Часть 3 Встреча

       «Кузина де Сансе?!» — шевалье дю Плесси невольно задержал дыхание, остановившись у двери. Перед ним стояла уже не та угловатая девочка‑подросток, которую он помнил. Перед ним была настоящая красавица с пронзительными зелёными глазами, с мягкими очертаниями губ, чуть тронутых сдержанной улыбкой, а в падающем из окна свете локоны роскошных волос вспыхивали оттенками старого золота.        Приветствуя её, он молча поклонился — чуть медленнее, чем обычно, — Добрый вечер, Филипп! Анжелика вздохнула с досадой, уже не сомневаясь, что придётся объяснить кузену своё присутствие в замке. «Лучше всего рассказать всё как есть, — решила она, стараясь унять учащённое сердцебиение. — Кто знает, что взбредёт ему в голову. После неприятного разговора с Молином не хватает только насмешек кузена». — Что вас привело в Плесси? — наконец спросил шевалье, продолжая пристально разглядывать девушку. Он сделал шаг вперёд; свет из окна упал на его лицо, подчеркнув жёсткую линию сжатых губ. — Вас нельзя назвать любезным, Филипп, — с лёгким вызовом заметила мадемуазель де Сансе. Она расправила плечи, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя на самом деле. Голос прозвучал резче, чем хотелось бы.        — Некоторые обстоятельства, которые вам будут неинтересны, заставили меня нанести визит вашему управляющему Молину. После визита я решила воспользоваться случаем, чтобы взглянуть на портрет этой дамы. Девушка протянула руку к изображению, висевшему над камином.        Филипп приблизился и с любопытством взглянул на потемневшее от времени творение художника. Несомненно, дама на портрете была восхитительна, но в замке были и другие не менее привлекательные изображения. Заинтригованный, он всмотрелся внимательнее. Одна деталь показалась ему знакомой — кольцо. Несколько лет назад его мать, перебирая свою шкатулку, без сожаления уступила ему эту фамильную драгоценность, решив, что старинное кольцо с большим изумрудом не украсит её тонкие изящные пальцы. Но, на взгляд шевалье, камень обладал удивительным и очень редким оттенком. — Чем же вас заинтересовал портрет моей родственницы, которая уже давно покоится в усыпальнице замка? — он насмешливо улыбнулся. Анжелика приготовилась выслушать язвительные замечания кузена, но в его тоне не уловила ни высокомерия, ни пренебрежения. И всё же она не посчитала его настойчивое любопытство проявлением галантности. — Она не только ваша родственница, но и моя, — спокойно, с достоинством ответила она, словно ставила точку в ненужном споре. — Взгляните внимательнее, Филипп, на Аделаиду Сансе де Монтелу! Моего отца удивило невероятное сходство между нами. Накануне вечером он только и говорил о ней. Вспомнив, с какой горячностью барон рассказывал о красавице, мадемуазель де Сансе невольно улыбнулась. — Её по праву считали одной из красивейших придворных дам при дворе Генриха Четвёртого. Вы находите странным моё желание увидеть её, пусть даже как творение художника? Ваш управляющий заверил меня, что в замке я застану лишь лакеев. Я не ожидала, что вы появитесь так внезапно. Решив, что она полностью удовлетворила любопытство не слишком любезного Филиппа, Анжелика направилась к выходу. — Позвольте, я провожу вас, — быстрым шагом шевалье опередил девушку и распахнул перед ней дверь. «А Филипп может быть галантным, но, скорее всего, только когда пожелает», — Анжелика с трудом сдержала улыбку. Шагая по залитой закатным солнцем галерее рядом с кузеном, мадемуазель де Сансе, стараясь делать это незаметно, с любопытством изучала его. Высокий и широкоплечий, со светлыми волосами и красивым профилем, он напомнил ей изображения античных героев, которые она рассматривала в книгах монастырской библиотеки. Его дорожный костюм, украшенный серебряным позументом, широкополая шляпа и высокие сапоги с серебряными шпорами покрылись дорожной пылью. Обхватив ладонью эфес шпаги, Филипп отвел руку назад. Когда их взгляды неожиданно встретились, он улыбнулся.        «У кузена располагающая улыбка, — решила Анжелика. — Жаль, что он такой угрюмый и немногословный».       

***

       У главного входа в замок столпилась челядь в жёлто‑голубых ливреях, теснясь вокруг лакея в одежде покрытой дорожной пылью. — Кто вас сопровождает? — спросил Филипп, оглядываясь по сторонам. — Со мной нет лакея, — Анжелика пожала плечами. — А лошадь я оставила у дома вашего управляющего. До Монтелу полчаса езды быстрым шагом. — Вам не добраться до Монтелу до наступления темноты, — уверенно заявил Филипп, нахмурившись. Он подозвал лакея и приказал оседлать для себя коня и лошадь для кузины. — Дорога идёт вдоль Ньельского леса, — произнёс Филипп беспрекословным тоном, обращаясь к девушке. — Не стоит возвращаться в Монтелу одной. Я отправлюсь с вами. Анжелика промолчала. Непростое объяснение с мэтром Молином давало о себе знать, а неловкость между ней и кузеном после неожиданной встречи всё ещё сохранялась. Больше всего на свете ей хотелось поскорее оказаться за стенами родного Монтелу. Однако она не могла не согласиться с шевалье: в наступающих сумерках лучше отправиться в обратный путь с сопровождающим. Но вот Филипп… Такое внимание со стороны надменного и высокомерного кузена… Шевалье решил поторопить слуг и направился к конюшне. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом распахнулась, впуская его в полумрак, где пахло сеном, конским потом и смолистой древесиной. Когда он вошёл, конюхи, перебрасываясь короткими фразами, седлали лошадей: ловко затягивали подпруги, проверяли стремена, поправляли уздечки. До Филиппа донеслись обрывки разговора: — Для кого лошадь? — Для дочери барона де Сансе, мадемуазель Анжелики. — А… для Маркизы Ангелов. Уголки рта шевалье дрогнули в сдержанной усмешке при словах «для Маркизы Ангелов».       

***

       Выехав из парка, Филипп придержал коня и пропустил лошадь с Анжеликой вперёд, невольно любуясь тем, как она держится в седле — прямо, без чопорности, словно сама непринуждённость была её врождённым достоинством.        Слова, услышанные в конюшне, не выходили у него из головы. Спустя некоторое время пришпоренный конь Филиппа догнал лошадь Анжелики. Поравнявшись с кузиной, он наклонился в седле, чтобы поймать её взгляд. — Кузина, вам не кажется странным, что наш конюх назвал вас «Маркизой ангелов»? — спросил он, с трудом сдерживая улыбку. — Право, звучит так, будто вы возглавляете небесное воинство. Анжелика едва заметно повела плечом — лёгкое, почти неуловимое движение. Она не повернула головы, лишь чуть скосила глаза в его сторону.        — Вероятно, ваш конюх родом из Монтелу, — ответила она невозмутимо. — Так меня называли наши вилланы, кузен. Всё дело в моей детской выдумке. Всем, кто соглашался меня выслушать, я иногда заявляла, что, когда стану маркизой, поведу своих ангелочков на войну. Ангелочками были дети вилланов.        Лёгкая тень улыбки скользнула по её губам — не насмешливой, а скорее тёплой, обращённой к далёким воспоминаниям. Затем, вздохнув, она добавила:        — Очевидно, слова маленькой девочки звучали забавно. Удивительно, что кто‑то ещё помнит об этом! Столько лет пролетело… Филипп на миг замер, вглядываясь в профиль кузины. Он хотел было отпустить шутливую реплику, но что‑то удержало его. Вместо этого он тихо рассмеялся — не над ней, а над причудливой памятью людей, над тем, как нелепые прозвища переживают годы. Вскоре диск солнца скрылся за сплошной тёмно‑изумрудной стеной. Погасли последние отблески заката, и сумерки — мягкие и густые — медленно растеклись по земле, сглаживая очертания кустов и пригибая к почве длинные тени. Над придорожной травой уже вились первые ночные мотыльки, а в кустах то и дело вздрагивали невидимые в полумраке зверьки. Где‑то вдалеке протяжно и тоскливо прокричала сова, словно окликая кого‑то в сгущающейся тьме. При виде величественных дубов и каштанов, которые в наступающих сумерках выглядели мрачными и таинственными, на Анжелику нахлынули воспоминания о Мелюзине. Казалось, сами деревья хранили молчаливую память о её гибели. Пещера, в которой обитала эта лесная колдунья, таилась в глубине чащи под скалой — скрытая от чужих глаз густыми зарослями терновника и плюща, оплетавшего камни. Лунный свет, пробивавшийся сквозь листву, ложился на землю неровными серебристыми пятнами, и в этих бликах чудились очертания женской фигуры. Страшная гибель Мелюзины оставила незаживающую рану в её сердце. И теперь, когда лес обступал их плотной стеной, а последние лучи дня окончательно угасли, прошлое казалось не просто воспоминанием, а чем‑то живым — дышащим рядом, прячущимся в шорохе листвы и в холодном дуновении ветра. Придержав лошадь и поравнявшись с Филиппом, она нарушила затянувшееся между ними неловкое молчание и, совсем неожиданно для себя, рассказала о Мелюзине.       —… В то лето в наш замок забрёл пастор Рошфор, вернувшийся из американских поселений. Он долго рассказывал нам о жителях Нового Света — о людях с кожей цвета меди и украшениями из птичьих перьев; о многочисленных реках, по которым скользят лодки, сделанные из коры деревьев или шкур животных; о сахарном тростнике толщиной в руку, из которого добывают сахар. Рассказы о таинственной стране захватили моё воображение. Недолго раздумывая, я решила отправиться в Новый Свет вместе с детьми крестьян из Монтелу, нисколько не сомневаясь, что нам не составит большого труда доплыть до новых земель Франции: для этого нужно было лишь добраться до Ла‑Рошели. Жажда приключений и свободы оказалась настолько сильной, что я и не подумала, насколько сумасбродна и опасна моя затея. Сумерки застали нас у стен Ньельского аббатства. Ночь мы провели на соломе в коровнике монастыря. На следующий день монах из Ньельского аббатства довёз нас до Монтелу в своей повозке. Наше бегство всполошило всех — и в замке, и в деревне. Нас искали день и ночь в лесу в окрестностях Монтелу и Плесси, но обнаружили лишь Мелюзину, которая собирала целебные травы в лесу. Отчаявшиеся и потерявшие надежду вернуть своих отпрысков вилланы, недолго думая, повесили её на дереве, не сомневаясь, что только колдунья виновна в исчезновении детей.        Перед мысленным взором Анжелики появилась Мелюзина с белыми, как снег, волосами, перехваченными лентой. Она легко и бесшумно скользила среди деревьев, собирая в маленькую корзину, сплетённую из корней жимолости, ягоды, листья и цветы.        — Филипп, когда я вижу этот лес в сумерках, я уверена, что дух Мелюзины всё ещё бродит среди деревьев… — Анжелика на мгновение запнулась, сглотнув подступивший к горлу ком. — Я до сих пор слышу в шелесте листвы её тихий голос, словно она хочет что‑то сказать, предостеречь… То место, где была её пещера, всегда казалось мне не просто укромным уголком леса, а вратами в иной мир. И когда она погибла… мне казалось, что сама земля вздохнула и навсегда закрыла эти врата. Замолчав, Анжелика перевела взгляд на кузена. Он в ответ не проронил ни слова и, казалось, с полным равнодушием выслушал её. «Не стоило ему рассказывать о Мелюзине, — охватило её сожаление. — Филиппа не удивила жестокость вилланов. В военных сражениях, должно быть, повидал и не такое. Что ему смерть какой‑то старухи?» — Вы так и не простили себе гибель Мелюзины? — через некоторое время неожиданно спросил Филипп. Он чуть наклонил голову, вглядываясь в лицо девушки, словно пытался прочесть в нём то, что она не решалась высказать вслух. — Не вините себя. Люди, охваченные страхом, всегда ведут себя жестоко. Я не раз наблюдал, как страх превращает их в настоящих зверей. — После гибели Мелюзины я хотела ещё раз оказаться в её пещере под скалой, но так и не удалось этого сделать, — вздохнула Анжелика. — В ней она готовила свои чудодейственные отвары и настойки. Иногда заглядывала и в Монтелу, чтобы продать свои снадобья. Вилланы платили молоком, хлебом. Целительница довольствовалась малым… и умела при этом быть счастливой. — Жилище колдуньи — в пещере, в скале? — удивился Филипп; в его глазах загорелись любопытные огоньки. Он невольно подался вперёд. — Так почему бы нам не осмотреть её завтра, лучше до полудня? — предложил он после небольшой паузы, стараясь говорить небрежно, хотя мысль о совместной прогулке с Анжеликой заставила его сердце биться чаще. — Если вы пожелаете, кузина! Я приехал в отпуск на несколько дней, чтобы увидеться с матерью. А её ожидают только завтра вечером. Шевалье неожиданно для себя решил воспользоваться предлогом, чтобы ещё раз увидеть Анжелику. Её простодушные и откровенные признания удивили его: при королевском дворе, где каждый жест был просчитан, а каждое слово взвешено, такая искренность казалась бы почти чудом. Кузина не пыталась казаться умнее или холоднее, не прятала свои чувства за маской светской любезности.        «Маркиза ангелов! Нет, она — фея этих болот и леса! И глаза у неё зелёные и прозрачные, как вода в озёрах Пуату… Что‑то в ней есть. Она не похожа на всех этих жеманниц, что строят глазки и шепчут друг другу сплетни за веерами. С ней так легко… И в то же время она будит во мне что‑то новое, неизведанное — то, о чём я раньше и не подозревал. Словно рядом с ней мир становится ярче, а воздух — чище». Он слегка улыбнулся, стараясь скрыть смятение.        Анжелика приняла неожиданное предложение кузена. Ей очень хотелось хоть ненадолго забыть о браке с тулузский сеньором, а прогулка с кузеном, безусловно, отвлечёт её на некоторое время от грустных мыслей. Она поймала себя на том, что невольно любуется его улыбкой — лёгкой, чуть ироничной, — открытым взглядом, в котором не было ни высокомерия, ни насмешки.        Перед тем как расстаться у старого подъёмного моста замка Монтелу, ржавые цепи которого скрипели на ветру, словно ворчали, что молодые люди слишком долго медлят, они условились о встрече утром в деревне Монтелу.        — До завтра, кузина. — До завтра, Филипп.