки. – Я обязана быть рядом! – Сейчас ты ничем ей не поможешь! – резко, почти грубо оборвал её Каин. В его глазах вспыхнуло алое пламя. – Она рисковала всем, каждой крупицей своей души, чтобы найти и спасти тебя. Так что твой долг сейчас — жить. Ждать. – Он сделал шаг вперёд, и его взгляд не оставлял места для возражений. – Так что просто жди. И прежде чем она успела что-то возразить, он сильной, но не грубой рукой подтолкнул её к краю разлома. Лейн, потеряв равновесие, вскрикнула и исчезла в мерцающем свете портала. Теперь он остался один. С безжизненным телом любимой на руках, под сводами рушащегося чужого мира. Он опустился на колени, прижимая Алекс к себе, и устремил свой взгляд в грохочущую, рассыпающуюся тьму, откуда она пришла. Он будет ждать. До последнего камня, до последней секунды. Он чувствовал слабую, едва уловимую нить — ту самую, что светилась на его запястье. И он знал: пока она теплится, есть надежда. И он не сдвинется с места, даже если весь ад обрушится ему на голову. Всё вокруг превратилось в какофонию конца света. С грохотом, похожим на ребро гиганта, ломающееся под тяжестью мироздания, исполинские воротца начали свое последнее падение. Камни, каждый размером с дом, отрывались от древних сводов и летели вниз с немыслимой, свистящей скоростью, вздымая вихри едкого пепла и разбивая то, что ещё оставалось целым. Воздух дрожал от гула, земля — от ударов. Это был саундтрек к гибели целого мира, финальный аккорд симфонии тьмы. И в самом сердце этого ада, под сенью его дрожащих крыльев, случилось чудо. Тихий, хрупкий звук, заглушенный всеобщим ревом. Вздох. Алекс внезапно выгнулась в его руках, её грудная клетка резко, судорожно поднялась, вбирая воздух с такой жадной, животной силой, что это было похоже на первый крик новорождённого. Воздух, наполненный пылью и гарью, обжег её лёгкие. Она закашлялась — резко, надрывно, всем телом, будто выплевывая остатки тьмы, что засели в самой глубине. Кашель сотрясал её, слёзы выступили на глазах, но за ним следовали новые, глубокие, хриплые вздохи. Каждый вдох был борьбой. Каждый выдох — победой. Каин, всё это время бывший статуей из горя и ожидания, вдруг застыл ещё больше, если это было возможно. Его взгляд, прикованный к темноте, медленно-медленно опустился вниз. Он смотрел на лицо у себя на руках, чувствуя, как ее тело, бывшее таким холодным и безвольным, теперь содрогается в его объятиях живыми, пусть и мучительными, спазмами жизни. В его глазах, алых и усталых, промелькнула целая буря: шок, застигший врасплох, немыслимое облегчение, и тут же — новая, острая волна боли от того, как она дышит. Его губы беззвучно дрогнули, прежде чем смогли издать звук. – Алекс… – его шёпот был едва слышен даже ему самому сквозь грохот, но это было не просто имя. Это был молитвенный выдох, клятва, признание, и вопрос, всё в одном сломанном слове. Она, все еще кашляя, с трудом заставила свои затуманенные глаза сфокусироваться. Мир был размытым пятном боли, шума и пепла. Но над ней было лицо. Знакомое. Пронзительные глаза, смотрящие на неё с такой интенсивностью, будто пытались удержать её в этом мире одной силой воли. Пепельные волосы, падающие на изрезанный тревогой лоб. Её губы, потрескавшиеся и в кровоподтеках, слабо шевельнулись, пытаясь уловить достаточно воздуха для речи. – Ка… ин… – её голос был не голосом, а царапиной, хриплым выдохом, полным той же немыслимой усталости и того же бездонного узнавания. Одно её слово, её попытка произнести его имя, разбило последние ледяные оковы вокруг его сердца. Он не зарыдал, не закричал. Он просто прижал её крепче, осторожно, но так, чтобы она чувствовала — он здесь. Он не отпустит. Никогда. Его крылья сомкнулись плотнее, защищая её от падающих с неба камней и летящих обломков, создавая в эпицентре разрушения крошечный, шаткий островок, где только он, она и этот хрупкий, выстраданный звук их имён, едва слышный в оглушительном грохоте рушащейся преисподней. – Уходим, – голос Каина прозвучал не как приказ, а как констатация факта, отчеканенная сталью в самый последний возможный миг.  Не дожидаясь ответа, не глядя больше на рушащиеся своды, он крепче прижал к себе дрожащее тело Алекс, сделал стремительный разбег и прыгнул в зияющий, нестабильный разлом. Полет был не плавным парением, а хаотичным падением сквозь вихрь искривленного пространства. Давление сжимало виски, в ушах звенело, мелькали обрывки чужих миров и теней. Но он даже не пытался маневрировать — лишь прикрыл Алекс своим телом и крыльями, принимая на себя удары невидимых энергетических завихрений. И вот — резкий толчок, ощущение прорыва сквозь пленку, и… Тишина. Оглушительная, почти физически давящая после рева разрушения. И холод. Пронзительный, чистый холод, обжигающий легкие. Они вывалились из разлома, как пробка из бутылки, и упали на рыхлый, глубокий снег. Каин, амортизируя падение всем телом, принял удар на себя, но рук, обнимающих Алекс, так и не разжал. Он лежал секунду, прислушиваясь к двум сердцам: своему, бьющемуся с бешеной частотой адреналина, и ее — слабому, но упрямому, стучащему у него под щекой. Затем, игнорируя протест мышц, поднялся на колени, не выпуская её из объятий. Его взгляд, острый и быстрый, метнулся по сторонам, оценивая обстановку. Отряд. Они были здесь. Дмитрий, опираясь на колено, тяжело дышал. Ян и Анна помогали друг другу подняться. Грег уже стоял, потирая плечо, но его глаза были живыми. И Лейн… Лейн, увидев их, замерла на месте, её лицо исказила гримаса немого вопля. А потом она бросилась вперед, спотыкаясь по снегу, падая, снова поднимаясь, не обращая внимания ни на что. – Алекс! – её крик был сдавленным, полным слёз ещё до того, как они потекли. Каин молча, с невероятной бережностью, опустил Алекс на снег, поддерживая её спину. Лейн рухнула перед ними на колени, её руки дрожали, когда она потянулась к сестре. И тут Алекс, слабая, едва пришедшая в себя, открыла глаза. Их взгляды встретились. Всё замерло. Ни звука, кроме свистящего ветра. И тогда по щекам Лейн покатились первые, тяжёлые, обжигающие слёзы облегчения, потери и найденной надежды. Вслед за ними, словно эхо, на ресницах Алекс навернулась влага, и она, не в силах говорить, просто слабо улыбнулась, протягивая сестре дрожащую руку. Лейн не взяла её — она заключила младшую сестру в объятия. Крепкие, безумные, такие, от которых, казалось, можно сломать ребра. Она вжалась лицом в её плечо, и её плечи затряслись от беззвучных рыданий. Алекс, слабо обняв её в ответ, просто позволяла плакать, ее пальцы вцепились в куртку сестры, как в якорь спасения. Дмитрий, стоя поодаль, не пытался вмешаться. На его суровом, усталом лице расплылась редкая, по-настоящему теплая улыбка, в которой читались и гордость, и огромная усталость, и тихая радость. Ян быстро протер глаза тыльной стороной ладони, делая вид, что попала снежинка. Анна, уже не скрывая слёз, прижала руку к груди, глядя на сестер со смесью материнской нежности и солдатского уважения. Грег просто стоял, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вдаль, но уголки его губ тоже были приподняты. – Смотрите, – его спокойный голос нарушил тишину. Он указал пальцем вверх, к небу, к тому месту, где зиял, постепенно закрываясь, разлом. Все подняли головы. И замерли. Из разлома, словно черный пепельный дым, вырывались последние отродья. Но стоило им вылететь в холодный, чистый воздух их мира, как с ними происходило нечто странное и прекрасное. Они не падали, не атаковали. Они… рассыпались. Их уродливые тела теряли форму, темнели, трескались и превращались в легкий, сухой пепел, который тут же подхватывал ветер и развеял в белесой дымке снежной мглы. Это было похоже на тихий, масштабный фейерверк тлена. Одна за другой, твари Баала исчезали, не оставляя после себя ничего, кроме горстки пыли на чистом снегу. Это был финальный аккорд. Зримое, безмолвное доказательство того, что зло уничтожено до последней искры. Мир заживал, выталкивая из себя инфекцию, и наблюдал за этим последним, очищающим смерчем пепла под холодным, безразличным, но теперь уже свободным небом. – Мы смогли… – прошептала Алекс, и эти два слова, вынесенные сквозь хриплое горло, прозвучали не как триумф, а как тихое, изумление откровение. Она сама, казалось, не до конца верила в них, ощупывая их смысл, как новую, нежную кожу на старых ранах. В её голосе была вся глубина немыслимой усталости, но под ней — хрупкий, чистый родник надежды, забившийся впервые за долгие годы. – Ты смогла, – поправила её Лейн, и её улыбка была похожа на луч солнца, пробивающийся сквозь грозовую тучу — теплый, лучистый, обещающий покой. Она отстранилась, чтобы лучше видеть лицо сестры, и её взгляд, полный слез и безграничной гордости, был лучшей наградой. – Я никогда не сомневалась. Ни на секунду. Алекс посмотрела на неё в ответ, и в её карих, ещё затуманенных болью глазах отразилось что-то детское и уязвимое — та часть ее, что всегда искала одобрения у старшей сестры. – Я верила, что у тебя всё получится, Алекс, – кивнула Лейн, и её голос окреп, наполнившись твёрдой уверенностью. Она перевела взгляд на отряд, на этих вымотанных, испачканных сажей и кровью людей, которые стали за эти часы чем-то большим, чем просто союзниками. – Думаю, они тоже согласятся со мной. Девушка обернулась к ребятам. И увидела их. Не просто солдат, выполнивших задание. Она увидела лица. Грег, обычно такой едкий, стоял, скрестив руки, и его ухмылка на этот раз была лишена насмешки — только глубокая, молчаливая признательность и уважение. Ян кивнул ей с той серьезной, аналитической удовлетворенность человека, который видел, как сложнейшее уравнение наконец дало верный ответ. Анна, не скрывая слёз, улыбалась так широко и светло, что, казалось, ее улыбка могла растопить снег вокруг. Даже Дмитрий, генерал, чьё лицо было высечено из гранита усталости и ответственности, смотрел на нее с тем редким, одобрительным блеском в глазах, который говорил громче любых слов. Они улыбались. Сквозь ссадины, через боль, ломающую каждую кость, сквозь адскую усталость, впившуюся в мышцы. Они улыбались, потому что теперь им не были страшны отродья, нависающие над миром как кошмар. Не было страшно вообще ничего. Они прошли через самое пекло и вынесли оттуда победу. Эта улыбка была их общей, немой клятвой — они выжили. Вместе. Воздух, еще секунду назад пропитанный напряжением и запахом пороха, вдруг словно бы взорвался чужим криком. Это случилось так внезапно, что даже ветер, казалось, споткнулся на бегу. Тишина, которая висела над поляной тяжелым, вязким покрывалом, разлетелась в осколки, и эти осколки впились в спины собравшихся у подножия горы. – Генерал! – голос был хриплым, надрывным, он летел откуда-то спереди, пробиваясь сквозь шум ветра и далекие раскаты где-то за горизонтом. В этом крике слышалось что-то первобытное – не просто зов, а мольба, надежда и мгла секундного отчаяния, перемешанные в один ком, застрявший в горле. Ребята, сбившиеся в тесный круг у подножия горы, резко обернулись. Это движение было единым – словно невидимый дирижер взмахнул палочкой, и они развернулись одновременно. Из серебристой дымки, клубившейся между каменными исполинами, вышли четверо. Сначала показалась фигура Пилеона – широкая, мощная, почти грозная в своей величавости. Он двигался впереди, и в каждом его шаге читалась уверенность человека, который знает, куда идет и зачем. Его плечи, еще недавно ссутуленные под тяжестью притворного смирения, теперь расправились, словно с них наконец сняли многопудовый груз – груз лжи, страха и постоянной оглядки назад. В каждой мышце его тела чувствовалась усталая, но гордая расслабленность человека, скинувшего оковы. Не сломленная усталость – та, что гнет к земле, – а усталость воина, завершившего долгий бой и наконец позволившего себе выдохнуть. Он бережно опустил на землю Ноа. Тот, поправив съехавшие набок очки – привычный, почти медитативный жест, – отряхнул пыль с колен и улыбнулся краешком губ. Улыбка была робкой, словно он еще не до конца верил, что все закончилось, но в самой ее робости уже пробивался свет. Следом, бесшумно ступая по выщербленным, острым камням, приземлилась Анхея вместе с Лестером. Ее крылья, еще недавно грязные, сломанные, волочившиеся по земле как ненужные лохмотья, теперь были аккуратно сложены за спиной. Кто-то – должно быть, Пилеон – помог ей их очистить, и они больше не напоминали о пережитых пытках. Они просто были – большие, красивые, немного уставшие, как крылья птицы, пролетевшей через бурю. В глазах Анхеи – перепачканных сажей и слезами, с темными кругами от бессонных ночей, – горел тихий, теплый огонь жизни. Не тот ослепительный, выжигающий пожар, что был раньше, а скорее тлеющий уголек в остывающем камине – мягкий, уютный, обещающий тепло. Лестер шел рядом с ней, поддерживая под локоть. Его лицо, обычно бледное и болезненное, сейчас было спокойным – впервые за долгое время В его глазах не было того липкого, тягучего ужаса, который преследовал его все эти дни. Он смотрел вперед, на своих, и в его взгляде читалось что-то похожее на благоговение. Дмитрий сделал шаг вперед. Этот шаг был тяжелым – не физически, а эмоционально. Он словно переступал через собственную гордость, через свои сомнения, через все те черные мысли, что шептали ему в последние дни: «Они предадут. Они всегда предают. Никому нельзя верить». И его обычно суровое, обветренное лицо, изрезанное морщинами, которые провели не годы, а войны, вдруг осветилось искренней, почти мальчишеской улыбкой. Он выдохнул – и в этом выдохе была вся боль последних дней, все сомнения и тревоги, все те бессонные ночи, когда он ворочался на жесткой армейской койке и спрашивал себя, правильно ли поступил, доверившись этим странным, нечеловеческим существам. Все это растворилось в одном долгом, протяжном вздохе, и на смену пришло облегчение – такое осязаемое, что его можно было потрогать руками. – Рад видеть вас, – сказал он, и голос его, обычно грубый и командирский, вдруг дрогнул от непривычной, почти пугающей теплоты. – Я думал, вы перешли на сторону профессора. Слова эти дались ему с трудом. Признаваться в собственной слабости, в собственном недоверии – для генерала, который всю жизнь учился скрывать эмоции, это было почти унизительно. Но сейчас он не мог иначе. Где-то глубоко в груди кольнул стыд – острый, болезненный, как заноза. Как он мог допустить такую мысль? Как мог подумать, что эти двое – демон и ангел, связанные общей болью и общей ненавистью к тем, кто их мучил, чьи тела были испещрены шрамами от чужих экспериментов, – предадут? Предадут его, предадут свободу, предадут то единственное, что у них оставалось – надежду? Он опустил взгляд – на секунду, только на секунду, – чтобы справиться с этим чувством, а затем снова посмотрел на них. Прямо. Твердо. Как и подобает солдату. – Ее больше нет, – Анхея улыбнулась, и в этой улыбке не было ни злорадства, ни жестокости, ни той холодной, леденящей кровь радости, которую можно было бы ожидать от того, кто пережил нечеловеческие страдания. Только тихое, умиротворенное спокойствие. Она улыбалась так, как улыбается человек, наконец-то проснувшийся после долгого, бесконечного кошмара – сонного паралича, из которого не мог вырваться. – Она хотела убить нас. Вколоть яд. Под предлогом новой разработанной сыворотки. Анхея на мгновение замолчала, и по ее лицу пробежала легкая, почти неуловимая тень. Тень воспоминания. Та самая секунда, когда холодный металл иглы почти коснулся ее шеи – там, где тонкая кожа, там, где бьется сонная артерия, там, где смерть ближе всего. Она невольно потерла рукой то место – пальцы дрогнули, – и сцепила зубы с такой силой, что желваки заходили под тонкой кожей. – Но Пилеон вовремя вспомнил разговор с Анной… – голос ее упал до едва слышного шепота, в котором слышалось что-то трепетное, почти молитвенное, – и понял всё. Она подняла глаза на демона, и в этом взгляде было столько благоговения и благодарности, сколько не вместила бы ни одна человеческая душа. Она смотрела на него не как на спасителя – нет, она смотрела на него как на равного, который в решающий момент оказался сильнее, умнее, быстрее. Как на того, ради кого стоило жить. Пилеон шагнул вперед, и в тот же миг оказался в центре внимания. Это не было нарочитым – он просто занял то место, которое принадлежало ему по праву. Место того, кто прошел через ад и вернулся оттуда с победой. В его осанке не было и следа прежней раболепной сутулости – той унизительной позы смиренных рабов, которую он носил годами как маскировку. Теперь он стоял прямо, гордо, как воин, одержавший победу над драконом. Плечи развернуты, подбородок приподнят, взгляд устремлен вперед – не вверх, не в сторону, а именно вперед, на равных. Грудь его вздымалась ровно и глубоко – спокойное, размеренное дыхание, который больше не боится, что следующий вдох может оказаться последним. А в глазах – тех самых, красных, горящих, которые еще недавно полыхали адским пламенем мести, пожирая все на своем пути, – сейчас плескалась спокойная, выверенная решимость. Огонь не погас, он изменился – из разрушительного пожара превратился в ровное, устойчивое пламя факела, освещающего путь. – Я покончил с этой стервой, – произнес он, и каждое слово его было твердым, как сталь, выкованная в тысячеградусном горне. Ни тени сомнения, ни тени колебания – только железная, непоколебимая уверенность. – На глазах ее же солдат. Он сделал паузу – длинную, тяжелую паузу, в которой отчетливо слышалось, как давили на спусковые крючки безымянные бойцы, как скрипела кожа перчаток на их пальцах, как бились их сердца в унисон – и как никто, никто из них не выстрелил. В этой паузе было больше смысла, чем в любой речи. Молчаливое согласие. Безмолвный приговор. Десятки человек, которые могли бы его остановить, не сделали ни одного движения, потому что в глубине души каждый из них ждал этого момента – расплаты. – Взял временное командование на себя. А когда явился ее заместитель, генерал Шин… – Пилеон усмехнулся, коротко, почти беззлобно, но в этой усмешке сквозило такое жестокое удовлетворение, что мурашки побежали по спинам. – Взял под стражу. Он как раз притащил с собой Ноа с женщиной и ребенком. Та осталась в штабе. Он не стал уточнять, как именно это произошло – слова были лишними. Все и так поняли. Его взгляд скользнул по лицам собравшихся – медленно, почти лениво, останавливаясь на каждом. На Дмитрии – с его вымученной улыбкой и влажными глазами. На Анне – которая кусала губы, чтобы не разрыдаться. На Греге и Яне – ошарашенных, еще не верящих. На Ноа – который поправлял очки мокрыми пальцами. На Лестере – который смотрел на него с обожанием. На Алекс – которая стояла чуть в стороне и улыбалась сквозь слезы. – Так что теперь… – он выдохнул, и этот выдох был похож на вздох человека, который наконец-то сбросил с плеч вековую гирю, – мы сами по себе. И он улыбнулся. Облегченно. Свободно. В этой улыбке было столько освобождающей, пьянящей радости, что воздух вокруг, казалось, стал чище – прозрачнее, легче, наполнившись ароматами не пороха и крови, а влажной земли, хвои и далекого, сладковатого запаха первых весенних цветов, пробивающихся сквозь снег. На лицах Анны и Дмитрия на секунду промелькнуло нечто, похожее на страх. Это было странное, почти неуловимое чувство – не паника, не ужас, а скорее рефлекторное, животное сжатие сердца перед лицом невозможного известия. Как можно было убить ту, которая казалась такой могущественной, такой неприкасаемой, такой вечной? Которая держала в своих руках судьбы сотен людей, которая играла с жизнями как с шахматными фигурами, которую боялись даже те, кто никогда ничего не боялся? И вот – ее нет. Просто нет. Словно ее стерли ластиком с чистового листа реальности. Глаза Анны расширились – зрачки увеличились, вобрали в себя весь свет, что был вокруг. Ее пальцы, сжимавшие край куртки, побелели от напряжения. Она смотрела на Пилеона, и в ее взгляде читалась целая гамма чувств: шок, неверие, подозрение – и где-то глубоко, глубоко внутри, крошечный росток надежды, который боялся проклюнуться. Дмитрий замер. Его челюсть сжалась так сильно, что на скулах заходили желваки. Он переваривал услышанное, пережевывал каждое слово, пытаясь найти в нем подвох, обман, ловушку. Но подвоха не было. Была только правда – страшная, неудобная, но правда. А потом страх угас. Так же быстро, как и возник. Он не растаял – он просто исчез, словно его и не было. Словно темное облачко, набежавшее на солнце, – секунда, и снова свет. Сменившись сначала удивлением – широко распахнутые глаза, приоткрытые рты, легкое покачивание голов – а затем… благодарностью. Теплой, глубокой, почти материнской. Анна опустила взгляд, часто заморгала. Ее ресницы стали влажными, и она украдкой, тыльной стороной ладони, смахнула слезу. Она не стеснялась этих слез – она просто не хотела, чтобы их видели. Слишком много она уже показала слабости. Слишком долго была сильной. Дмитрий просто кивнул. Один раз. Тяжело. Медленно. Так кивают солдаты, понимающие истинную цену такой победы – цену, которую не измерить ни в деньгах, ни в крови, ни в годах. Кивок, означавший: «Я принимаю это. Я верю тебе. Спасибо». Грег и Ян переглянулись. В их взглядах читался один и тот же немой вопрос, невысказанный, но понятный без слов: «Неужели? Неужели правда?» Грег потер переносицу – жест, который он всегда делал, когда пытался проснуться от кошмара. Словно он надеялся, что сейчас откроет глаза в своей койке, в своем бараке, и поймет, что все это – липкий, душный сон. Но сон не рассеивался. Реальность была жесткой, холодной и настоящей. Ян медленно выдохнул сквозь сжатые зубы – долгий, шипящий выдох, похожий на то, как выпускают пар из перегретого котла. И его плечи, вечно напряженные, поднятые к ушам в ожидании удара, опустились. Опустились так низко, словно с них сбросили рюкзак, набитый кирпичами – тяжелый, неподъемный, который он тащил на себе годами. Не будет больше бегства. Не будет больше опытов. Не будет больше тех бессонных ночей, когда каждый шорох казался шагами палача. Не будет больше уколов, скальпелей, холодных металлических столов и белых халатов, от которых тошнило с первого взгляда. Все те, кто считал себя богами… их больше нет. И где-то в самой глубине души Яна – там, где годами было пусто и темно, – шевельнулось что-то живое. Что-то, чего он не чувствовал уже много лет. Надежда. Робкая, неуверенная, похожая на первый весенний росток, пробивающийся сквозь асфальт – но живая. Настоящая. – Лейн, – Ноа, поправив очки привычным, почти автоматическим жестом, шагнул к девушке. Линзы блеснули в скудном свете, и сквозь них было видно – его глаза покраснели, веки припухли. Он плакал. Не стесняясь. Не прячась. – Добро пожаловать снова на землю. Его голос дрожал – мелко, едва заметно, как дрожит натянутая струна. – Я рад, что у Алекс получилось, – улыбнулся Лестер. – У тебя очень крутая сестра, спасла целый мир. Он стоял рядом с Ноа, чуть позади, и его улыбка была робкой, даже застенчивой – той самой, которая всегда появлялась на его лице в самые искренние моменты. Улыбка человека, который привык быть тенью, привык оставаться в стороне, но сейчас, в этот миг, позволил себе оказаться в центре. Они улыбнулись – Ноа и Лестер, два парня, которых война сделала старше на десятки лет, два парня с шрамами на теле и душе, два парня, которые выжили там, где выжить было невозможно. Их улыбки были разными – у Ноа мягкая, чуть грустная, у Лестера – светлая, почти детская. Но в обеих было что-то общее. Облегчение. Тихая, незаслуженная, выстраданная радость. Лейн молчала. Она смотрела на них – на этих парней в помятых куртках, с взлохмаченными ветром волосами и легкой щетиной на щеках, на их уставшие, изможденные лица, на их руки – в ссадинах, в мозолях, в старых шрамах, – и чувствовала, как внутри нее что-то оттаивает. Что-то, что она считала умершим. Замороженным. Похороненным под толщей льда, который она сама же и вырастила вокруг своего сердца. Лед трескался. Тихо, почти неслышно, но неумолимо. Сначала пошли мелкие трещинки – едва заметные паутинки, – а потом откололся первый кусок. И за ним – второй. Третий. И вот уже тепло – чужое, дареное тепло – начало проникать внутрь, туда, где так долго было пусто и холодно. Она просто подошла. Неспешно. Неуверенно. Не зная, имеет ли право. Каждый шаг давался ей с трудом – ноги словно вязли в невидимой трясине. Но она шла. Потому что если не сейчас – то никогда. Она обняла их. По-дружески. Просто. Крепко. Она обняла Ноа – того, кто никогда не смотрел на нее с осуждением, кто всегда находил нужные слова, кто делился последним куском хлеба, когда они прятались в заброшенных шахтах. Она обняла Лестера – того, кого считала причудливым и вечной занозой. Их тела были жесткими от напряжения – привычка, которую не сбросить за один день, – но постепенно, медленно, они расслабились. Таяли, как снежинки на ладони. Ноа и Лестер на мгновение замерли. Их руки повисли в воздухе – растерянные, не знающие, как ответить. Столько дней они учились не доверять, не привязываться, не надеяться – и вот надежда сама пришла к ним, и они не знали, что с ней делать. Но потом, словно по команде, они обняли ее в ответ. Коснулись пальцами ее лопаток – сквозь тонкую ткань куртки чувствуя, как бьется ее сердце. Спокойно. Ровно. В унисон с их собственным. И в этом объятии, тесном и неловком, не было ничего, кроме чистого, ничем не омраченного счастья людей, выживших там, где выжить было почти невозможно. Не было слов. Не было нужды в словах. Было только тепло. Живое. Настоящее. То, которое не отнимут ни бомбежки, ни пытки, ни время. Лейн закрыла глаза и уткнулась лицом в чье-то плечо – неважно в чье. Важно было то, что она чувствовала. Она чувствовала чужое дыхание на своих волосах. Чужие руки, обнимающие ее за плечи. Чужие сердца, бьющиеся рядом. И впервые за много месяцев она не чувствовала себя одинокой. Анхея и Пилеон смотрели на Алекс. Анхея – с восхищением, смешанным с легкой, доброй завистью. В ее взгляде читалась безмолвная дань уважения девушке, которая прошла через такое же, как и они, пекло – и не сломалась. Пилеон же… в его глазах горел огонь. Не тот, разрушительный, что пожирал его изнутри все эти дни, а живой, теплый, человеческий – удивление и гордость за того, кого он когда-то считал просто пешкой в чужой игре. – Мое почтение, Алекс, – Пилеон склонил голову на бок, и в этом жесте было что-то почти рыцарское, старомодное. – Ты все же справилась со всеми испытаниями и подарила миру свободу. Он произнес это тихо, но так весомо, что каждое слово повисло в воздухе, как капля чистого, звонкого хрусталя. Алекс повернулась к ним. На ее лице расцвела улыбка – не вымученная, не дежурная, а настоящая, широкая, от уха до уха. В ней было столько тепла, сколько не хватало всем им в этих ледяных, проклятых местах. – А я рада видеть вас живыми, – сказала девушка, и в ее голосе не было ни капли фальши. Только искренняя, почти детская радость от того, что еще кто-то – кроме нее – смог увидеть этот рассвет. Она перевела взгляд на Анхею, затем на Пилеона, и в этом взгляде было обещание. Обещание, что этот день – сегодня, сейчас, в этой секунде – станет первой страницей новой жизни. Без боли. Без страха. Без богов, считающих себя вправе распоряжаться чужими судьбами. Ветер, пахнущий снегом и свободой, вновь загулял между менгирами. Но теперь он не казался ледяным. Теперь он был просто ветром – чистым, холодным, живительным. Дыханием нового мира. – Вижу, что ты… сблизилась с Каином, – сказала Лейн, и её тон стал мягче, заинтересованнее. Она посмотрела на бессмертного, который стоял в нескольких шагах, не вмешиваясь, но его присутствие ощущалось, как тихий гул после грома. – Глаз с тебя не сводит. Похоже, я пропустила очень интересную историю. Алекс смущённо, по-девичьи, ударила сестру в бок, но тотчас же подняла взгляд на ангела. И замерла. Он смотрел на неё. Не оценивающе, не аналитически. Его взгляд был подобен глубокому, спокойному озеру, в поверхности которого отражалось только её лицо. В этих голубых глазах, обычно таких острых и непостижимых, теперь плескалось море эмоций: бездонное облегчение, тихое, всепоглощающее восхищение и та самая любовь, о которой говорят в легендах — древняя, преданная, пережившая падение и возрождение. Под этим взглядом её собственное смущение растаяло, уступив место чему-то тёплому и уверенному. Она глубоко вдохнула холодный воздух, чувствуя, как он очищает лёгкие от последнего пепла Баала. – Это конец войны, – тихо, но чётко произнесла она, и в её голосе зазвучали новые, нотки — не бойца, но того, кто принял на себя тяжесть выбора. – Начало новой жизни. И с этими словами, превозмогая дрожь в ногах и ноющую боль во всём теле, она сделала шаг. Не назад, к безопасности, не в сторону. А навстречу. Навстречу бессмертному, который ждал её, не двигаясь с места, давая ей самой сделать этот выбор. Этот шаг, дававшийся с таким трудом, был больше, чем просто движением. Это был мост, перекинутый через пропасть между их мирами. Это было обещание. Признание. И начало их собственной, новой истории, которая только-только начинала отсчет на залитом утренним светом, очищенном снегу. Алекс медленно обвела взглядом горизонт. Серое, тяжелое небо, которое еще несколько часов назад давило на плечи свинцовой плитой, вдруг начало светлеть. Где-то далеко, за зубчатыми вершинами менгиров, пробивался первый робкий луч – не слепящий, не золотой, а молочно-бледный, почти призрачный. Но он был. Впервые за многие дни, за многие недели он был. Свет пробивался сквозь тучи, как игла сквозь ткань, и Алекс завороженно смотрела, как этот тонкий, хрупкий лучик касается земли, оживляя черно-белый мир первым, неуверенным цветом. Девушка стояла в объятиях бессмертного, не веря в происходящее. Где-то внутри нее, глубоко под слоями усталости, боли, отчаяния и гнева, вдруг что-то щелкнуло. Словно лопнула последняя струна, которая держала ее тело в постоянном напряжении. Словно невидимый кукловод, дергавший за ниточки все эти месяцы, наконец разжал пальцы. Она не сразу поняла, что происходит. Просто вдруг осознала, что ее плечи опустились. Что челюсть, сжатая до зубовного скрежета, расслабилась. Что пальцы, сжимавшие край куртки, разжались сами собой. И воздух, который она вдохнула, вдруг показался ей самым сладким, самым чистым, самым живительным в ее жизни. Он не обжигал легкие. Он не давил на грудь. Он просто – был. И позволял дышать. По-настоящему. Свободно. Она подняла взгляд на тех, кто стоял рядом. Анна. Девушка, которая в таком жестоком мире, стала для нее настоящим другом. Та, которую она поклялась защищать. Та, чьи волосы пахли яблоками, чьи руки всегда были теплыми, даже в самые лютые морозы. Анна стояла в двух шагах, кусая губу – ее вечная привычка. Ее глаза блестели, но она сдерживалась, сильная, несгибаемая, такая же, какой Алекс запомнила ее в день первой встречи. Дмитрий. Генерал, который должен был быть врагом, но стал опорой. Он стоял, скрестив руки на груди, и его лицо, обычно непроницаемое как гранит, сейчас было уязвимым, почти детским. Он смотрел на горизонт, на этот пробивающийся луч, и в уголках его глаз блестела влага – мужчина, прошедший десятки войн, не стеснялся слез радости. Алекс вспомнила, как он прикрыл их отход в Роткове. Как отдал приказ, который мог стоить ему жизни. Как сказал тогда: «Никто не остается. Мы выходим все или не выходит никто». Он сдержал слово. Грег и Ян. Двое бойцов, которые могли бы дезертировать десятки раз. Могли бы сдаться, переметнуться к сильным, спрятаться в норе, как перепуганные зверьки. Но они не ушли. Они держали оружие, когда руки дрожали от холода. Они прикрывали спины, когда казалось, что кромешная тьма вот-вот поглотит всех. Грег, здоровяк с медвежьей хваткой и детской улыбкой, сейчас приобнял Яна за плечи – и они оба, два закаленных ветерана, выглядели как мальчишки, впервые увидевшие море. Ян украдкой вытер глаза рукавом – жест, который он отрицал бы до самой смерти. Ноа. Тихий, незаметный, постоянно поправляющий очки. Гений, которого недооценивали, считали физически слабым. Но он был здесь. Он выжил. И не просто выжил – он помогал, подсказывал, находил решения там, где их не было. Он стоял рядом с Алекс, чуть позади, и его дыхание было ровным, спокойным. Шрамы на его руках – от ожогов, от проводов, от пыток – виднелись из-под закатанных рукавов. Но он не прятал их. Ему нечего было стыдиться. Пилеон. Демон. Тот, кто должен был быть монстром из кошмаров. Тот, кого она боялась вначале. Тот, кому не доверяла. И тот, кто оказался самым верным, самым преданным, самым человечным из всех, кого она встречала. Он стоял чуть в стороне, положив руку на плечо Анхеи, и в его глазах, обычно полыхал огонь разрушения, сейчас тлел тихий, теплый уголек. Он убивал. Он мстил. Но он защищал. Он спас их всех – ценой собственной души, может быть, – но он спас. Анхея. Ангел, чьи крылья были сломаны, но не сломлен дух. Она пережила пытки, предательство, боль, которую невозможно представить. И она улыбалась. Слабо, едва заметно, но улыбалась – уголками губ, глазами, всем своим израненным существом. Она прижималась к Пилеону, и в ее теле не было ни грамма страха. Только доверие. Только облегчение. Лейн. Ее сестра. Ее старшая сестра, которую она поклялась защищать, когда им было семь и пять лет. Та самая Лейн, чьи волосы всегда пахли свежестью и детством — сладкими, беззаботными летними днями, которых больше никогда не повторится. Та самая Лейн, ради которой не побоялась навечно остаться в руинах Брала, лишь бы она дышала, жила. Лейн стояла в двух шагах. Она смотрела на Алекс, и ее губы дрожали. Лейн не плакала — нет, слез не было. Было что-то большее, чем слезы. Какое-то глубинное, сокрушительное потрясение, от которого перехватывает дыхание и мир сужается до одной-единственной точки — до лица сестры, которую она не видела целую вечность. Ее пальцы, тонкие и бледные, с обкусанными ногтями (привычка из детства, которая никуда не делась), теребили край свитера — нервно, быстро, словно она пыталась занять руки, чтобы не броситься на шею прямо сейчас. Каин. Ангел с бледным, точеным лицом, на котором лежала печать тысячелетий. Бессмертный с глазами цвета чистого голубого неба, которые сейчас смотрели на нее с такой любовью и восхищением, что у нее перехватывало дыхание. Ангел с огромными крыльями – белоснежными, чистыми, словно вырезанными из утреннего облака, – которые он расправил за своей спиной, закрывая ее от всего мира, от всех ветров, от всех угроз. Они переливались в скудном свете, отбрасывая на землю причудливые тени, и казались чем-то нереальным, сказочным, существующим только в древних легендах. Он стоял позади нее, обнимая за талию, и его подбородок лежал на ее макушке. В этом жесте не было ничего собственнического, ничего грубого – только бесконечная нежность, только тихая благодарность судьбе за то, что она жива. Что она здесь. Что она – с ним. Алекс закрыла глаза на секунду, позволяя себе просто почувствовать. Его тепло. Его запах – озон после грозы, древняя пыль библиотек и что-то неуловимо сладкое, как мед. Его присутствие – огромное, всепоглощающее, заставляющее забыть обо всех страхах и сомнениях. И Алекс. Алекс стояла в центре этого круга – не как лидер, не как командир, не как спасительница. Как их часть. Как элемент этой странной, выкованной в огне и крови семьи. Она не одна. Слова эти отозвались в груди теплой, разливающейся волной. Она подняла руку к лицу, коснулась щеки – та была мокрой. Она плакала. Не от боли, не от отчаяния, а от чего-то огромного, необъяснимого, что не умещалось в груди, ломилось изнутри, требуя выхода. Слезы текли по ее лицу – по ссадинам, по въевшейся грязи, по тонким шрамам, оставленным осколками и когтями. И каждая слеза смывала что-то. Страх. Бессилие. Одиночество. Мысль о том, что она должна тащить этот груз одна. Она оглянулась на Ноа – он кивнул ей, едва заметно, ободряюще. На Лестера - он смотрел на нее, с широкой улыбкой гордости на лицей. На Анну – та улыбалась сквозь слезы, размазывая грязь по щекам. На Пилеона – он смотрел на нее с признательностью и восхищением. На Ахнею - она улыбалась искренне, без капли двуличности. На Дмитрия – он опустил взгляд и медленно, торжественно кивнул, как кивают равному. На Грега и Яна – те подняли сжатые кулаки в немом салюте, жест бойцов, понятный без слов. На Лейн - она смотрела на нее в сестринским теплом и гордостью. На Каина – он встретил ее взгляд и улыбнулся. Тепло, мягко, так, как улыбаются только тем, кого любят больше жизни. В его глазах стояли слезы – золотые, переливающиеся – и он даже не пытался их скрыть. Он позволил себе быть уязвимым. Позволил себе плакать. Позволил себе быть просто мужчиной, любящим женщину, а не великим ангелом, спустившимся с небес. Она не одна. И никогда не была одна. Все то время, пока ей казалось, что она пробивается сквозь тьму в одиночку, за ее спиной шли они. Дышали ей в затылок. Прикрывали ее спину. Поднимали, когда она падала. Тащили на себе, когда ее ноги отказывались идти. Алекс закрыла глаза и глубоко вдохнула. Холодный воздух обжег горло, но в этом ожоге было очищение. Она вспомнила ту девочку, которая проснулась в подвале профессора – испуганную, растерянную, ничего не понимающую. Которая не знала, кому верить. Которая боялась собственной тени. Та девочка исчезла. На ее месте стояла девушка. Не супергерой. Не избранная. Не мессия. Просто девушка, которую поддерживали те, кто стал ей семьей. Она спасла свой мир. Не тот мир – глобальный, абстрактный, из новостных сводок и правительственных заявлений. Свой мир. Маленький. Хрупкий. Который помещался в радиусе нескольких метров, в кругу этих людей. Мир, где есть сестра, которая верит в тебя. Мир, где есть друзья, готовые умереть за твою спину. Мир, где есть бессмертный, чье сердце бьется громче человеческого – и бьется в унисон с твоим. Она спасла его. Он спас ее. И теперь этот мир – их общий – был свободен. Алекс открыла глаза. Луч солнца, тот самый, тонкий и робкий, коснулся ее лица. И на секунду ей показалось, что она чувствует его тепло – настоящее, живое, не искусственное, не от лампы в лаборатории, а от звезды, которая светила ее предкам миллионы лет назад и будет светить ее потомкам. Она улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются для галочки. Не той, которой прикрывают боль. А той – настоящей, широкой, почти детской, какой она не улыбалась с тех пор, как мир для нее раскололся на "до" и "после". Алекс посмотрела на небо. Тучи расходились. Медленно, неохотно, но неумолимо. И в этой прорези синевы ей почудилось что-то бесконечно далекое и бесконечно родное. – Мы справились, – прошептала она едва слышно, одними губами. И ветер унес этот шепот туда, где когда-то начинались все ее кошмары. Чтобы навсегда стереть их. Она не одна. Она никогда не была одна. И теперь, когда все закончилось, она знала это так же твердо, как знала свое имя. Алекс спасла свой мир. А этот мир спас ее.