Диагноз: ты

             0. Сейчас       В три часа ночи университетская больница похожа на другую вселенную. Лампочки в коридоре светят так ярко, будто пытаются заменить собой звёзды. У них, как и у звёзд, получается через раз.       Я сижу на стуле у входа в реанимацию и смотрю на табличку:       «Посторонним вход воспрещён».       Забавно.       Я — её парень. И всё равно по документам «посторонний».       Телефон вибрирует в кармане, как загнанный зверёк.       Чат «Луч света и его дурдом»       Сыма: живы?       Юань: что с Цайэр?       Инэр: если ты с ума сошёл — это понятно, но хоть напиши       Хань Юй: Хаочень, ответь. Мы рядом.       Пальцы не слушаются, но я всё-таки набираю:       Лун Хаочень: Она на операции. Я жду.       «Я жду» — звучит слишком мягко для того, что у меня внутри. Правильнее было бы:       «Я сдерживаю себя, чтобы не выломать двери и не спросить, почему её кровь до сих пор на моих руках».       Но чат не выдержит такого текста.       Я поднимаю взгляд на стеклянную вставку. За ней мелькают силуэты людей в зелёных костюмах. Где-то там она.       Если бы это была арена, я бы уже стоял между ней и ударом. Но это не арена. Это медицина. Тут мой щит никому не нужен.       Только чувство, что где-то невидимый Звёздный диск судьбы уже поставил маленький вопросительный знак напротив её имени.       Шэн Цайэр.Статус: мы ещё не закончили, ясно?       1. Девять месяцев назад       — Ты в курсе, что это место проклятое? — спрашивает Инэр и стучит кулаком по столу студенческого совета.       «Место» — это потрёпанное кресло председателя. Наш локальный «Трон».       Каждый, кто на него садился за последние три года, заканчивал не очень:       одного отчислили, вторая улетела на стажировку и не вернулась, третий ушёл в стартап и теперь по ночам пишет, как ему плохо в капитализме.       — Значит, мне самое то, — отвечаю, кивая на пустой стул. — Я давно хотел конфликт с высшими силами.       — Ты и так конфликт с деканатом не закрыл, не наглей, — бурчит Хан Юй. — И вообще, председатель студсовета — это не Трон. Это… бумажная работа.       — Мой Трон, что хочу, то и вижу, — говорю я. — А где наша богиня разрушений?       «Богиня разрушений» — это, конечно, Цайэр.       — Опаздывает, как всегда, — Инэр закатывает глаза. — У тебя вкус на девушек… своеобразный.       У меня вкус на одну конкретную, хочу сказать я. Но не говорю.       Дверь распахивается, и в кабинет влетает Цайэр — с рюкзаком, двумя стаканами кофе и распечаткой расписания «Арены». На шапке листа чётко: «Межфакультетский фестиваль достижений», но мы все называем его Арена. Потому что это и есть арена.       — Простите, задержалась, — выдыхает она. — Лифт застрял между этажами, мы там устраивали групповой тимбилдинг.       — Без меня? — спрашиваю.       — Ты нам и на свободе организуешь достаточно кризисов, — парирует она. — Так, председатель, ты всё ещё хочешь в это кресло?       — А у меня есть выбор? — спрашиваю. И сажусь.       Кресло скрипит так, будто умирает подо мной. Декан, студенты, город, гранты, рейтинги — всё внезапно становится моим полем боя.       Цайэр смотрит внимательно, прищурившись.       — Ну, — говорит. — Похоже, тебе идёт.       — Кресло?       — Власть, — отвечает она и делает глоток. — Не зазнавайся, Лун Хаочень. У тебя всё равно один голос, как у всех.       А у тебя — тот, который я буду слушать первым, думаю я. Но вслух, опять же, не говорю.       Ещё тогда я понимаю: я влюблён. Возможно, давно. Просто до сих пор делал вид, что это что-то вроде осложнённой дружбы.       Ложь плохо сидит на мне. Но я упорно пытаюсь.       2. Шесть месяцев назад       — Это не рейтинг, это Звёздный диск, — говорит Цайэр.       На сайте университета висит таблица: факультеты, команды, баллы. Если прищуриться, это правда похоже на карту небес: фамилии вместо созвездий, проценты вместо сияния.       — Мы опять демонизируем Excel? — спрашиваю.       — Excel не демонизируешь, он таким рождается, — отвечает она. — Вот смотри: строка «команда Шэн Цайэр». Если мы провалим «Арену», гранта не будет. Если гранта не будет…       — …то тебе придётся пить не латте, а вот то, — показываю на автомат с кофе, который плюётся чем-то странным. — Ужас.       Она фыркает, но глаза не смеются.       — Хаочень, — тихо говорит она. — Тут не только в гранте дело.       Я закрываю ноутбук и кладу ладонь поверх её руки.       — Тогда скажи, в чём.       Она долго молчит. Я слышу, как за перегородкой кто-то спорит о сессии, кто-то ругается на препода, кто-то признаётся в любви через мемы в чате.       — Ладно, — говорит Цайэр. — Коротко. У меня есть один диагноз. Забавный такой. Как звезда в карте: в норме — просто отметка, при перезагрузке организма — может выстрелить.       — Насмерть? — спрашиваю.       — Не сразу, — усмехается. — Но да, потенциально.       Сердце делает очень аккуратный переворот.       — И ты мне это рассказываешь сейчас, — говорю, — потому что хочешь, чтобы я сбежал до того, как станет слишком поздно?       — Потому что ненавижу, когда от меня скрывают важные вещи, — отвечает она, и на секунду в её взгляде — усталость. — И не хочу сама так делать. Даже если это глупо.       Я смотрю на неё и понимаю, что меня уже поставили перед выбором. Как на той Арене, которую все называют фестивалем.       — Смотри, — говорю я спокойно. — Вариант первый: я делаю вид, что ничего не знаю, и живу дальше. Вариант второй: я делаю вид, что испугался и исчез. Вариант третий…       — …ты устраиваешь сцену самопожертвования и клятв, — перебивает она. — Не надо, я в дорамах это видела.       — Вариант третий, — повторяю упрямо, — я остаюсь. Не потому что несмотря ни на что, а потому что с этим «несмотря ни на что» ты — это ты.       — А если всё пойдёт по худшему сценарию? — спрашивает тихо. — Если моя звезда реально…       — Тогда я буду рядом, пока она горит, — отвечаю. — И если кто-то наверху попытается погасить её раньше времени, будем спорить. Вдвоём.       Она смотрит долго. Слишком долго. Потом вдруг спрашивает:       — Это признание?       — Да, — говорю. — Шэн Цайэр, я тебя люблю. С диагнозами, без диагнозов, с грантами, без грантов. Пакетным предложением.       Слово «люблю» выстреливает в воздух, как фейерверк — без разрешения, без согласований, просто потому что уже негде хранить.       Она отводит взгляд, и мне на миг кажется, что я всё испортил. Но потом она тихо втягивает воздух и говорит:       — Тогда будь добр, Лун Хаочень, не смотри на меня так в лаборатории, когда рядом люди. Они и так шепчутся.       — А здесь можно? — спрашиваю.       Она не отвечает. Просто наклоняется и касается губами моих — лёгко, осторожно, как будто проверяет, не сон ли это.       — Здесь можно, — шепчет. — И везде, где нас не выгоняют.       3. Три месяца назад       «Арена» — всё-таки бойня. Пусть и в декорациях университета.       Она выступает с докладом, лицо спокойное, голос ровный. Только я знаю, что два часа назад её увозили в университетскую клинику, потому что организм решил устроить сюрприз.       — Я выйду, — сказала она тогда, упрямо откинув одеяло. — Я не дам какой-то… звезде решать, где мне ставить точку.       — Ты выйдешь, — согласился я, — но не одна.       Она поджала губы:       — Ты будешь стоять сбоку сцены и грозно смотреть на комиссию?       — Я буду знать, как ты дышишь, и если что-то пойдёт не так — вытащу тебя, — уточнил я. — Даже если для этого придётся сорвать праздник свободы, равенства и науки.       Она засмеялась, но в смехе был страх.       Теперь я стою за кулисами и смотрю, как она отвечает на вопросы комиссии. Каждое «всё в порядке» в её голосе — маленькая победа над телом.       Каждая пауза — напоминание о том, что внутри неё живёт тикающая бомба с красивым медицинским названием.       Когда объявляют результаты, нас вызывают на сцену. Её фамилия звучит первой. Зал гудит.       — Мы это сделали, — бормочет Цайэр, вцепившись в мою руку. — Наши звёзды всё ещё светят.       После церемонии мы выходим на улицу. Воздух резкий, как холодный душ.       — Поздравляю, — говорю, обнимая её за плечи. — У тебя официально ещё один повод жить долго и счастливо.       — С финансированием? — уточняет.       — Со мной, — поправляю. — Финансирование — бонус.       Она замирает, потом разворачивается ко мне лицом, кладёт пальцы на ворот моей куртки.       — Ты же понимаешь, — говорит, — что если со мной что-то случится, ты не обязан быть рядом до последней секунды?       — Ты же понимаешь, — отвечаю, — что если со мной что-то случится, ты всё равно будешь рядом до последней секунды?       Она молчит. А потом прижимается ближе и шепчет в грудь:       — Я тебя тоже люблю, идиот. Только не используй это против меня на заседаниях студсовета.       Я смеюсь. Она поднимает голову, и я целую её — уже не осторожно, а так, как целуют своё, найденное в этом странном мире.       4. Сейчас       Дверь реанимации открывается, как в слоумошн.       — Лун Хаочень? — спрашивает врач.       Я вскакиваю.       — Да.       — Операция прошла успешно. Состояние тяжёлое, но стабильное. Мы… — она делает паузу, — успели вовремя.       Вовремя. Как будто кто-то там поставил на паузу тот самый диск со звёздами.       — Я могу её увидеть?       — На пару минут. Только не трогайте аппаратуру.       Потрогаю, кто меня остановит, хочется сказать. Но я киваю.       Палата светлая, как космос под белым фильтром. Она лежит, наполовину утопленная в проводах и цифрах.       Мой свет, подключённый к сети.       Я подхожу ближе и тихо говорю:       — Привет, богиня разрушений.       Ответа нет. Только ровный писк монитора.       Я сажусь на стул рядом, беру её за руку — там, где нет датчиков. Она тёплая, настоящая.       — Помнишь, ты спрашивала, уйду ли я, если у тебя в карте будет звезда смерти? — шепчу. — Так вот. Я всё ещё здесь. Никуда не ушёл. И, прости, но не уйду.       Где-то в груди боль поднимается вверх, к горлу. Я глотаю её вниз.       — Ты официально моя девушка, — продолжаю, стараясь говорить ровно. — Это значит, что все вопросы к моей психике снимаются.       Я буду спорить с врачами, с судьбой, с рейтингами, со всеми. С тобой — меньше всего.       На мониторе линия не меняется. Но мне кажется, что пальцы в моей ладони чуть-чуть шевельнулись.       — Я люблю тебя, — говорю уже совсем тихо. — И мне плевать, сколько в твоей карте звёзд, галочек, диагнозов и предсказаний. Пока ты дышишь — это наша история, а не их.       Я наклоняюсь и аккуратно касаюсь губами её лба, осторожно, чтобы не задеть проводов.       — Так что, Шэн Цайэр, — добавляю, — считай, что у тебя официально продление. Смерть подождёт. У нас ещё не закрыт вопрос с тем, кто повесит на моём Троне табличку «занято».       Где-то в коридоре кто-то зовёт врача. Где-то в чате друзья наверняка пишут очередные глупости, чтобы отвлечь меня.       А здесь, в этой маленькой палате, весь мир сводится к одному факту: я держу за руку девушку, которую люблю, и пока эта рука живая — никакой Звёздный диск не имеет права ставить точку.       Конец.