Часть 3

      Над величественным и некогда ликующим Золотым городом внезапно и зловеще повисла тяжелая, душная предгрозовая тишина, какую можно встретить лишь в те редкие и страшные мгновения, что предшествуют великим, необратимым потрясениям в истории народов. Но самая густая, самая непроницаемая тьма сгустилась в этот час вовсе не в хмурых небесах, затянутых свинцовыми тучами, а глубоко под сводами Великой арены, где в самом центре массивной, опостылевшей клетки медленно и мучительно догорала та последняя искра жизни, которую Кефер так старательно, с такой надеждой раздувал в течение многих долгих и трудных недель. Время робких надежд и радостных ожиданий безвозвратно ушло, сменившись периодом тягучего, липкого и холодного отчаяния, которое пропитывало сам воздух вокруг, делая его горьким и непригодным для дыхания.     Опал худел с какой-то пугающей, совершенно неестественной быстротой, словно сама его жизненная сила вытекала сквозь невидимые раны в песок. Если раньше, в редкие и благословенные моменты своей детской игривости, он казался Кеферу необычайно изящным и хрупким на фоне громоздких и грубых боевых сородичей, то теперь он окончательно превратился в призрачную, едва уловимую тень самого себя. Его некогда округлые, полные жизни бока безнадежно опали, безжалостно обнажая острые, уродливые гребни ребер, которые ритмично, но пугающе слабо вздымались под тусклой, ставшей пепельной кожей. Позвоночник проступил четкой, ломаной линией, напоминающей горную гряду, а тазовые кости выпирали настолько сильно, что казалось, будто они вот-вот прорвут истончившуюся до предела опаловую чешую, лишенную своего былого магического сияния. .     Кефер стоял у самой решетки, вцепившись пальцами в холодный металл, и его сердце буквально обливалось кровью при виде этого костяного остова, обтянутого иссушенной кожей. Изысканная еда, которую по его личному приказу приносили лучшие повара дворца, надеясь соблазнить пленника ароматами, медленно гнила в дальнем углу, не удостоенная даже мимолетного, безразличного взгляда. Опал больше не поднимал своей тяжелой головы на знакомый звук шагов, который раньше заставлял его встрепенуться. Он полностью перестал реагировать на тот самый голос, который прежде заставлял его хвост радостно и ритмично выбивать дробь по камням в предвкушении ласки. Дракон просто лежал, уткнувшись носом в едкую дорожную пыль, и его огромные, мудрые глаза, некогда полные живого грозового света и любопытства, теперь были затянуты плотной мутной пеленой абсолютного, ледяного безразличия ко всему сущему. Это была не просто болезнь тела, это была добровольная, осознанная голодовка израненной души, которая наконец осознала свое абсолютное и конечное одиночество в этом чужом, враждебном мире.     — Довольно! Хватит этой пытки! — голос Кефера, ставший хриплым и надтреснутым от бесконечных бессонных ночей, проведенных у клетки, внезапно разрезал мертвую тишину арены подобно резкому удару боевого бича. — Я больше не в силах, не имею права на это смотреть. Рамзес, я приказываю тебе — немедленно открой ворота. Полностью. Настежь.     Эти слова фараона, брошенные в гнетущее пространство арены, вызвали эффект разорвавшегося мощного снаряда. Воины Света, в большом количестве собравшиеся на обзорных балконах и у главного входа, замерли в едином, синхронном порыве первобытного ужаса и недоумения. Воздух мгновенно наэлектризовался, предвещая бурю негодования и страха.     — Мой господин, одумайся, ты не можешь, не имеешь права этого делать ради общего блага! — первым опомнился Рамзес, делая решительный шаг вперед и инстинктивно, почти бессознательно хватаясь за золоченую рукоять своего тяжелого меча. Его суровое лицо, иссеченное глубокими шрамами старых, кровопролитных битв, мгновенно побледнело от осознания возможных последствий. — Открыть клетку для этой твари сейчас — значит добровольно признать наше полное поражение перед силами Хаоса. Это не просто раненый зверь, это потенциальная, смертельная угроза для каждого мужчины, женщины и ребенка в Золотом городе! Что, если всё это — лишь хитроумный спектакль, и он только и ждет этого момента, чтобы выпустить на волю скрытую внутри него разрушительную магию?     — Кефер, я молю тебя, одумайся, пока не поздно! — Нейт стремительно шагнула из густой тени высокой колонны, её тонкие пальцы нервно и быстро перебирали оперение на стрелах в колчане, готовясь к худшему. — Мы все своими глазами видели, на что способны эти порождения тьмы в бою. Твоя необъяснимая привязанность и жалость окончательно ослепляют тебя как правителя. Ты ставишь под прямой удар безопасность всего нашего государства ради... ради чего, Кефер? Ради существа, которое даже не принадлежит нашему миру и никогда не поймет наших ценностей? Если он вырвется и начнет убивать, каждая капля крови невинных горожан будет целиком и полностью на твоих руках!     — Это чистое безумие самого высшего порядка, — подал свой веский голос Гор, чьи могучие, широкие плечи заметно напряглись под тяжелыми золотыми доспехами. — Мы годами проливали кровь за этот город, мы теряли своих братьев и соратников в очищающем и яростном огне их дыхания! И теперь ты хочешь собственноручно выпустить потенциального убийцу в самое защищенное сердце нашей священной цитадели? Город никогда не простит тебе этого предательства, Кефер. Армия, твои верные солдаты просто не поймут и не примут такого неуместного милосердия к исконному врагу, который только и ждет удобного момента, чтобы вонзить свои когти нам в спины.     Даже Каа и Апис, обычно хранившие суровое, непоколебимое молчание, теперь тревожно переглядывались друг с другом с явным, неподдельным сомнением и нарастающим страхом. В их суровых глазах сейчас отчетливо читалось одно и то же подозрение: их признанный лидер, их фараон окончательно потерял рассудок от горя. Они видели в неподвижном Опале вовсе не друга или жертву, а коварного троянского коня, который вот-вот раскроет свою истинную, кровавую и безжалостную природу. Для них свобода дракона была абсолютным синонимом неминуемой гибели всего Золотого города.     — Я сказал: немедленно откройте ворота, и это не подлежит обсуждению, — повторил Кефер, и в его голосе на этот раз зазвучала та самая древняя, неоспоримая и давящая власть, которой испокон веков подчинялись сами пески пустыни и яростные ветры. — Это больше не просьба вашего друга. Это священная воля вашего законного фараона. Гиксос, я обращаюсь к тебе — сними с него все удерживающие конструкции. Сделай это сейчас же.     Гиксос, чьи руки обычно были невероятно точны, быстры и тверды, на этот раз заметно медлил, борясь с внутренним сопротивлением. Он подошел к решетке клетки с тяжелым, прерывистым вздохом, его многочисленные инструменты мелко и звонко дрожали в узких пальцах. Он был ученым, человеком логики, и видел беспристрастные цифры, видел графики стремительно угасающей жизненной энергии на своих приборах, но даже он в глубине души смертельно боялся непредсказуемости и древней ярости существ, пришедших из разлома. С тихим, резким и лязгающим звуком, который эхом разнесся по притихшей арене, он начал один за другим отмыкать замки на массивной шине, которая в течение многих недель жестко удерживала поврежденное и деформированное крыло Опала, не давая ему ни малейшей свободы движений.     Окончательный, резкий щелчок освобожденного механизма прозвучал в мертвой тишине арены подобно погребальному звону. Тяжелая стальная шина, которая сковывала и мучила пленника всё это время, безвольно соскользнула на холодные камни пола с гулким, металлическим грохотом. Гиксос поспешно отступил на несколько шагов назад, нервным жестом вытирая холодный пот со лба, и в его глазах теперь отчетливо читалось фаталистическое смирение — точка в этом затянувшемся эксперименте была поставлена.     — Ворота полностью открыты, мой фараон, как ты и желал, — глухо и почти безжизненно произнес Рамзес, с видимым усилием поворачивая массивный кованый рычаг управления.     Огромные, толстые прутья стальной решетки с натужным, пронзительным скрипом медленно поползли вверх, открывая перед изможденным существом широкий, ничем более не прегражденный путь наружу. Это был путь к долгожданной свободе. Это был путь к бескрайнему, чистому небу, которое так долго и мучительно снилось Опалу в его тесном заточении. Воины Света наверху замерли, затаив дыхание и ожидая в следующую секунду чего угодно: яростного, смертоносного броска, ослепительной вспышки всепожирающего пламени или последнего, отчаянного предсмертного рывка хищника. Нейт вскинула свой лук, Гор до хруста сжал древко копья, Апис напряг все свои мышцы, готовый к мгновенному прыжку.     Но маленький Опал даже не шевельнулся.     Он продолжал лежать в пыли, полностью погруженный в свое беспросветное, ледяное оцепенение, и сам звук открывающихся ворот, который по всем законам должен был стать для него величественной песней спасения, не вызвал в его истощенном теле ни единой, даже самой слабой вибрации. Лишь спустя долгую, бесконечную и мучительную минуту, он крайне медленно, с каким-то нечеловеческим, видимым усилием приподнял свою голову. Его затуманенный взгляд лениво и равнодушно скользнул по открытому проему ворот, по лицам застывших в праведном ужасе воинов и, наконец, по золотой, величественной фигуре Кефера, застывшей в томительном ожидании чуда.     В этом взоре умирающего существа не было абсолютно ничего: ни искры радости, ни тени благодарности, ни даже мимолетного триумфа. Там была лишь бескрайняя, выжженная дотла пустыня глубочайшего разочарования в этом мире и в людях. Опал посмотрел на Кефера так, словно видел перед собой совершенно незнакомое, чужое и безразличное ему существо. Человек, который когда-то научил его надеяться и верить, безнадежно опоздал со своим великим даром свободы. Свобода, предложенная ему теперь, когда душа была уже мертва, казалась дракону лишь горькой, изощренной насмешкой над его окончательно разбитым и растоптанным сердцем.     Медленно, сильно пошатываясь на своих истончившихся, дрожащих лапах, дракон всё же заставил себя встать. Его сухие кости отчетливо и громко хрустнули в тишине, заставив Нейт непроизвольно вздрогнуть и опустить лук. Он не бросился к долгожданному выходу. Он даже не сделал попытки расправить свои крылья, чтобы взлететь к облакам. Вместо этого он, едва переставляя свои слабые, подкашивающиеся конечности, демонстративно и медленно повернулся спиной к открытым воротам, к небу и к самому Кеферу.     Тихо и покорно, волоча за собой израненный, потерявший чешую хвост по грязному песку, Опал ушел в самую дальнюю, самую темную и холодную часть своей клетки, к глухой гранитной стене, где не было ни единого лучика света, ни капли надежды. Там он тяжело опустился на камни и резким, окончательным, почти конвульсивным движением плотно завернулся в свои собственные облезлые, лишенные былого блеска крылья, создав вокруг себя непроницаемый кокон из больной плоти и бесконечного горя. Он добровольно закрылся от этого мира навсегда. Он сам запер себя в клетке, которая была во много раз прочнее любых стальных прутьев, созданных Гиксосом — в непробиваемой клетке своего тотального, выстраданного недоверия ко всему живому.     Кефер неподвижно стоял у самого входа в клетку, и его протянутая в жесте примирения рука медленно, бессильно опустилась вдоль тела. В этот момент он со всей ясностью осознал, что совершил, возможно, самую страшную и непоправимую ошибку в своей долгой жизни. Он по своей наивности думал, что свобода — это всего лишь физическое отсутствие решеток и замков. Но для живого существа, которое когда-то искренне отдало свою душу в залог дружбы и было жестоко обмануто холодным молчанием и подозрением, свобода, дарованная без любви и веры, стала лишь новым, еще более изощренным видом моральной пытки.     — Он не хочет уходить, мой господин, — едва слышно прошептал Гиксос, с содроганием глядя на неподвижный серый комок в углу. — Он... он просто выбрал для себя окончательную смерть здесь, внутри этих стен, а не снаружи, где он будет один. Он больше не верит небу.     — Опал, маленький мой... — позвал его Кефер, и в его обычно твердом голосе впервые за многие годы явственно послышались слезы, которых никогда прежде не видели его суровые воины. — Пожалуйста, я умоляю тебя... твой путь полностью свободен. Лети, куда пожелаешь. Возвращайся к своим сородичам или попытайся найти себе новый, лучший дом в этом мире. Я больше не держу тебя, я клянусь своей честью.     Но никакого ответа так и не последовало. Опал не шевельнул ни единым мускулом, не повел ухом, словно превратился в каменное изваяние. Для него Кефера больше не существовало, он стер его из своего сердца так же, как люди стерли его из списка живых. Великий фараон, могущественный владыка Золотого города и победитель в тысячах кровопролитных битв, сейчас стоял перед маленьким, тихо умирающим существом и чувствовал себя ничтожным, жалким и проигравшим. Он с легкостью выиграл очередную войну за каменные стены и территории, но с треском проиграл самую важную битву в своей жизни — битву за доверие одной-единственной, чистой души.     Воины Света на балконах начали медленно и нерешительно опускать свое оружие. Тот первобытный ужас, что горел в их глазах мгновения назад, теперь сменился странным, щемящим и непривычным чувством глубокой вины, которое они не могли и не умели объяснить сами себе. Глядя на этот жалкий, неподвижный серый сверток у дальней холодной стены, они впервые в жизни осознали, что перед ними всё это время находилась вовсе не «опасная биологическая машина» и не «военный трофей». Перед ними была уникальная личность, которую они все вместе, коллективно уничтожили своим коллективным недоверием, предрассудками и животным страхом перед неизвестным.     — Закройте ворота обратно, — очень тихо, почти шепотом сказал Кефер, и в его словах больше не было и капли былой силы, только бесконечная, всепоглощающая и черная усталость. — Но не запирайте их на замки. Оставьте небольшую щель, хотя бы в ладонь шириной. Пусть он просто знает, что дверь не заперта. Пусть знает, что окончательный выбор теперь всегда остается только за ним одним.     Он медленно развернулся и, не глядя ни на кого, пошел прочь из душной арены, отчетливо чувствуя на своих плечах непомерный груз, который был тяжелее всех грехов и преступлений Золотого города вместе взятых. Кефер точно знал: с этого трагического дня он больше никогда, ни при каких обстоятельствах не будет прежним человеком. А в темном, холодном углу, под надежной защитой собственных крыльев, Опал медленно погружался в полное забытье, в глубине души мечтая лишь об одном — чтобы его измученное сердце перестало биться гораздо раньше, чем он снова на мгновение почувствует тепло той самой руки, которой он больше никогда в жизни не сможет верить.     Гиксос еще очень долго стоял у опустевшей клетки, задумчиво глядя на снятую стальную шину и брошенные инструменты. Он, как ученый, прекрасно понимал, что вся его хваленая медицина и технологии здесь абсолютно бессильны. Финальная точка в этой истории была поставлена вовсе не механизмами или приказами, а самой безжалостной судьбой.       Маленький дракон, который больше всего на свете не хотел становиться монстром, в итоге предпочел превратиться в холодный пепел в тени Золотого города, оставив после себя лишь горькое, удушающее осознание того, как пугающе легко и быстро можно разрушить до основания то, что строилось на искренней любви и слепой вере.