Часть 1. Глава XIV. Срыв

      Противное пиликанье будильника вырвало меня из полудремы, и я подскочила как ужаленная, стремясь скорее дотянуться до телефона и прервать льющиеся из него мелодичные трели. От резких движений тут же потемнело в глазах; я зажмурилась, чтобы способность различать объекты вернулась обратно, и услышала недовольное мычание Жени, которая явно не планировала просыпаться вместе со мной.       — Прости, — прошептала я, в спешке собирая разбросанные по комнате вещи. Соседка на это лишь дернула ногой и отвернулась к стене.       Со дня, когда я вернулась от Карсавина, прошло полторы недели. Все это время мы вели себя так, будто между нами ничего не случилось и мы просто студентка и преподаватель. Из-за этого английский стал максимально нудным, тем более что с Ритой я так и не помирилась, а ночи превратились в череду бесконечных попыток спокойно уснуть.       Андрей Юрьевич снился мне постоянно: фрагменты воспоминаний и фантазий мешались друг с другом, образуя калейдоскопическую параллельную вселенную, где мы вместе и безумно влюблены. Когда я отключалась, то будто попадала в кинотеатр, где могла смотреть мелодрамы с собой и Карсавиным в главной роли. Только вот для того, чтобы это случилось, приходилось часами лежать в кровати в ожидании, когда подействует снотворное: ведь я жила в другой реальности, где мы были друг другу совершенно чужими и где я каждый день гнала из головы мысли о той, чью одежду Андрей Юрьевич дал мне в своей квартире. Получалось плохо, и в итоге я больше нервничала, чем спала.       В своих бесконечных попытках хоть немного отвлечься от Карсавина и привести мысли в порядок я начала много общаться с другим Андреем — парнем, который пролил на меня колу. Он оказался очень интересным собеседником: вдохновил меня читать по вечерам небольшие рассказы, сортировать мусор и выбираться из общаги на короткие пробежки. Мы начали обедать вместе, а на выходных даже поехали на выставку: оказалось, Андрей отлично разбирается в академической живописи и неплохо водит экскурсии по Третьяковке.       Рядом с ним я могла ненадолго забыть про свою гиперфиксацию на Карсавине и почувствовать, что при желании я всегда могу построить отношения с кем-то из своей возрастной категории. Мы веселили друг друга, шли по улице под руку и часто заказывали одинаковые блюда: эта непринужденность вселяла в меня надежду, что однажды я просто проснусь и пойму, что мне нужен не Андрей Юрьевич, а Андрей Пармезан — так я забила своего нового друга в контактах за его бесконечную любовь к «лучшему, что придумали итальянцы».       Но сегодняшнее утро все же началось под знаком Карсавина, поэтому я наскоро оделась, умылась холодной водой, сделала кривой пучок и стала набивать сумку всем, что попадалось под руку, мучимая диким желанием увидеть своего обольстительного преподавателя. За те несчастные четыре часа, что мне удалось поспать, я вдоволь налюбовалась его влюбленными глазами и хотела как можно скорее напомнить себе, что в реальной жизни он если и смотрит на меня, то совершенно равнодушно и только во время ответа у доски.       — Хочу видеться с тобой чаще, Эмма, — ласково проговорил Андрей Юрьевич, оглаживая мои плечи. — Как думаешь, могу я рассчитывать на эту малость?       Этот фрагмент сна пришел на ум так внезапно, что я буквально зависла перед зеркалом с приоткрытым ртом, разглядывая собственное опухшее от недосыпа лицо. Я же, кажется, на кухне что-то искала, зачем тогда вернулась в ванную? Неужто забыла зубы почистить?       — Тупой Карсавин, — пробурчала я, поняв, что и правда чуть не оставила себя без гигиены полости рта. Может, мне еще есть из-за него перестать?!       И все же Эмма была бы не Эмма, если бы в ее беспокойное сердечко не закралась надежда, что она ошибается, что между ней и Андреем Юрьевичем все еще возможно что-то большее, чем зачет или пересдача; хотя по прогнозу и обещали дождь, совсем не это стало конечной причиной того, что я, будучи уже на пороге, машинально обула ноги в «счастливые» берцы немецкой госпожи.       Несмотря на то, что я вышла на пару заранее, по пути вниз лифт довольно часто тормозил: на шестом этаже в него вошла Рита, которая просто молча просканировала меня с головы до ног. Впрочем, я тоже не горела желанием вступать с ней в диалог: так мы и проехались в забитой кабине, а на выходе разошлись к разным турникетам, чтобы не отягощать друг друга своим присутствием.       Уже на улице я бросила тоскливый взгляд на спину подруги, почувствовав внезапный порыв нагнать ее и поздороваться. Сколько еще мы будем игнорировать друг друга без особой на то причины? Я ведь знаю, что ее резкость уже не переделать. Так неужели от меня убудет, если я просто пожелаю ей доброго утра? Это ведь такая малость — просто подойти и сказать...       Но прежде, чем это случилось, дорогу мне преградил улыбающийся Андрей.       — Ты долго сегодня! — с наиграным возмущением воскликнул он, раскидывая руки для приветственных объятий. Я неловко заглянула за его плечо, цепляясь глазами за удаляющуюся Риту. — Настолько не рада меня видеть?       — Очень рада, — заверила я, утыкаясь носом в серое пальто парня. Он хмыкнул, сильно сжав мои плечи. — Эй, полегче! Еще немного — и твоя радость оставит меня без воздуха.       — Романтичным ответам ты пока так и не научилась, — Андрей беззлобно стукнулся о мою голову своей и отстранился, нашаривая что-то в карманах. — Я взял тебе пару батончиков и сырки. Напитки предлагаю купить в автомате, иначе ты опоздаешь на английский.       Верно. На английский не стоит опаздывать. Лучше прийти хотя бы за пять минут, смешаться с одногруппниками, а после пары до последнего сидеть на месте и уйти, когда в аудитории уже никого не останется. Я же не хочу привлекать к себе внимание?       — Почему ты так странно ухмыляешься? — удивился Андрей, заглядывая мне в лицо. Я дернула бровями и наиграно зевнула.       — Наверное, еще не проснулась, не обращай внимания, — ответила мягко, но слегка небрежно, чтобы пресечь дальнейшие расспросы. Благо, парень легко отвлекся от моего чудаковатого настроения, взял меня за руку и, как настоящий спортсмен, завел шарманку о пользе здорового сна.       Солнце неумолимо ползло вверх по небосклону, приближая мир к открытиям нового дня, и будто невзначай раскрашивало все в яркие и теплые цвета: я со странным умиротворением наблюдала, как ко главному входу стекаются заспанные студенты, как у развевающихся на террасе флагов курят те, кому не лень с утра пораньше собраться в кружок и обсудить незначительную ерунду, как слегка опаздывающие преподаватели переходят на бег трусцой, чтобы до прихода в аудиторию успеть оставить вещи на кафедре. Так приходил в движение ежедневный цикл университетской жизни: улыбнувшись этой приятной мысли, которая отдавала терпким ощущением моей молодости, я покрепче сжала ладонь Андрея и, наконец, прислушалась к его скучным нравоучениям.       Но мое умиротворение долго не продлилось: когда мы зашли в здание, несколько метров до турникетов превратились в ожесточенную борьбу за право сделать шаг и ни на кого ненароком не наступить. Чем меньше времени оставалось до начала пары, тем раздражительнее становились те, кто не мог отыскать в сумке пропуск, и те, кто из-за этого был вынужден стоять и ждать своей очереди на вход. Когда нам с Андреем удалось попасть на цокольный этаж, чтобы сдать верхнюю одежду, часы уже показывали без семи девять.       — Сегодня набилось много народа, — констатировал парень, с трудом проталкиваясь через оживленное море студентов к гардеробу. — Оставь мне пальто и беги на пару, номерок я тебе на обеде занесу.       — Хорошо, спасибо тебе, — я признательно улыбнулась, на ходу вытаскивая руки из рукавов, и, как только избавилась от тормозящей меня вещи, рванула к лифтам.       Мне удалось остановить один, пока не уехал, и под недовольное цоканье тех, кого я задержала своей вопиющей выходкой, я втиснулась в кабину. До третьего этажа царила неловкая тишина: потом, к моему облегчению, все вышли, а я нажала на четверку и повернулась к зеркалу, чтобы поправить волосы. В момент, когда дверь двинулась в сторону, чтобы закрыться, самый неожиданный и одновременно ожидаемый пассажир откуда ни возьмись резво переступил порог и оказался внутри. Лифт снова распахнулся из-за среагировавших датчиков движения; я же, подняв глаза, мазнула взглядом по знакомым чертам и машинально царапнула себя по щеке.       — Привет, Майорова, — поздоровался Андрей Юрьевич, убирая телефон в карман идеально выглаженных брюк. — Как дела?       Мама, папа, простите меня. Это маленькое и глупое двадцатилетнее сердце снова пропустило пару ударов просто потому, что он на меня посмотрел.

***

      Дверь плавно закрылась, отрезая нас от внешнего шума и оставляя на расстоянии полутора шагов. Я тут же постаралась как бы невзначай вернуться к первоначальному занятию и стала неосознанно накручивать волосы на палец.       — Доброе утро, учусь потихоньку. А как у Вас?       Кабина мягко тронулась с места. Отчего-то меня покачнуло в сторону, будто вот-вот потеряю равновесие.       — Работы много, закопался. А со следующей недели у некоторых факультетов уже экзамены начинаются: буду как вьючный мул.       — Сил Вам, не забывайте отдыхать.       На последнем слове мой голос предательски дрогнул, и я сжала зубы, с величайшей внимательностью разглядывая каждый прыщик на своем лице. Стараясь занять голову чем угодно, лишь бы не допускать и крохотной мысли о стоящем позади меня мужчине. Но даже сфокусированные на собственном лице, мои глаза все же видели его, слегка взъерошенного после поездки с открытым окном, в наутюженном костюме и жующего жвачку, чтобы никто не почувствовал исходящий от него запах вишневых сигарет.       Мне казалось, что обычно он курит ментоловые.       Эту незначительную перемену в нем спровоцировала та женщина?       Лифт остановился, и Андрей Юрьевич развернулся вполоборота, собираясь выходить. В ожидании, что дверь вот-вот откроется, я тоже начала движение: преодолела расстояние в полшага и занесла ногу, чтобы пойти дальше, но уже через две секунды была вынуждена поставить ее на пол, потому что все оставалось неподвижным.       — Завис, что ли? — пробормотал Карсавин, скрещивая руки на груди.       Прежде, чем кто-то из нас успел сказать что-то еще, кабина без предупреждения поехала вниз.       — Хо-о-о, — вздохнул преподаватель, — жми кнопку вызова диспетчера. И напиши в беседу, чтобы никто не расходился.       Я сглотнула и отступила назад. Андрей Юрьевич, наверное, подумал, что я его проигнорировала, поэтому потянулся к нужной кнопке сам; но и я собиралась ее нажать, поэтому наши пальцы соприкоснулись.       — Хочу постоянно прикасаться к тебе, даже вот так нечаянно. А ты и рада, так ведь? В глубине души даже хочешь, чтобы нас поймали.       От прошибшего волнения я резко отдернула руку и ударилась локтем о зеркало позади: ойкнув, метнулась в сторону и прислонилась плечом к стене, чтобы перехватить пострадавшую руку пальцами другой. Карсавин отреагировал на это снисходительной усмешкой и преувеличенно мягко нажал на кнопку: из динамика раздались слабые гудки, которые, однако, так и не сменились человеческим голосом.       Сгорая от стыда за свои бестолковые фантазии и импульсивность, я вытащила телефон, коротко сообщила одногруппникам, что мы с Андреем Юрьевичем застряли в лифте, и попросила не сбегать с пары, чтобы не провоцировать деканат. Тот тем временем еще дважды попробовал связаться с диспетчером и после безуспешных попыток тоже достал айфон. Три длинных гудка спустя набранный им абонент (судя по всему, кто-то с кафедры) ответил; Карсавин коротко объяснил ему случившееся и попросил связаться с компетентными службами и заменить его на начавшейся паре. Когда разговор закончился, я, все это время неосознанно пялившаяся на мужчину, снова спрятала глаза и отвернулась: дурацкое зеркало не давало возможности полностью абстрагироваться от ситуации и лишь подстрекало искоса взглянуть на знакомый задумчивый профиль.       Рядом с ним я ощущала странную тревогу. То ли из-за мыслей о его сожительнице, то ли из-за неясности, что он обо мне думает, то ли из-за странного развития наших взаимоотношений. Сны, которые я видела о нем каждую ночь, при физической близости к их объекту казались настолько абсурдными, что хотелось скрежетать зубами. И все же я не могла не представлять, как по невероятному стечению обстоятельств они сбываются, и он прижимает меня к себе уже наяву.       — Майорова, да не трясись ты так, — донеслось до меня, уже практически забившейся в угол, — я же ничего с тобой не сделаю.       Странная фраза, учитывая то, что на самом деле творится у меня в голове. Может, я хочу, чтобы Вы что-то сделали. Неужели такой вариант для нас теперь под запретом?       — Да что ты..?!       Когда он подхватывает меня, сползающую по стенке, и неуклюже усаживает к себе на ноги, сам оказываясь на полу, я не удивляюсь. Если честно, я даже немного радуюсь, потому что к этой хитрости я прибегла специально: чтобы почувствовать, как границы сна и реальности размываются, и его пальцы — настоящие, не выдуманные мною пальцы из плоти и крови — касаются меня и направляют практически в его объятия. Как его абсолютно ровное дыхание на миг нарушается, а движения становятся резкими, будто мы снова на лестнице абсолютно одни, и я схватилась за ткань его рубашки, собираясь отдать этому человеку свой первый поцелуй.       — Прекращай себя так вести, Майорова, — жестко обрубая мои грезы, Андрей Юрьевич теребит меня за плечи, чтобы я встала. — Ей-богу, ты вообще без тормозов. Давай поднимайся.       — Голова кружится, — шепчу уже с закрытыми глазами, чувствуя, как от его непробиваемости все внутри холодеет и образуется неприятный провал.       Его пальцы замирают чуть выше моих локтей.       — Тебе плохо? — спрашивает изменившимся голосом. В нем нет прежнего нажима, зато чувствуется подозрительность, которая может перерасти как в недоверие, так и в беспокойство. Я молчу, оттягивая кажущийся очевидным ответ: Карсавин истолковывает это по-своему и, решив, что передавил, медленно нащупывает кисти моих рук и начинает осторожно разминать их. — Тошнит?       — Нет, но есть общая слабость. Я без завтрака и в последнее время плохо сплю.       Это лишь полуправда, но я без колебаний прощаю себе такое своеволие и слегка запрокидываю голову, опираясь затылком о холодную стенку лифта. Движения Андрея Юрьевича ни на секунду не прерываются: закончив с пальцами и ладонями, он идет вверх до самых надплечий, после чего касается лба, чтобы проверить температуру. Я с удивлением понимаю, что с организмом будто и правда что-то не так — по боковому контуру лица катится собранная Карсавиным капелька пота, а перед открывающимися глазами вдруг начинают взрываться фейерверки.       — Голова болит? — тихо спрашивает, попутно доставая телефон и нащупывая лучевую артерию. Я медленно мотаю головой и чуть отклоняю ее в сторону, чтобы облегчить подсчет пульса.       Возможно, мне стоило пить больше снотворного.       — Семьдесят набралось? — уточняю после непродолжительной паузы. Волнение полностью растворяется в невесть откуда взявшейся усталости, как будто я разряженный пистолет, из которого не так давно наконец выстрелили. Краем глаза вижу, что Андрей Юрьевич что-то печатает, и непроизвольно отвожу глаза.       Я боюсь, что даже сейчас он может думать о другой и общаться с ней.       — Все нормально, думаю, ты просто переутомилась из-за недосыпа, — отвечает мужчина. Из него телефона уже идут длинные гудки, и он прикладывает его к уху, второй рукой опираясь о пол. — Ну как, Марина Петровна? Ох, спасибо. Моей студентке стало плохо, так что мы очень ждем, когда они сходят за ключом. Нет, ничего серьезного. Ну, что ж, это на их совести, значит, будут отрабатывать.       Последняя реплика наверняка относилась к моей группе — было бы очень глупо думать, что они не воспользуются таким прекрасным шансом зависнуть с утра пораньше в кофейне и прогулять замену. Я слабо улыбнулась, представляя, какой нагоняй им устроит Карсавин в следующий раз, и немного потянулась, чтобы размять затекшие плечи; от нарушения равновесия сумка, которая прежде довольно неплохо удерживалась на моих ногах чуть выше колен, съехала вниз и глухо стукнулась о пол.       — Встаешь? — спросил преподаватель. В ответ на такой прямой вопрос отнекиваться сложно, так что я кивнула: одной рукой обхватив поручень под зеркалом, другую я поставила на плечо Андрея Юрьевича и, напрягшись, начала подъем. Мужчина решил помочь мне и аккуратно поддержал за талию, чтобы предотвратить новое падение.       Так худо-бедно я снова оказалась на своих двоих и тут же наклонилась чуть вперед, стараясь согнать потемнение в глазах. Карсавин, видимо, испугавшись, что я опять шлепнусь, выставил руку и мягко поймал меня, притягивая к себе.       — Я в порядке, — смущенно пробормотала я, не ожидавшая от него такого порыва.       — Одно неверное движение — и ты рассыпешься, как усохший лист, — заявил преподаватель. — Бригада уже должна была спуститься в техническое помещение; скоро нас отсюда достанут, так что потерпи еще немного.       Я почувствовала, как в горле образуется неприятный комок. Пусть мне не очень хорошо, пусть я прогуляю все пары и день пойдет наперекосяк, пусть Андрей пойдет обедать без меня и обидится, что я его бросила, я...       — ...не хочу.       — Что ты не хочешь? — Карсавин аккуратно приподнял мой подбородок и я увидела, что все это время он смотрел на мое отражение в зеркале. Даже тогда собственный жалкий вид не занял мои мысли: больше растрепавшихся ослабленных волос, нездорового цвета лица, темных кругов и пересохших губ меня волновали отчужденные и проницательные глаза человека, который прямо сейчас фактически держал меня в своих руках, словно потрепанную куклу, и чувствовал, как отчаянно она хочет любви и ласки своего обладателя.