Часть 1

О ней и о нем, о их мире. Взаимные чувства и вечность, разделенная на двоих. В особый осенний день в доме поселяется хандра. Они забыли, когда это случилось впервые. Случалось ли это вообще когда-то еще? Девушка лежит на кровати, завернувшись в шерстяной плед, рыдая о своем, или в ванной пытается окрасить воду цветами, но это лишь сильнее вызывает у нее приступ истерики. Капли воды стекают по бледной коже, смешиваясь со слезами, а запах эфирных масел, который раньше успокаивал, теперь кажется приторно-душным. На асфальт капал дождь, который сразу же испарялся от нагретой дороги, оставляя после себя лишь влажный след, исчезающий в мгновение ока. В воздухе витал ужасный запах нового покрытия: едкий, химический, проникающий в легкие и оседающий на языке металлическим привкусом. Ее воротило от всех, даже от ее любимого странного запаха, который раньше казался единственным якорем в этом мире. Мужчина был на работе, и поддержать жену у него никак не получалось. Так думала она, но их планы, как всегда, не сошлись. За много лет она так и не поверила, что он придет, когда ей будет плохо, а взамен ничего не возьмет. Словно сделка с дьяволом, которую она уже однажды заключила. Дверь открылась и захлопнулась, в ту же секунду пропуская лесной воздух внутрь - влажный, пропитанный хвоей и прелой листвой, холодный, как прикосновение смерти. Но это ничуть не помогло девушке, а лишь дало повод новым воспоминаниям, хлынувшим ледяным потоком. --- 17 ноября 1860 год. Она была молода, жизнь казалась еще очень длинной, чтобы заботиться о завтра. Париж в 60-е годы был наполнен жизнью, хотя бы на одну ее жизнь там было больше. В теплый осенний вечер, который был последним перед зимой, люди вышли в надежде словить солнечные лучи перед длинными холодными ночами. Золотой свет просачивался сквозь кроны деревьев, ложась на мостовую узорчатыми тенями, словно кружево. Молодая и красивая барышня прогуливалась вблизи парка, тени деревьев так и танцевали на ее нервах. Сердце билось где-то в горле, пульс отдавался в висках тяжелым, неровным ритмом. С замиранием сердца она оглядывалась назад, чувствуя чей-то пристальный взгляд. Женскую интуицию обмануть невозможно, также как и переиграть смерть. Она проиграла жизнь 17 ноября. Продала дьяволу, не думая об этом. Карлайл нашел ее в парке почти мертвой - тонкое тело лежало на мокрой траве, светлые волосы разметались по земле, смешиваясь с опавшими листьями, дыхание было едва заметным. Почему он решил ее обратить? Этого он сам не знал, но уверенность, что это правильно, была железной. Бессмертие стало ее другом и врагом навсегда. На этом моменте жизнь остановилась. Она оставалась каждый день такой же, а люди менялись, как листья на деревьях. У нее жизнь сложилась не самым ужасным образом. Став по-настоящему счастливой с Калленом, но все было настолько нереально, что чувство иллюзии не покидает ее уже полвека. Она часто ловила себя на мысли, что смотрит на свои руки: бледные, неестественно гладкие, без единой морщинки и не верит, что они ее. --- Дверь открылась, и в комнату вошел ОН. Девушка даже не взглянула в сторону - она знала, кто это. Он всегда с горечью наблюдал за ней, если она начинала вспоминать прошлую жизнь. Мужчина всегда винил себя за ее эмоции, надо было оставить ее в старом Лондоне, не склонять к страданию на вечность. Он узнавал в ней Роуз, может, это была прапрапра...правнучка Розали, но с каждой минутой от этой мысли становилось только больнее. - Сабрина, извини меня. Я не думал, что тебе настолько это будет в тягость, - с надеждой посмотрел на нее, но ответа не последовало. Он притянул ее к себе и взглянул прямиком в глаза. Они были янтарные, без намека на бесчеловечный голод. Заплаканные, с черными разводами от туши, лицо осталось бледным без циркуляции крови по венам, фарфоровая маска, под которой бурлила агония. Она посмотрела на него без явной надежды, коснувшись мужской щеки. Кожа под пальцами была холодной, как мрамор, но привычной до боли. - Ты сейчас вот растворишься! Я уверена! Смотри сам... - девичья рука потянулась к его торсу, она внимательно смотрела в глаза, пытаясь разглядеть, как мир начнет разваливаться в пыль иллюзий. Но каждый год ничего не происходило. Она начинала радоваться, а потом опять плакала, и так по кругу, как заевшая пластинка. Проходит это лишь с рассветом, но он еще слишком далеко, до утра словно вечность. Хотелось закурить, но вампиры не курят. К черту правила! - Пошли покурим, почувствуем себя людьми, - Карлайл хотел вернуть воспоминания о жизни в этот день. Они спускались на балкон. Последний раз он пробовал в 90-м, это был Лондон, черта города в дешевом кабаке, где пахло потом, дешевым виски и отчаянием. Он случайно там оказался, но ему понравилось, чем-то это напоминало элитные заведения его юности, только наоборот. Сейчас сигареты стали иными, они стали похожи на поощрение во вкусах. Теперь это было приятно и даже изысканно. Никакого интереса, чтобы задохнуться от едкого дыма табака или отравиться старым папирусом. - Смысл? Мы от этого даже удовольствие не получим, а что уже говорить про рак, - ее часто терзали мысли о том, как бы она умирала, если бы могла. Она хотела самоубийства, умереть от старости слишком глупо, когда за спиной у тебя бессмертие. Мужчину это пугает с каждым годом все сильнее. Любой вампир смирился со своим положением, но она жаждет смерти - этой странной, недосягаемой роскоши, которая есть у каждого человека. - Не будь как Роуз, пойдем, - он взял ее за руку и хотел притянуть, но, взглянув в глаза, понял, что сказал лишнее. - Я тоже хочу детей. Правда взвалилась на него лавиной, он не был готов к такому признанию. Замерев на секунду, а спустя еще одну он стоял на балконе и курил. Сигарета тлела с каждой затяжкой, он пытался уже сам поверить в эту иллюзию. Карлайл сам давно хотел детей, но положение в обществе - в обществе нечеловеческом. Он смирился, что может стать только приемным отцом, и этого хватало на долгие годы, а то и века, пока он не встретил ее. Мужчина наконец ощутил, что такое не приемная семья, а настоящая и как ему хотелось наблюдать за малышом. Как он будет похож на папу внешне, а на маму характером. Как блондинистый карапуз будет делать первые шаги, говорить первые слова и расти вместе с родителями. Но это им не дано, они в априори, не могут быть родителями, тем более растить человеческое дитя. Эти мечты рассыпались в прах, как только он открывал глаза. Они стояли, опираясь на железную изгородь. Дым окутывал их внутри, пытаясь заглушить душевные терзания, но внутри они пусты, как фарфоровые куклы - красивые, нетленные, бессмысленные. Он был рад, что она перестала плакать. Единственные чувства, которые они сохранили с прошлой жизни это любовь. Она так же, как и у людей: глупая, слепая и беспамятная. Это помогает ощущать себя человеком, а в их жизни это крайне важно. - Ты хочешь взять ребенка из детского дома? - мужчина повернул голову к ней, смотрел за изменениями в цвете глаз янтарь переливался в темноте, отражая уличные фонари. - Хочу, но мы не будем этого делать. Этот ребенок заслужил родителей лучше, чем мы, - она была невозмутима, будто говорила не о том, что тревожит ее каждый год. Ее голос звучал ровно, но внутри все сжималось от собственной жестокости. - Но мы не можем бегать от проблем вечно, пойми. Хотя бы ради уважения к прожитым годам. Давай впервые разберемся за все века, - обхватив пальцами кисть девушки, он повернул ее к себе. Она выглядела уставшей, глаза поникли и даже не смотрели на него. Он возненавидел себя в этот момент, после этого образа он никогда уже себя не смог полюбить. - Я не могу, извини. Это выше моих сил. Даже прожитые годы не дали мне их. Прости. Она ушла в комнату, и это оказалась окончательная точка без поворота обратно. Они закрылись друг от друга. Девушка потеряла всякий смысл в этих отношениях, мужчина обозлился сам на себя за проявления слабины, что не дал тогда ей погибнуть. Штат Вашингтон тогда потерял две живые души, но никто не оплакал их, никто не заметил. Через время они смогут жить как раньше, но отчаяние никогда не покинет их фарфоровые тела, застывшие в вечности, как статуи в заброшенном саду.