Часть 2

Прошло несколько часов следующего дня, но Чхон Мун не покидало чувство замирания. Что-то было не так… Точно.

Где Чхон Мён? Внезапная мысль обрушилась на него, как удар камня: тело застыло, дыхание сбилось. Обычно в это время суток мальчик был где-то поблизости, чтобы пригласить его на тренировку, так где же?.. Отложив имеющиеся в руках вещи, он отправляется на поиски, желая убедиться, что с ним всё в порядке. Теперь Чхон Мун задумался о том, сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз видел Чхон Мёна? Эта мысль вызывала всё новые и новые опасения и тревоги, когда он начинал поиски мальчика.

Обычно Чхон Мён уже должен был найтись где-нибудь… Он чувствовал, как учащается сердцебиение, когда в его голове появляются тревожные мысли о том, что могло произойти во время поисков.

Чхон Мун переводил взгляд слева направо, явно что-то ища, и любопытный саджэ решил подойти к нему. — Тэсахёнг? Что ты…? — А! Прошу прощения за… неформальность, но ты не видел Чхон Мёна? Твоего молодого сахёнга, с чёрными волосами и вечно вспыльчивого? Хотя в последнее время он был слишком тихим, так что последнее замечание могло и не прозвучать. Хотя ему хотелось бы, чтобы оно имело место быть. Беспокойство за Чхон Мёна преобладало над беспокойством за других саджэ и самаэ, которых тот мог бы избить. Молодой саджэ задумчиво посмотрел на небо, ища в памяти последние воспоминания о юном ученике. — …О! Кажется, я видел, как он уходил тренироваться день или около того назад на склоне горы. Как только слова покинули уста ученика, Чхон Мун пустился бежать, торопясь поскорее добраться до Чхон Мёна. Пожалуйста, будь в порядке… пожалуйста… Он внутренне взмолился, надеясь и молясь, что мальчик, о котором он так заботился, просто тренировался и забыл вернуться в секту.

Как же он ужасно ошибался.

— …Чхон Мён…? Он… он не двигался.

— Нет… Нет-нет-нет-нет… Мён-а?! Карабкаюсь ближе к… телу. Чхон Мун дрожащими руками тряс ребёнка, пытаясь разбудить своего саджэ. — Не волнуйся, сахёнг поможет тебе! Просто… просто послушай меня! Ты ведь хотел показать мне… поляну? Несколько дней назад, я помню! Пойдём, пойдём прямо сейчас! Вставай, давай!

— П-пожалуйста, Мён-а, просто… просто встань! Получив от тела лишь молчание, Чхон Мун вздрогнул, широко раскрыв глаза в неверии и уставившись в далекое небытие леса. Его рот произносил слова, но не мог ничего вымолвить, лишь бормоча «нет» и «что?», потому что это… Этого не может быть. Это был Чхон Мён. Это был его саджэ, больше, чем сама жизнь, и гораздо ценнее, чем он мог бы ему сказать!..

Так почему же он не двигается?

Дрожащими руками Чхон Мун осторожно перевернул потерявшего сознание Чхон Мёну — оно было таким лёгким. И тут он увидел под ним лужу крови. След красной жидкости, засохшей со временем. Чёрт, как сильно он опоздал? И это привело к… к открытому рту Чхон Мёна. Там была… изо рта Чхон Мёна текла кровь. Воспоминания о больных учениках наводнили его мозг: слабые движения, онемевшие конечности и постоянный кашель с кровью. Окровавленные руки Чхон Муна дрожали от ужаса, когда он держал в них безжизненное тело своего саджэ. Нет-нет, этого не может быть… этого не может быть… Как же ему хотелось, чтобы это был какой-нибудь ужасный кошмар, от которого он мог бы просто проснуться. Но ничего подобного не произошло. Нет. Это реальность. Его саджэ… Умирает.

***

Тяжёлые шаги наполняли воздух, тело забыло, как дышать, а кровь текла по рукам, когда он бежал. Но сейчас ему было не до собственного тела: он смотрел на маленький мальчика в своих руках и явно волновался. Единственное, что поддерживало Чхон Муна — это дыхание, вырывающееся изо рта Чхон Мёна. Это был единственный признак жизни, и Чхон Мун был безмерно счастлив, что он есть. — Мён-а, просто… держись, ладно? Твой сахёнг здесь, мне так жаль, что тебе пришлось ждать этого неблагодарного сахёнга. Просто держись, пожалуйста. Вопреки словам Чхон Муна, малыш начал задыхаться и кашлять, густая красная жидкость ещё больше испачкала их белые одежды, но Чхон Муна это волновало меньше всего. Вместо этого он, казалось, ещё сильнее ускорился. — Почему тебе пришлось тренироваться так далеко от секты? Нет, нет, я не сержусь, Мён, прости, прости. Нежно поглаживая волосы на голове бессознательного мальчика, Чхон Мун смотрел на него остекленевшими глазами, продолжая шептать и бормотать извинения под нос. Вдруг впереди показалось знакомое деревянное строение, и Чхон Мун заставил себе двигаться еще быстрее. Маленький ученик на его руках закашлялся ещё сильнее от неровных движений. — Прости, мне жаль, Мён-а, пожалуйста, потерпи, мне так жаль…! Распахнув дверь ногой и обхватив маленького Чхон Мёна обеими руками, сотрудники Зала Медицины растерянно переглянулись, но страх и ужас на лице Чхон Муна заставил их посмотреть на засохшую кровь, покрывавшую его мантии, и их осенило понимание. Один из сасуков быстро подбежал к дрожащей фигуре Чхон Муна и положил руку на руку Чхон Мёна. — …саджиль. Мне нужно забрать его с собой. Пожалуйста, отпусти его. Мысль о том, чтобы расстаться с Чхон Мёном, словно вырвала сердце из груди, заставила его на мгновение замешкаться. Не выдержав, сахёнг схватил Чхон Мёна и потащил его в лазарет, за ним последовали другие сахёнги и саго. Чхон Мун смотрел, как его… его всё забирают из его рук. Весь мир исчез. Он протянул руку к тому месту, куда унесли Чхон Мёна, и задрожал от волнения. — Мён-а… Пожалуйста… пожалуйста, живи. Если не для меня, то для себя… пожалуйста, Чхон Мён…

***

Как только Чхон Мён был благополучно помещен в лазарет, Чхон Мун бросился в палату и сел рядом с ним. Его сасуки пытался уговорить его уйти, чтобы выполнить свои обязанности тэсахёнга, но… — Мы сделаем это в другой день. Хорошо, Мён-а? В конце концов, у нас есть все время в мире. Если бы был хоть малейший шанс, что его саджэ… не будет больше с ним… Он должен был проводить с ним каждую свободную минуту. Ведь, если время Чхон Мёна ограничено, то он останется с ним до конца. Никто больше не мог заставить Чхон Муна покинуть лазарет. Даже старейшины, которые пытались это сделать, были проигнорированы. Он выходил только за закусками и подарками для Чхон Мёна, потому что: «Моего дорогого садже нужно баловать, когда эта ерунда закончится». Каждый день новый набор игрушек, лунные лепёшки с разными вкусами, даже сказки на ночь, которые он приобретал специально для странных вкусов Чхон Мён. И разговоры. Всякий раз, когда ученик проходил мимо комнаты, там всегда происходил односторонний разговор. Иногда речь шла о сплетнях, которые Чхон Мун слышал за дверью, о планах, которые нужно было составить, когда проснется младший, и о многом другом, что только мог придумать старший для обсуждения. Но больше всего было извинений. В них не было ни рифмы, ни смысла, они всегда следовали за совершенно другим предложением. И никогда на одну и ту же тему. Но как только они начинались, казалось, что они никогда не закончатся, поток того, что Чхон Мун хотел сказать, но не мог выразить. Слова сломленного человека, ведь Чхон Мун, казалось, терял себя с каждым прожитым днём. Каждый день заканчивался кровью Чхон Мёна и его собственными слезами, капающими на одежду, а не грязными крошками, которые мальчик оставлял, когда злобно ел эти лунные лепёшки. Повседневность, в которой не было постоянного нытья и жалоб на то, как утомительны тренировки и как им следует просто спуститься в Хуа-ум и исследовать его. Каждый день, когда Чхон Мён не мог проснуться. Каждый день ученики с затаенным дыханием наблюдали за тем, как дуэт уединяется в одиночестве, окружённый бессмысленными материальными подарками, и приходили к выводу: Чхон Мун жил только ради Чхон Мёна. А Чхон Мён выживал только ради Чхон Муна.

***

— Сахёнг! Мы должны съесть лунные лепёшки вместе! — Не сейчас, Мён-а, я занят.

— Мён-а, я сходил и купил для тебя побольше закусок, да, многие из них — лунные лепёшки. Я знаю, как ты их любишь. Я купил все твои любимые вкусы, они также были…

— Сахёнг, пойдём, я нашёл красивую полянку в горах! Тебе понравится, обещаю! — Еще один день, Мён-а.

— Давай сходим на ту поляну, которую ты хотел мне показать, когда проснёшься, хорошо, Чхон Мён? Пожалуйста, проснись…

— …сахёнг, ты хочешь сегодня поиграть? — Прости, Чхон Мён, мы можем поиграть в другой раз.

— Сегодня я нашел нам новые деревянные мечи, Мён-а. Я принес нам два, так как твой деревянный был поврежден… ты можешь играть сколько угодно, хорошо? Всё, что тебе нужно сделать, это открыть глаза; это всё, что тебе нужно сделать, просто открой глаза…!

— … — …Да, Чхон Мён? — Сахёнг… тренировка.

— Мы можем тренироваться сколько угодно, только ты и твой сахёнг. Т-только… только открой глаза, пожалуйста… Он задыхается. — …пожалуйста… Он с горечью произнёс эти слова, полные безнадёжности, и почувствовал, что начинает рыдать у постели Чхон Мён.

Но сколько бы он ни просил и ни умолял, его саджэ не просыпался.

***

Два сливовых глаза проснулись, слегка затуманенные от долгого сна. Медленно моргая, с тяжёлыми веками, Чхон Мён попытался приподняться с кровати, но ничего не вышло. Почувствовав в груди пустоту и тупую боль, гудящую по всему телу, он попытался вспомнить, что с ним произошло.

Теперь сахёнг точно обратит на меня внимание!

Когда воспоминания медленно улетучились в его затуманенном сознании, волнение охватило его, и он попытался оглядеться вокруг своими вялыми глазами в надежде увидеть его. — А… сахёнг? Ты здесь? Скрипучий голос разнёсся по комнате, и Чхон Мён встретил тишину, хотя всё ещё пытался оглядеться в поисках своего сахёнга. Поворачивать голову влево-вправо было непросто, но он с удовольствием делал это ради сахёнга. — …сахёнг, где ты…? Однако, вокруг него была лишь пустая комната, полная предметов, на которые он не обращал внимания. Чхон Мён просто хотел видеть своего сахёнга. Но его нигде не было видно, и горе стремительно нахлынуло на него, всё сильнее сдавливая грудь, и от внезапного горя и всепоглощающей печали маленький мальчик почувствовал, что в уголках его глаз заблестели слёзы. Сахёнг… забыл обо мне.

Неужели всё это было напрасно? Неужели я просто не был достаточно хорош?.. Закрыв глаза, он тяжело вдохнул, после чего зашёлся в хриплом кашле. Пока Чхон Мён закрывал глаза, по его щекам текли слёзы, и он чувствовал, как его покидают последние силы. Хриплые всхлипы и кашель срывались с его губ, а слёзы продолжали падать. Мне жаль, что я разочаровал тебя, сахёнг… я хотел бы быть лучше… Слова не шли у него из горла, он не мог говорить, даже если бы захотел. Чхон Мён больше ничего не чувствовал, оцепенение овладело его телом, но он не мог найти в себе силы, чтобы беспокоиться. Всё, что мальчик знал, померкло перед ним, лёгкие всё ещё боролись за жизнь, когда наконец поддались умиротворяющему сну. И последними его мыслями было чувство благодарности к болезни за то, что она наконец взяла его. Потому что он не знал, сможет ли продолжать жить в мире, где единственный человек, который смог найти в себе силы полюбить его, решил окончательно отказаться от него, как и все остальные.

***

— Мён-а, я вернулся… О предметах, которые он держал в руках, он на мгновение забыл, осознав, насколько неподвижным стал воздух. — Мён-а?.. Пошатываясь, он взял тонкое запястье, свисавшее с кровати — привычное действие, к которому он привык за последнюю неделю, но на этот раз… …сердце не билось. Не… Сердце не бьётся… Дыхание на мгновение прервалось, сердце на мгновение остановилось, и он проверил пульс на холодной шее саджэ. Может, пульс на запястье просто слабый… Но эта мысль тут же гаснет, как умирающее пламя. Пульса не было. Почему, чёрт возьми, не было пульса? Ничего не было.

Как будто жизни его саджэ больше нет.

Этого не может быть… Нет… Это не может быть правдой. Просто не может… Всего несколько мгновений назад он дышал, так почему же сейчас? Инстинктивно Чхон Мун осторожно взял безжизненное и холодное тело саджэ на руки, пытаясь добиться от него хоть какой-то реакции. Но ничего не было. Из глаз Чхон Муна безвольно потекли слёзы, капая на холодное тело его саджэ, его всего… — Мён-а… я… я не смогу жить, не видя твоего улыбающегося лица, даже когда оно полно озорства. Пожалуйста, проснись… Он прижал своего саджэ к себе, пытаясь сохранить одеяло, которым был укутан его драгоценный малыш. — Я-я люблю тебя, Чхон Мён. П-пожалуйста, мой дорогой мальчик, я люблю тебя. Солнце, луна и сами звёзды, развешанные по небу, несравнимы с тем сокровищем, которым ты являешься в моей жизни… Слова выходили хриплыми, он произносил их сквозь рыдания. Горло сжималось от переполнявшего его горя и отчаяния, которые он испытывал в этот момент. — Так что, пожалуйста, очнись ради этого твоего некомпетентного сахёнга, который так и не сказал тебе, как много ты для него значишь.

— П-пожалуйста, Чхон Мён…