I

[ Если человек не верит в то, что после смерти ему придётся отвечать перед Богом за то, что он совершил, тогда какой смысл вообще держать себя в рамках и не делать всё то, что хочется? ] Джеффри Дамер •       — Наручники можно снять, я думаю.       Охранник скептически покосился в ответ, но, выдержав пристальный взгляд моих уверенно направленных на него глаз, лишь недовольно поджал тонкие губы и фыркнул. Послышался звонкий щелчок и звон кандалов, бухнувших о пол, а затем едва различимый мягкий бархатный голос:       — Спасибо, Никсон, ты сегодня великодушен.       — Давай без подхалимства, Джеффри. Я буду следить за каждым твоим движением вон из того угла.       Я проводила взглядом крупную спину Никсона ровно до места, на которое он указал секундой ранее, и медленно развернулась на скрипучем стуле в сторону заключённого, покорно ожидающего дальнейших распоряжений.       — Джеффри, верно? — Я внимательно всмотрелась в его лицо, застывшее, словно маска, не заметив ни намёка на эмоции.       — Святые угодники, это же Дамер, — тут же тявкнул Никсон со стула в углу и демонстративно шумно расправил страницы газеты.       Конечно, я знала «Милуокского монстра» в лицо, но предпочла установить с ним непринуждённый первичный контакт.       Насколько я запомнила из газет, Дамер когда-то имел достойные медбратские навыки, неплохо разбирался в медицине и анатомии в частности, что вполне подходило для совместной работы со мной. Он прилежно отбывал свой пожизненный срок как один из «страшнейших серийных убийц в истории Штатов» и никогда не буянил, за что был допущен к подработке на выбор. Против решения руководства приставить его ко мне на время ночных дежурств в тюремном медпункте я, на удивление многих, в итоге не возражала.       — Не боитесь меня без наручников? — всё так же флегматично протянул Джеффри, потирая запястья.       — Нет, — без раздумий бросила я. — У вас нет повода нападать.       Никсон поёрзал на стуле и закряхтел, но я подала едва заметный жест: беспокоиться было не о чем.       — Наверное, вы правы. Этот акт насилия не имел бы смысла, — продолжил Дамер, словно говоря сам себе. — Как вам погода?       Я взглянула через плечо на единственное окно в помещении и удивилась произошедшим за ним переменам: утром небо было кристально чистым и голубым, а теперь, ближе к закату, затянулось грузными снежными тучами.       — Кажется, снегопад намечается, — тихо прошептала в ответ и снова взглянула на Джеффри.       Он смотрел на меня из-под полуприкрытых век, не сдвинувшись с места ни на дюйм, а я поймала себя на мысли, насколько спокойно могла говорить с ним.       — Мисс, вы знаете, кто я и что натворил?       — Знаю, Джефф, — вздохнула я с сожалением, — и, пожалуйста, давай без формальностей. •       — Нет! — казалось, мой рык прокатился по всем закуткам пустующего первого этажа тюрьмы, когда я рявкнула в поржавевшую трубку телефона, намертво прибитого к бетонной стене. — Хватит звонить мне на работу и отвлекать. Я же сказала, отвали от меня!       — Кто-то сегодня не в духе?       Никсон, появившийся словно из ниоткуда, заставил меня в панике швырнуть трубку на рычажок и закончить разговор раньше положенного.       — Твою ж!.. — проигнорировав его вопрос, я огляделась и с облегчением выдохнула. — Где мой помощник?       — Сейчас приведут.       Аккурат вслед за сказанным из-за угла показалась широкая фигура Джеффри в сопровождении двух суровых охранников: мужчины и на редкость для подобных мест — женщины. Я впервые заметила общую привлекательность телосложения Дамера, но скованность в каждом движении покатых плеч буквально делала из него тюфяка.       Я подождала, когда Джеффри приблизится ко мне на достаточно близкое расстояние, чтобы он видел мой приветственный жест:       — Готов поработать? — и улыбнулась.       — Готов, — доброжелательно протянул он в ответ.       — А при виде меня ты так не сияешь, — хмыкнул Никсон в сторону Джеффри и подхватил его прикованные друг к другу крепкие руки. — Идём, приятель. Наша докторша сегодня злая, как псина, так что веди себя тихо, а то покусает.       Я поблагодарила двух других охранников за сопровождение Дамера и поймала на себе его пристальный взгляд из-под толщи массивных очков-авиаторов.       — Всё нормально, Джефф, кусаться точно не буду.       Он ухмыльнулся. •       Всю последнюю неделю аномально холодного сентября мы каталогизировали карточки заключённых вплоть до рассвета, зачастую работая в тишине или под шум ветров за окном. В одну из таких промёрзлых ночей Никсон уснул и храпел как кабан, потерявший всякую бдительность, что сразу позабавило Джеффа.       Я подняла скучающий взгляд на хихикающего над бумагами напарника и невольно улыбнулась из-за звуков, клокочущих в груди Никсона.       — Разбудим? — поинтересовался Джефф, поправляя очки на переносице.       — Не надо, пусть выспится.       — А его не накажут? За то, что оставил тебя со мной без присмотра?       — Только если что-то случится.       — Понятно. Тогда и вправду пусть спит.       Мы снова уткнулись каждый в свою стопку бумаг, но, к моему удивлению, Джеффри продолжил что-то шептать.       — Что, прости? — В попытке расслышать обрывки слов я подвинулась чуть вперёд.       — Мне нельзя тут работать. — Он как-то изменился в лице, впервые выразив с трудом уловимые зачатки эмоций.       — Это ещё почему?       — Потому что я думаю о плохих вещах, читая про чужие органы.       Мы встретились взглядами, и мимолётная скорбь в его светлых, будто сонных глазах заставила меня удивиться. Вместо печально известного «Милуокского монстра», сошедшего с первых газетных полос, я смотрела на человека, годами несущего бремя уродующей тяги ко всему деструктивному. Казалось, он понимал, какую боль причинил многим людям, но повлиять на свою натуру не мог.       — Послушай, — я набрала побольше воздуха в лёгкие и аккуратно дотронулась кончиками пальцев до костяшек его кисти, — я сейчас скажу очень противоречивую вещь. Возможно, я бы даже лишилась за такие взгляды работы.       Джефф не отдёрнул руку — что приятно меня удивило, — лишь внимательно всмотрелся в моё лицо.       — Я никому не скажу. Обещаю.       — Хорошо. Я верю тебе.       — Признаться честно, я мало с кем вот так говорю. Только с отцом, адвокатом и его помощницами. Очень милые дамы, надо сказать.       Этот искрений порыв откровения показался мне крайне важным в нашем общении. Своеобразный доверительный жест.       — Когда ты говоришь, что думаешь о плохих вещах, ты понимаешь, что границы плохого обозначили сами люди? — продолжила я, убедившись в уместности подобных бесед. — Не отвечай, в конце концов, это лишь мой взгляд на жизнь, никто не обязан думать аналогично.       — Я не уверен, что понимаю ход твоих мыслей.       — Когда звезда истрачивает свой запас энергии и взрывается, руша образовавшиеся рядом, на соседних планетах, миры, становится ли она плохой?       — Наверное, нет. Это естественный ход вещей в космосе.       — Вот именно, Джефф! С перспективы цивилизации гибель звезды — это, конечно же, явление страшное, приводящее к смерти, но в рамках Вселенной — это лишь часть бесконечного цикла созидания и разрушения, не нуждающегося в оценочных суждениях со стороны. Мы, люди, в силу своей природы придаём вещам и явлениям различные характеристики, делим на категории — так мы упорядочиваем вселенский хаос в своих головах, но кем мы себя тогда возомнили, если считаем, что всё вокруг нас должно подчиняться исключительно нашему взгляду на мир? Виденье того, что хорошо, а что плохо, придумано не кем-то свыше, а человеком, когда по факту бытие во всех его проявлениях абсолютно чисто от наших суждений о нём.       Никсон завошкался на стуле, вынудив нас бросить на него испуганный взгляд. Я почувствовала в Джеффе то же, что ощутила сама: он не хотел, чтобы эта беседа закончилась столь скоротечно.       — Ты такой, какой ты есть.       — Но я сотворил ужасные, реально ужасные вещи с теми мужчинами. Не это ли проявление зла?       — Знаешь, Джефф, — только теперь я поняла, как сильно сжимала его ладонь, — материя приобретает множество разнообразных форм, и благодаря таким, как ты, люди видят это многообразие. Оно не плохое и не хорошее. Оно просто есть.       — Ты хочешь сказать, что то, что я сделал, — естественный порядок вещей?       — Именно!       — Просто потому что это произошло, как, допустим, взрыв старой звезды?       — Ты всё правильно понял.       — Я подумаю над твоими словами. Сравнение со звездой мне приятно.       Мы рассмеялись, чем окончательно вырвали Никсона из сна.       — Чем это вы занимаетесь? — спросонья гаркнул он в нашу сторону и подозрительно покосился сначала на Дамера, потом на меня.       — Да так, — пожал плечами Джефф, — обсуждаем бытие.       На что Никсон лишь демонстративно фыркнул. •       Разумеется, заключенные постоянно дрались друг с другом, но, будучи одной из немногих женщин среди персонала тюрьмы, я обычно выполняла работу с бумагами, возилась с рецептами и вела учёт, находясь совершенно в другой стороне медицинского корпуса. Лишь несколько раз мне приходилось нестись на подмогу медбратьям и участвовать в гуще событий, но в конце октября случилось нечто иное.       — Джефф, крепи, пожалуйста, вкладыши вот этой стороной, а не другой. — Я придержала бумагу за край, аккуратно прикладывая её к полосе клея, когда двери кабинета неожиданно распахнулись и Никсон втащил на себе едва соображающего заключенного, измазанного в чёрт разбери чьей крови.       — Мне не дотащить его до другого крыла, остальные ребята остались в столовой, там такая потасовка — вы бы, блядь, видели! Надо оказать ему первую помощь. Дамер, помоги мне, держи его на всякий случай, я достану наручники.       Никсон усадил бедолагу на кушетку к окну и полез к пояснице, пока мы с Джеффри вцепились в парнишку обеими руками, не давая ему упасть.       — Кто его так? — совершенно спокойно произнес Джефф.       — А ты разбери! Сам знаешь, как оно бывает: оп — и тебя уже пинают ногами в толпе. Дайте мне его руки.       Всё произошло слишком быстро. Лязганье металла, дикий крик неожиданно пришедшего в себя парня и жирные капли алой крови, сложившиеся в линию на бетонном полу. Инстинктивно я схватилась за правую половину лица, не понимая, что меня только что ловко полоснули заточкой, и рассеянно взглянула на Джеффа.       Никсон не успел среагировать первым. Находясь ближе к взбешенному при звуке наручников парню, Дамер с нечеловеческой силой раз за разом впечатал кулак в его переносицу. Послышался хруст ломающейся кости, и несчастный обмяк окончательно.       — Твою мать. — Никсон схватился за рацию. — Красный код, повторяю, красный код. Крыло Би, медицинский корпус.       То ли от шока, то ли от нарастающего чувства огненного жжения зияющей раны щеки я не отразила, через какое время наряд подкрепления буквально влетел к нам в кабинет, чуть не снеся дверь с петель. Словно в бреду, я покрепче прижала половину лица и, опираясь свободной рукой об стену, побрела к шкафчику с медицинскими принадлежностями. Охранники уволокли парнишку прямо так, без сознания, как тряпичную куклу, а Джеффри, закованный в наручники и ведомый Никсоном в скрюченной позе, успел лишь бросить на меня короткий взгляд.       — Дамер не виноват! — прокричала я вслед, когда наконец-то пришла в себя.       Но коридор давно опустел. •       С нападения прошло две недели.       16 ноября 1994 года Никсон опять ворвался в мой кабинет, напугав меня до усрачки. Я запомнила точную дату, потому что пролила от испуга кофе прямо на журнал дежурств, где в графе «помощник по смене» вместо уже привычного «Дамер» поставила короткий прочерк.       — Ты что, невменяемый? — в сердцах взвизгнула я, стряхивая капли с бумаги.       — Вставай и пошли! Дамер вскрыл себе вены, забился в угол и хочет видеть только тебя!       Я подорвалась с места, словно олимпийский бегун.       Манипуляциями Джефф настоял, чтобы в камеру вошла только я. Уверив охрану и в частности Никсона в том, что мы с Дамером уже достаточно основательно доверяли друг другу, я выбила визит тет-а-тет.       — Зачем ты это сделал?       — Чтобы увидеть тебя.       Джефф уже перебрался из угла на кушетку, обнажив неглубокие порезы на тыльной стороне рук. Не слишком серьёзные, чтобы умереть от кровопотери.       — Ты это подстроил? — с облегчением вздохнула я и присела рядом, разворачивая увесистую аптечку у себя на коленях. — А я уже приготовилась спасать тебя и штопать.       Он улыбнулся и позволил обработать порезы. Я заметила россыпь мурашек, идущих от мест, где мои пальцы касались шершавой кожи, но знала, что реакция эта была обусловлена чем-то отличным от возбуждения, ведь Джеффри осознавал себя геем с раннего детства.       — Останется шрам? — прошептал он настолько близко к моему уху, что несколько прядок волос на виске пошевелились от его дыхания.       — Нет, ты не сильно полосонул, — не отвлекаясь от перевязки, ответила я.       — Не у меня. У тебя.       — Что? — Я вскинула голову и встретилась взглядом с обеспокоенным выражением его лица.       — Тот парень сильно ранил тебя. Я хотел защитить. Теперь меня переведут мыть полы, но я попрошусь обратно в медпункт. Никто не отнимет тебя у меня.       — Ох, Джефф...       Внутренности будто скомкались в груди, подталкивая к горлу комок. Я с трудом сглотнула и отложила остатки бинта, потом посмотрела Джеффри прямо в глаза и обняла его так сильно, как только могла. Недолго думая, он сомкнул объятия в ответ.       Так мы просидели пару минут: в тишине и покое, слушая биение сердца друг друга, пока охранники не задолбили дубинками в дверь. Я отстранилась от Джеффа и вдруг поняла, насколько к нему привязалась. •       Мой отец скончался на следующий день в больнице для душевнобольных. До конца своих дней он винил меня в смерти матери, а когда мне было четыре, огрел лопатой по голове и пытался похоронить заживо.       Накануне своего самоубийства он снова звонил мне в рабочую смену и как ни в чём не бывало требовал немедленно вытащить его из больницы. Кричал и бранился, пока я молча не бросила трубку.       Похороны прошли без меня.       26-го ноября 1994 года руководство наконец-то одобрило вторую попытку ночных дежурств для нас с Джеффри — в этот раз под усиленной охраной тюрьмы, — и я, обрадовавшись, заранее вписала его фамилию себе в журнал. Двумя днями позже Никсон вошёл в кабинет угрюмее тучи и сообщил:       — Джеффри не жди. Его забили до смерти, когда он убирал душевые.        Я молча кивнула.       С перспективы цивилизации гибель звезды — это, конечно же, явление страшное, приводящее к смерти, но в рамках Вселенной — это лишь часть бесконечного цикла созидания и разрушения, не нуждающегося в оценочных суждениях со стороны.       Просто естественный порядок вещей. И всё.