**

Он опять залип на этих пальцах. Нервные, подвижные. Сильные, они могли ухватить десятки предметов за раз. Ловкие и гибкие, огибающие все, мелькающие в воздухе. В небольших ранках и порезах, серые и высохшие. Всегда холодные, она зябко прятала их в рукавах. Серые, узловатые, но в то же время нежные и такие притягательные. И такие недоступные. После нескольких лет травли, а затем игнора, он даже не пытался. Все люди рано или поздно уходят. Последний день - и все, и руки спрячет в себе время, возможно - леча, возможно - отнимая последнюю надежду. А ладонь захватят смуглые спокойные пальцы одноклассника и они укатят в закат. Каждый. Божий. День. Одно и тоже. Никакого спасения, только смотреть на недоступные пальцы.  Он пытался смотреть на нее, не только на руки. Но обладательница этих потрепанных, но сильных пальцев, всегда поднимала голову через долю секунды. Чуяла его, как травоядные чувствуют взгляд хищника. И иногда улыбалась. Редко, свежа была рана, хотя одна из многих и не могла причинять основную боль. Или могла..? Когда такое простое решение подобралось к нему, он удивился. Надо было просто не смотреть на нее так явно. И не на голову. Руки менее чувствительны. Он иногда забывал, как выглядит это лицо, обрамленные темными ресницами глаза, немного впалые щеки, явная линия скулы и нижней челюсти, острых подбородок, бледная кожа, раньше аккуратная, но теперь тоже порванная, подранная линия губ, изорванных и треснувших. И небольшие карие глаза. В их глубине пряталось столько негатива. Казалось, она одним желание может наказать всех, кто сделал ей когда-либо плохо. Но путь к триумфу каждый выгрызает сам, так что на поверхности зрачка был смех и радость. Эти олени и не думали заглянуть глубже и считали, что у нее счастливое детство и спокойная старость. Хотя какая там старость в 18? Они не видели слез, впрочем, он и сам не видел, но чуял, что ей было плохо. Все сама, все на себе. Истерики. Саму себя она не считала красивой и прятала и лицо, и глаза.  Пальцы сжимали ручку, выводя на бумаге буквы: неровные и некрасивые, как сама она. Но какие-то притягивающие, если приглядется - разборчивые и искусные. Вторая рука лежла на листе, придавливая его, иногда подлетая к голове, заправляя за ухо волосы. За ней нельзя следить, хотя очень хочется. Очень неприятно. Больно. Отвратительно. Понимать, что никогда. Ужасное слово никогда. Непоправимое. Никогда не увидеть луну вблизи. Никогда не обнять дедушку. Никогда к ней не притронуться… Надо терпеть, терпеть трепетные полуулыбки, которые она посвящала ему, из-за чего хотелось утопится в глубине зрачков. Ловкие но какие-то мертвецкие пальцы, которые всегда в деле, из-за чего хочется повесится.  А когда смуглая рука с мягкими пальцами ловит худые и тонкие пальцы, и она благодарно улыбается, не ему, гораздо чаще, чем ему - хочется убить. Человека, который возле его девочки. Хотя кому он врет. Хочется увидеть кровь на своих пальцах, нет - когтях. Почувствовать, услышать хруст костей. Разорвать внутренности с противным хлюпом. И забрать себе маленькое привидение с мертвецкими пальцами. И отогреть их. Каждый раз это душило его, стоило увидеть ее в компании мальчиков. Завидеть смех, которые предназначен не ему. Каждый раз это ощущается как удар под дых, сердце проваливается куда-то в глубину, мир вокруг глохнет, в глазах темнеет. Кишки скручивает, волосы электризуются. В голове становится мутно и зябко, прозябло, как в болоте. Мыли неповоротливые и ходят вокруг одного и того же. Вернее, одной и той же. Мышцы сводит, а веки тяжелеют, из-за чего невозможно закрыть глаза и отвернутся. А когда ее начинают обнимать или целовать - держите его семеро. Все ощущения усиливаются в сотню, нет, тысячу раз, терпеть почти невозможно, но надо. Стойко смотреть на нее. Вернее, не смотреть. Ведь он видел точно такой же взгляд небольших карих глаз несколько лет назад. Тогда ему было смешно. А теперь пусто. Везде. Каждый чертов раз. Каждый день.  Когда он отстал - оказалось, она очень тактильная. Дурак, упустил. Как он мог..? Всегда, на протяжении лет, он насмехался над ней. За не такую одежду. За то, что она было умной. За некрасивое лицо. За слишком простой и одновременно сложный характер. Когда отстал, увидел, кого пригибал все это время - но было уже поздно. Она была с другими. Дарила себя, подавала на блюдечке, и эти олени и не догадывались, что за каждым ее жестом, каждым словом, стоит какая-то цель. Хотя и он не видел. Дурак. Хотелось дать себе прошлому оплеуху. Но это было невозможно. И приходилось каждый день мучатся. Каждый. Чертов. День.  Смотреть на худые пальцы издалека, не поднимать головы, сдерживать себя, если видел других рядом с ней. Но это не всегда удавалось. Иногда он ловил себя на том, что шел со сжатыми кулаками в их сторону. И останавливался. Кожа еще помнила, как отбивалась она в первый и последний раз. Он поглаживал тонкие шрамы, вспоминая, как она тогда отомстила. Если обижать ее - ничего не будет. Но тронь кого-то из близких ее друзей - сразу можно гроб заказывать. Она билась как воин спарты. Смело, защищая своих.  Тот раз был, когда она поймала его на избиении ее друга. Тогда темные глаза горели, губы были сжаты, она тактично и быстро наносила удары. А он стоял и улыбался. Дурак! Его разрывали противоречивые чувства. Оказалось эти, казалось бы, ловкие и гибкие, но забитые пальцы могут причинить огромную боль. Он не смел поднять руки, чтобы защититься. Наслаждался прикосновениями, чувствами, исходящими от них. И ненавидел стоящего за ее спиной человека, который молча смотрел. И глупо улыбался, следя за темными глазами. Они горели ненавистью - но это бвло хоть что-то.  В тот момент, он мог смотреть на ее лицо, а не на руки. Не было табу. Она не могла отвернуться, потому что смотрела прямо на него. Это было так ярко. Больше он не трогал ее людей. Даже если очень хотел. Это было опасно. Приходилось смиряться и смотреть на заработавшиеся руки, полные маленьких ранок, но такие желанные. Каждый раз разжигающие огонь в душе. Настоящий пожар. Который невозможно было потушить.