Она всё знала

Изуми знала, что часом всё не закончится, поэтому не сильно удивилась, когда Шисуи позвонил и сообщил, что задержится до вечера. В статье для завтрашнего выпуска обнаружились ошибки, требующие срочной правки. Она не стала расспрашивать о деталях — всё равно ничего не смыслила в журналистике, а её глупые вопросы, могли лишь раздражать. Шисуи и без того был на взводе, и злился на себя, то и дело повторяя сквозь зубы: «Я всё запорол. Идиот». Телевизор не помогал скоротать время: мелькающие кадры сливались в бессвязный шум, и смысл происходящего на экране ускользал, так как она тонула в собственных тревожных мыслях, сгрызая ноготь на большом пальце. Несмотря на распахнутые шторы, впускавшие яркий дневной свет, номер казался давящим и мрачным. Оставаться в четырёх стенах стало невыносимо. Схватив сумочку, Изуми поспешила на улицу. Был разгар дня и от стен домов и асфальта уже начал исходить жар. Увидев приближающийся автобус, Изуми, не раздумывая, запрыгнула в него, планируя добраться до торгового центра. Однако, проехав пару остановок, она неожиданно для самой себя вышла на третьей, заметив вдалеке знакомые очертания парка, где когда-то гуляла с отцом. Казалось, время его не тронуло: те же деревья с аккуратно подстриженными шарообразными кронами, те же посеревшие статуи нимф в раковинах, с лицами изъеденными трещинами. Всё тот же розовый киоск с сахарной ватой и аллея, вдоль которой раскинулись сирени, и ветви их, сплетаясь, образовали арку. Тогда, в детстве, сирень цвела, и её воздушно-пышные белые и бледно-сиреневые цветы источали густой горьковато-сладкий аромат, привлекая ос, пчёл и несуразное насекомое с удивительно длинным, изогнутым хоботком. Оно пугало её своим огромным размером и слишком шумным взмахом крыльев. Шисуи говорил, что это бражник — довольно миролюбивая бабочка, которую не стоит бояться, Итачи же утверждал, что это создание относиться к семейству пчелиных и ей стоит опасаться их, пока не прочитал статью, принесённую Шисуи, где на пятой странице красовалась эта бабочка. Даже твёрдое знание, что перед ней всего лишь безобидная бабочка, не могло унять внезапный приступ страха. Встречая её среди цветов, она покрывалась холодным потом и спешно убегала от кустов. Однажды Шисуи поймал бражника и поднёс ладошки к её лицу, отчего она тут же шмякнулась в обморок, давая новый повод для шуток. Изуми помнила, как тогда отец остановился около цветущего куста и сказал, что если найти цветок с пятью лепестками, загадать желание и съесть, оно обязательно исполнится. Они вдвоём долго перебирали душистые гроздья, что ванильная пряность осела в горле сладким комом, пока она не нашла заветный цветок. Теперь, вспомнив своё желание, она горько усмехнулась. Желание исполнилось, но спустя годы, совершенно некстати. Впрочем, стоило ли грешить на лепесток, когда, будучи влюблённой дурочкой, загадала когда-нибудь хоть раз увидеть Итачи. Странно, почему она не загадала, чтобы родители снова сошлись? Неужели не верила, что такое возможно? А может она всегда была эгоисткой и думала только о себе. Цвела бы сирень сейчас, то она не была такой дурой, и загадала бы...что? Ничего. Время чудес безвозвратно ушло. Мать не исцелится от рака на четвёртой стадии, время не повернуть вспять, а Рика не отступит и не даст развод. Стоило Изуми выйти из-под тенистой арки, как она невольно отшатнулась: на неё летело целое облако мыльных пузырей, переливающихся маслянистыми радужными бликами. Ребёнок, выпускающий их, радостно улыбнулся, и она улыбнулась ему в ответ, отчего тот опустив длинную палочку с колечком в пластиковую банку, выдул ещё и весело засмеялся, когда несколько пузырей мягко коснулись её лица и лопнули, оставив на коже мимолётное ощущение прохлады. — Как мама? — спросил отец, замедляя шаг, невольно подстраиваясь под её темп.   — Всё хорошо, — ответила Изуми. Ей не оставалось ничего, кроме как лгать. Знание, что мать проводит ночи в слезах, срывается и злится, не принесло бы отцу счастья. Изуми вздёрнула подбородок, завела руки за спину и, нацепив на лицо самую бодрую улыбку, протараторила, — зашивается на работе. У её класса выпускной, сам знаешь, мама не успокоится, пока всё не будет доведено до идеала. А у тебя как? Всё в порядке? — Да… — он замялся, и его щёки залил густой румянец. Казалось, ему было стыдно за собственное счастье. — Я скучаю, малышка... По нашим вечерним разговорам. — Я тоже, пап, — Изуми не удержалась, предательский всхлип сорвался с губ, и отец тут же притянул её к себе, заключая в крепкие объятия. Она уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый аромат одеколона, и стала комкать грубую ткань его пиджака. — Когда ты была совсем крошкой, — тихо начал он, перебирая её волосы, глядя куда-то вдаль, — мама говорила, что ты чувствовала, когда я прихожу, начинала, как гусенична ползти к двери и что-то лепетала на своём языке, выплёвывая соску. А когда чуть подросла, то ставила стул и залазила на подоконник в кухне, чтобы видеть улицу, караулила меня. Мама как-то недоглядела, и ты, завидев меня, на радостях пнула горшок с цветком и так перепугалась, что сама чуть не свалилась. — Я этого совсем не помню, — прошептала Изуми, успокаиваясь. — Ты была совсем малышкой, но нервы нам трепала знатно. Чего только стоили стены, разрисованные пластилином! Мы жили тогда на съёмной квартире и до смерти боялись, что хозяева выселят нас из-за твоего «творчества». А твоя страсть к бусам? Особенно из красного коралла, что я подарил Хазуки на выпускной. Помню, как она ползала по полу, собирая рассыпавшиеся камни, нанизывала их на леску снова и снова, но никогда не убирала далеко. Знала ведь, что ты их обожаешь. Как-то ты спряталась в шкафу в ванной и уснула там. Мы тогда чуть с ума не сошли, обыскали каждый угол, думали, дверь открыла и на улицу вышла. Мама в слезах, я уже к телефону тянулся, чтобы звонить в полицию, и тут ты выползаешь: сонная, зевающая, и смотришь на нас такая хмурная. Смотрю на тебя сейчас и думаю: только вчера была крохой, а уже школу заканчиваешь. Значит, медицинский? — он ласково погладил её щёки, стирая дорожки слёз. — Ты уверена? Это трудный путь. — Пап, ну что ты как мама! Почему все против?! — Я не против, — он усмехнулся, хотя в глазах промелькнула тень сомнения, — если ты действительно этого хочешь. Значит, не мама настояла... она не хочет? — Не то чтобы не хочет... она просто переживает, — Изуми отвела взгляд. Отец не знал ни об обмороках на фоне нервного истощения, ни о фанатичной учёбе. Если бы он узнал, то тут же обвинил бы во всём мать и уже подал на совместную опеку через суд. — Нет, она здесь ни при чём, — твёрдо сказала Изуми, — я правда сама хочу стать врачом. — Что ж, тогда я тебя поддержу, — отец тепло улыбнулся, — может, подашь документы в университет поближе ко мне? Будем видеться чаще. Изуми закусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от страха, она знала, что последует за её словами, но ей нужно было сказать. Он имел право знать. — Пап... — она запнулась, собираясь с духом, — только не злись, ладно? Я собираюсь поступать в Наги. — Что?! — отец замер, а затем вскинул голову, и в его глазах промелькнуло удивление, сменившееся резкой вспышкой гнева. Он начал нервно мерить аллею широкими шагами, то и дело потирая ладонью лоб и подбородок, — Наги? Чёрт возьми! И когда она собиралась мне сказать? О, я ведь всё правильно понимаю — она и не собиралась! — Пап, послушай... — Изуми попыталась перехватить его руку, успокоить, но он тут же отстранился, расстёгивая пуговицу на рубашке, — так будет лучше. — Лучше? Для кого «лучше»? — он резко посмотрел ей в глаза, и в его голосе прозвучало отчаяние. — Я твой отец, Изуми! Я имею право видеть тебя! В прошлый раз ты попросила меня отойти, и я уступил. Даже несмотря на то, что суд был на моей стороне. Я смирился с тем, что нам приходится встречаться тайком, хотя по закону я имею полное право видеть тебя. Но Наги? Изуми, это не просто далеко, это очень далеко! — Я буду писать. Я буду звонить каждый день, — голос Изуми дрогнул. — Пап, пожалуйста, просто пойми... мама ведь совсем одна. Вернувшись с сахарной ватой, Изуми опустилась на скамью, положив ногу на ногу. Этот воздушный десерт она ела в последний раз на свидании, которое предпочла бы вычеркнуть из памяти. Тогда, поддавшись глупому стадному инстинкту: все встречаются, и мне пора, согласилась пойти в парк с парнем из параллельного потока. И это было не свидание, а самая настоящая пытка. Они бродили по скверу в полном молчании, не зная, куда деть руки и глаза. Он постоянно доставал телефон и делал вид, что читает сообщения, а она нервно сжимала ремешок сумки, чувствуя неловкость. Разговаривать было не о чем, или, может быть, он был слишком стеснительным, или она не проявляла инициативу. Изуми всё время думала, когда один из них нарушит молчание и осмелиться попрощаться. И вот когда он спросил, чего бы она хотела, Изуми сдуру сама не понимая зачем, попросила сахарную вату. Оглянувшись по сторонам, парень, увидев фургон с облепившей его детворой, направился к нему и принёс ей голубое сладкое облако, смущённо улыбаясь. Но стоило Изуми отщипнуть кусочек, как он, решив, что момент настал, полез целоваться. Его губы коснулись её, испачканных сахаром, и вата выскользнула из рук, тут же растворившись в грязной луже. Она влепила звонкую пощёчину со словом «нахал» и тут же убежала. Потом ей было стыдно смотреть ему в глаза, и он тоже всячески избегал её. Её губы коснулись розового облака, и тонкие нити растаяли на языке, отдавая карамельным послевкусием, как в детстве, когда она впервые попробовала это странное лакомство. — Сегодня вечером ярмарка, — сказал Итачи, когда они подошли к его дому, — поедешь? — Ярмарка? — Изуми удивлённо протянула, завязывая новый хвост. Шисуи, немного растрепать её причёску, дёргая за волосы по дороге. — Каждый год в конце августа проходит. Родители любят всякие вкусности пробовать, — Итачи улыбнулся, щурясь от яркого солнца, — а мы с Шисуи обычно развлекаемся, стреляем из лука, там... рыбок ловим, возле игровых автоматов зависаем. — Звучит заманчиво, — с сожалением вздохнула Изуми. Её отец уехал в командировку, и перед отъездом они повздорили с мамой, из-за чего Хазуки ходила мрачнее тучи, — но мама вряд ли пойдёт. — Можешь поехать с нами. Моя мама поговорит с твоей, — предложил Итачи, и на его губах появилась мягкая улыбка, которая так нравилась ей. — Это было бы замечательно! — Изуми не смогла сдержать радости, почти подпрыгнув на месте. — Саске поедет с Наруто, а с нами Шисуи, так что место для тебя найдётся, — добавил он. Улыбка Изуми чуть померкла, но она старалась не подавать виду. Мать отпустила её неохотно, вложив в ладонь несколько купюр, и бросила сухое напутствие: вести себя прилично, и не создавать проблем. Когда Шисуи запрыгнул в машину, Изуми, по его вскинутым бровям, мгновенно поняла, что Итачи не удосужился предупредить друга о её присутствии. Было очевидно, что провести вечер в её компании не вызвала у Шисуи особого восторга. Ярмарка уже вовсю сияла огнями: аллеи утопали в свете бумажных фонариков, люди шумной толпой сновали от ларька к ларьку, поедая варёную кукурузу и такояки, со всех сторон доносилась музыка и в небо взмывали странные неоновые вертушки. Окинув троицу строгим взглядом, Фугаку прочитал им короткую, но ёмкую лекцию о мерах безопасности и выделил полтора часа на развлечения с условием, что ровно в восемь вечера они как штык будут на парковке. Изуми никогда ещё не была в столь людном месте без взрослых, родители не любили шумные места, предпочитая тихие прогулки, поэтому когда они втроём нырнули в толпу, сердце её забилось в бешеном испуге, она вцепилась мёртвой хваткой в край футболки Итачи, до смерти боясь потеряться в этом хаосе. Словно почувствовав её страх, он мягко, но уверенно перехватил её за запястье и потянул за собой, заслоняя собой от людей. Несмотря на то, что ни один приз они не выиграли, им было весело соревноваться друг с другом. Их глаза горели азартом, лица раскраснелись от возбуждения и светились неподдельным счастьем. Казалось, даже их личная неприязнь, куда-то испарилась, они подбадривали друг друга и в унисон разочарованно вздыхали. Уже на обратном пути к парковке, купив мороженое и проходя мимо толпы, Изуми внезапно замерла, выпучила глаза, наблюдая за тем, как мужчина подносит палочку к огромному крутящемуся чану, и через мгновение паутина обволакивает её, превращая в белоснежное воздушное облако. — Ты чего застыла? — Шисуи дёрнул её за руку, и, проследив за её взглядом, усмехнулся. — Серьёзно? Ты никогда не видела сахарную вату? Итачи! — окликнул он друга, ушедшего на пару шагов вперёд, — прикинь, она первый раз сахарную вату видит! Изуми почувствовала, как к лицу приливает жар, и уши начинают гореть. Ей хотелось провалиться сквозь землю, Шисуи крикнул это так громко, что на них оглянулась половина прохожих. — Это правда? — удивлённо спросил Итачи, подойдя к ним, она потупила взгляд, рассматривая свои босоножки с кожаными цветочками посередине. Она знала о существовании сахарной ваты, но никогда не видела, как её готовят, и, к сожалению, никогда её не пробовала. — Мы подождём, время есть, — добавил Итачи. — Но я все деньги потратила, — тихо призналась она, скручивая пальцы за спиной и кусая губы. — Я куплю, — к их удивлению, тут же отозвался Шисуи и побежал, нагло протискиваясь через людей. Прошло не больше минуты, как перед ней возникла белая вата, она уже сжимала в руках бамбуковую палочку, заворожённо рассматривая тонкие сладкие нити, на которых поблёскивали крошечные капли застывшей карамели. Она осторожно коснулась пальцем невесомой субстанции, и та тут же растаяла, оставив в облаке небольшую дырочку. — Да просто кусай, — Шисуи бесцеремонно хлопнул её по спине, отчего она чуть не выронила купленный им подарок. — Она щекочет язык, — зажмурившись, сказала она, чувствуя, как нежная сладость тает на языке. Она встретила Шисуи у входа в отель, он, не заметив её, проскользнув в лобби и торопливо направился к лифту, она никогда не видела его таким хмурым, озадаченным и взмыленным, рядом с ней он всегда старался выглядеть беззаботным, часто улыбался и смешил её глупыми шутками. Она окликнула его, но он словно не слышал, упрямо нёсся вперёд, пришлось перейти на лёгкий бег, чтобы нагнать. Взяв его за ладонь у лифта, он резко вздрогнул и чуть отшатнулся, но увидев её, широко улыбнулся, сжав руку. — Привет, — по-глупому сказала она и легонько прислонила голову к его плечу, на что он слегка наклонил свою и поцеловал в макушку. — Куда-то ходила? — Так, прогулялась немного по городу. Всё уладил? — Я думал, никогда оттуда не свалю, — сказал он, когда они зашли в лифт. Стоило двери за ними закрыться, как он притянул её к себе, посмотрел томно на её губы и влажно поцеловал, покусывая нижнюю губу. Лифт медленно поднимал их наверх и тихо позвякивал, пролетая над этажом, — боже, какая ты сладкая, словно карамелька. Так и хочется съесть. — Я ела сахарную вату, — Изуми трепетно поцеловала его в уголок губ и нежно провела пальцами по скуле, и, потеревшись кончиком носика о его нос, прошептала, — помнишь, ты как-то купил мне её. — Вату не помню, но помню, как ты ела... ничего эротичнее в жизни не видел, — тихо засмеялся он ей в губы, и обхватив её, приподнял, ноги сомкнулись на его бёдрах, руки на сильных плечах, — хотелось быть на месте сладкой ваты. Дверь открылась, и он понёс её к номеру. Сейчас ей было всё равно, увидят ли их или осудят, ей хотелось целовать его до умопомрачения, чувствовать его руки на себе, дышать им. Когда они попали в номер, он осторожно опустил её на кровать и нависнув над ней, обхватил её подбородок рукой, нежно проводя большим пальцем по нижней губе, и посмотрел в её глаза с болезненной нежностью, отчего её сердце облилось кровью. — На тебе был красивый сиреневый сарафан в мелкий белый горошек, он был прозрачный, но ты надела под него что-то вроде майки и мини-юбки. — Ты помнишь? — удивлённо захлопала ресницами, и кончиком языка облизнула его палец. — И хоть ты надела его не для меня, но я не мог оторвать от тебя глаз, — прошептал он хрипло, застыв в миллиметре от её губ, длинные пушистые ресницы коснулись её и затрепетали, — я то и дело смотрел на твои открытые плечи, на подол платья, с которым играл ветер, и задирал его выше колен, обнажал родинку с белёсым шрамом. Нужно было быть полным идиотом, чтобы не осознать, что ты мне нравилась. Я даже помню, как себе объяснил это странное поведение. — И как?— она запустила руку в его волосы и стала перебирать мягкие пряди. — Что ты всегда ходишь в длинном и закрытом, а тут почти разделась, и это просто любопытство. И как тебя мама в таком развратном платье отпустила. — Не было оно развратными, — засмеялась Изуми, — мама сама его мне купила, сказала, что цвет к лицу, и это подъюбник был, а не мини-юбка и не такой уж и короткий. — Короче всех твоих прежних юбок. — Можно подумать, я ходила как монашка, — фыркнула она. — Именно такой ты и была, — нагло ухмыльнулся Шисуи, и она игриво шлёпнула его по рту, а затем, прикоснувшись к мочке уха губами, слегка прикусила, отчего он издал полустон, который тут же потонул в жадном поцелуе. — Изуми, — с трудом отстранился он от неё, — я хочу любить тебя... прошу, позволь мне любить тебя, — с благоговейной мольбой прошептал он, смотря на неё своими чёрными печальными глазами. — А ты? Позволишь?— ласково коснувшись его лица, прошептала она в ответ, и он, поймав её руку, нежно поцеловал каждый пальчик. Раздевшись, они долго смотрели друг на друга, запоминая каждый изгиб обнажённых тел, а потом их двоих затопила нежность, та нежность, которая заставляла порхать губы робкими бабочками над кожей и при прикосновении разливать тепло по всему телу, руки скользили по мокрой от пота спине, бёдрам, груди, сплетались, не в силах сдержать дрожь. Покрывало давно скатилась на пол, а вслед за ним одеяло и лишь туго натянутая простынь, оставалась под ними. Свет из открытого окна падал на них, и капли пота, скатывающие по их телам, поблёскивали серебром. Шисуи двигался медленно и осторожно, подвергая их обоих пытки, от которой сводило ноги и болезненно тянуло живот, он припадал к её шее, мазал влажным языком и тяжело, горячо дышал, а она, не в силах терпеть, цеплялась до боли в его плечи или утыкалась в подушку, протяжно постанывая. — Я... хочу...захлебнуться... тобой, — охрипшими голосом протянул Шисуи, и на его лбу набухла вена, когда он толкнулся сильнее, выбивая из неё крик. Она не знала, когда всё закончилось, в ушах звенело, а перед глазами была мутная пелена, её тело болезненно содрогалась, а между ног было мокро и липко. С трудом повернув голову, она увидела его умиротворённое лицо, покрытое испариной, и почувствовала его руку на своём животе, касания ощущались особенно остро, и она вздрогнула, стоило ему провести пальцем по её коже. — Когда ты приедешь? — Куда?— непонимающе откликнулась она, переплетая пальцы. — Ты сказала не приезжать в Коноху, ты же не хочешь сказать, что мы не будем видеться всё это время. — Я не знаю, — растерянно произнесла она. Он поднялся и сев на край кровати, ссутулил плечи, потирая глаза. Она приподнялась, поцеловала его спину. — Я не могу не видеть тебя, Изуми. — Мы увидимся, я попрошу кого-то присмотреть за мамой, поменяюсь с кем-то. Соврала она, отлично зная, что ей не удастся выбраться. Но ей не хотелось ссориться, только не сейчас, потому что возможно, эти часы всё, что у неё было и она прижалась к его спине, пытаясь ухватиться за ускользающее счастье, подозревая, что их маячившее скоро так никогда и не наступит. — Если у нас будет ребёнок, — сдавленно произнёс он, глотая слёзы, — обещаешь, что не уйдёшь, ничего не сказав. — Обещаю.