Спичка сгорела до конца (альтернативная концовка истории)

«Тьма. Снова мрак. Тишина. На самом деле, ты уже привыкла к ней. Особенно в этом месте. Она стала такой родной и уютной. Принимала тебя любой, со всеми страхами и грехами. Не осуждала, не требовала объяснений, не смотрела с укором. Просто обволакивала, позволяя растворяться в себе. Твои ноги были босыми, как и раньше, когда ты оказывалась тут. Вода никуда не ушла — её стало даже чуть больше. Теперь она доходила почти до щиколоток, холодная, тяжёлая, с тихим плеском при каждом шаге. Раздались эхом шаги спереди. Ты вглядывалась, кто сегодня твой гость в этом кошмаре. Силуэт уже стал отчетливее, яснее. Это была снова твоя мама. — Мам? — удивленно спросила ты. Женщина была в том красивом платье, которое она купила на свой день рождения. Ты боялась, что на её животе снова появится кровь, но её не было. Только ткань, знакомая улыбка, родные глаза. — Дочка, — женщина улыбнулась. Так тепло сразу стало от этого простого действия. Тепло, которого не было в реальности уже так долго, что ты почти забыла его вкус. — Что? Мама… прости, я… — Не нужно… Всё хорошо. Всё закончилось. Ты поступила так, как считала нужным. Всё хорошо. Но тьма вокруг стала шевелиться. Она больше не была спокойной и принимающей — она ожила. Липкие руки потянулись к тебе из черноты, вцепились в босые ноги, не давая ступить ни шагу. Воздуха стало не хватать. Ты жадно хватала его ртом, но лёгкие наполнялись только пустотой. Образ матери стал распадаться, становиться призрачнее, таять на глазах. А руки черноты уже цеплялись за плечи, тянули в воду. Ты не могла сопротивляться — слишком тяжело, слишком настойчиво они тащили вниз. Сдохни! Умри, пожалуйста! Сдохни! Ты падаешь в воду. Жидкость заполняет лёгкие, холодная, солёная, бесконечная. Тьма даже под водой продолжает тебя пожирать. Она медленно заполняет собой тело, просачивается в каждую клетку, вытесняет всё, что ещё было живым. Становится тяжело. Тело перестаёт слушаться, становится чужим, ватным, мёртвым. А тьма внутри разрастается. И в этом есть что-то почти… успокаивающее.»                                                  *** Нос учуял резкий, стерильный, холодный запах хлорки и лекарств, врезающийся беспощадно в ноздри. Он был таким чужеродным после спертого, прокуренного воздуха тех помещений. Запах крови и дыма, казалось, будет преследовать тебя всегда как самый верный спутник. Вот бы избавиться от него. Тяжесть. Непроглядная, свинцовая тяжесть во всём теле. Почувствовать себя камнем — не самое лучшее ощущение. Голова была ватной, пустой. Мысли с трудом цеплялись друг за друга, рвались, как старая паутина, которую тянет сквозняк. Тело стало подавать сигналы: тупая, глубокая боль в плече и резкая, жгучая вспышка где-то ниже, в боку. Чёртова рана! Ссадины на лице и руках ныли, напоминая о себе при каждом мимолётном касании простыни. Хотелось провалиться снова в забытьё, а потом проснуться, когда боль станет в разы тише. Мир перед глазами плыл. Взгляд не фокусировался ни на чём. Веки настойчиво закрывались. Единственное, что точно разглядела — белый потолок с лампами, который двигался. До ушей доносился какой-то шум, обрывки слов. Больше ты не смогла противиться и провалилась во тьму.                                                    *** Следующее пробуждение было другим. Вместо больничной белизны и ламп на потолке — темнота. Густая, плотная, почти осязаемая. Воздух спёртый, с примесью лекарств и чего-то металлического — крови, дезинфекторов, старого железа. Рука также была опутана трубками капельницы. Ты медленно переводила взгляд, пытаясь что-то разглядеть. Глаза стали привыкать к темноте, выхватывая смутные очертания: тумба у стены, стул, чей-то силуэт. Одно ты поняла точно — ты не в больнице. Обстановка даже отдалённо не походила на палату. Слишком тесно, слишком мрачно, слишком… по-другому. Шуршание. Тут был кто-то ещё. Ты машинально повернула голову на звук. Рядом с койкой сидел человек. Ты уже хотела привстать, но на твой живот легла рука — останавливая порыв. — Тише. Без самодеятельности, — до ушей донесся знакомый голос. Джек. — Где я? — голос сел, превратившись в хрип. В горле саднило, будто по нему наждачкой прошлись. — Где? — переспросил парень, убрав руку с твоего живота. — Там, где тебя не должно быть, — спокойно ответил Джек, прислоняясь обратно к спинке стула. Стул жалобно скрипнул. — Ты оказалась везучей тварью, — усмехнулся он. Ты чувствовала, как он смотрит на тебя — оценивающе, холодно, профессионально. — Врачи своё дело знают. Вытащили тебя с того света, так сказать. Только вот спасать тебя надо было раньше. Ты промолчала, глядя туда, где угадывался силуэт парня. В голове было пусто и одновременно слишком много мыслей, которые не складывались в связное. — Я же говорил тебе тогда. Помнишь? Насчёт твоего побега. Шанс был. Даже не один. Ты сама их упустила, — его голос звучал без злобы, с той пугающей отстранённостью, с которой доктор констатирует смерть пациента на столе. — Что с тобой будет дальше — я не знаю. Но пока ты тут отлёживаешься — не нужно думать и расчерчивать планы. Отдыхай. Ты по-прежнему молчала, переваривая информацию. Это было не так просто — мозг ещё отказывался принимать поток информации, фильтровал, тормозил. Мир за пределами этой комнаты перестал на время для тебя существовать. Есть лишь эта комната, где можно и нужно зализывать раны. — Спасибо, — наконец выдавила ты из себя, скорее по привычке, чем от искренней благодарности. Слово царапнуло горло. Джек поднял на тебя взгляд. В темноте было трудно разглядеть выражение его лица, но ты чувствовала — он смотрит пристально, изучающе. В его взгляде читалось что-то, похожее на усталую мудрость, которая приходит только после пережитого дерьма. — Рано благодарить, — коротко бросил Джек и решил больше не тревожить тебя разговорами. Отвернулся, снова уткнувшись в свои дела. Ты прикрыла глаза, ожидая, что провалишься в забытьё. Только вот перед внутренним взором всплыли лица отца и сестры. Такие родные. Такие далёкие. Ты надеялась, что с ними всё в порядке. Что твои «единороги» в безопасности. И это была единственная мысль, которая медленно согревала в этом промозглом, чужом месте.                    *Время спустя* Жизнь, какой ты её знала, закончилась тогда — в доме родителей, когда в тебя пустили пулю. Или когда ты застрелила родную кровь. Грань стёрлась, смешалась в один сплошной кошмар. После этого какое-то существование продолжалось. Тебе пришлось адаптироваться. Было тяжело, но ты справлялась — скрепя зубами, сжимая кулаки до побеления костяшек, закусывая губу до крови, чтобы не закричать. Пришлось перестроить свои навыки и быть полезной. Раньше ты хвалила зверят, говорила им, какие они хорошие мальчики, а теперь — пристёгивала ремнями людей, чтобы не дёргались во время операций. Смотрела, как Джек ловко орудует скальпелем, и училась не моргать, когда на простынях расползаются тёмные пятна. Уютный домик с дизайном в стиле минимализм и камином в гостиной сменила квартира-студия, в которой ремонт делался в последний раз — никогда. Обои в жёлтых разводах, скрипучий пол, подтекающий кран на кухне. Пришлось вносить уют подручными предметами: широкую кровать застелила мягким пледом в клетку, развесила гирлянду на спинке кровати, на подоконнике выстроила армию горшков с цветами. Герань, плющ, кактусы, фикус — они стали молчаливыми соседями, единственными, кто не требовал объяснений. Джек оказался неплохим педагогом. Ему потребовалось полгода, чтобы вбить в твою голову основы выживания в этом мире на дне ямы. В начале пути были мысли — суициднуться даже. Они приходили по ночам, тихие, навязчивые, почти соблазнительные: «А ведь можно просто перестать. Просто закрыть глаза и не открывать. Просто шагнуть с крыши. Просто полоснуть по венам — и всё». Ты тряслась по ночам от страха за свою жизнь, если можно так назвать её сейчас. От страха, что завтра придёт кто-то, кого ты не сможешь отбить. Что ошибёшься, и Джек вышвырнет тебя на улицу. Что встретишь кого-нибудь в тёмном переулке и не успеешь вытащить нож. Ты заглушала все чувства, выжигала их остатки — они мешали думать здраво. Эмоции стали роскошью, которую ты не могла себе позволить. Каждый раз, когда внутри поднималось что-то тёплое, ты давила его холодным расчётом. Каждый раз, когда хотелось плакать, ты закуривала и смотрела в стену, пока слёзы не высыхали сами. Ты получала от доктора, потому что чуть не угробила пару операций. Один раз тебя стошнило на пороге его «операционной» из-за волнения и накативших чувств. Джек тогда просто протянул тряпку и сказал: «Вытри. В следующий раз будешь мыть здесь всё неделю». Он не ругался, не кричал. Это было хуже. Ты поняла, что твой организм перестроился, когда забила до смерти битой обидчика в переулке. Какой-то мужик привязался, полез с грязными руками, думал, что легко справится. Ошибся. После того, как тело обмякло и сползло по стене, внутри ничего не ёкнуло. Ни страха, ни жалости, ни отвращения к себе. Ты ещё тогда плюнула на труп и ушла домой — мыться и поливать цветы. Ты никогда не спрашивала, как оказалась у Джека, как тебя вытащили из больницы. Это было неважно. Важно — что ты здесь и до сих пор дышишь. «Либо ты, либо тебя!» — сказал Джек во время одной из операций, когда твои руки дрожали, а скальпель ходил ходуном. Он не кричал, просто констатировал факт. И это запомнилось лучше любого крика. Однако бывали вечера, когда ты оставалась одна со своими мыслями. Сидела под пледом в клеточку возле окна и утопала в рое мыслей. Они были вязкими, тягучими, как патока, и всегда вели к одному — к семье. Признаться, иногда ты звонила сестре. Брала одноразовый телефон или шла к уличному автомату ради одного звонка. Когда на том конце раздавался робкий, взволнованный голос — ты молчала. Просто слушала, как сестра или отец говорили «Алло» или спрашивали «Кто это?». Отец иногда ворчал, что балуются тут всякие, сестра после минуты лишь сбрасывала. Этого было достаточно для тебя. После этого странного и ненормального ритуала ты чувствовала, что внутри, под слоем безразличия и жестокости, что-то отзывалось. Пусть слабо, едва заметно, но отзывалось. Значит, ты не до конца умерла. После звонка ты заваривала чай и долго смотрела на огни ночного города — на красный неон вывески круглосуточного магазина, на редкие фары проезжающих машин, на тёмные окна соседнего дома. У тебя появились друзья — сигареты. Они стали постоянным спутником, продолжением пальцев, ритуалом. Затяжка — пауза — выдох. В этом было что-то успокаивающее, почти медитативное. А вот к алкоголю ты старалась лишний раз не прикасаться — он мутил разум, развязывал язык и оставлял после себя лишь отвратительную пустоту. Если в твоих объятиях оказывалась бутылка, значит, был какой-то повод: ты избежала очередной смерти, или сигареты не справлялись со стрессом, или кошмары задушили особенно сильно. Кошмары приходили почти каждую ночь. Разные, но всегда с одним привкусом — липким ужасом, от которого просыпаешься с колотящимся сердцем и мокрой от пота спиной. Иногда ты видела брата с дырой во лбу. Иногда — маму в окровавленном платье. Иногда — просто тьму, которая душила, пока не просыпалась с криком. Джек давал снотворное ровно столько, чтобы ты могла функционировать на следующий день. Ты пыталась не наседать на таблетки, боялась привыкания — если оно уже не началось.                             ***                                 После очередной операции, где вы с согласия пациента извлекали органы, последовала рутина. Ты убирала последствия: кровь, пелёнки, инструменты. Маленькая операционная — комната, заходя в которую сам становился стерильным, достаточно одного взгляда на эти стены и столы. Ты не догадывалась ранее, что за одной закрытой дверью находится целая операционная — со всем необходимым, со столом, с лампами, с этим специфическим запахом, который уже въелся в ноздри. Вот ты уже сидишь за столом, на удобном стуле, обхватив ладонями дешёвую бутылку вина. Пьёшь прямо из горлышка — мелкими, осторожными глотками, словно пробуя на вкус саму возможность расслабиться. Джек стоит возле раковины, моет чашки после ужина. Любое дело он доводит до конца — это качество ты в нём уважаешь. Методично, тщательно, без спешки. — Смотрю на тебя и не узнаю, — не оборачиваясь, начинает Джек. — Где та перепуганная мышь, которая тряслась над каждым своим вздохом? — с его губ срывается тихий смешок. Он выключает воду и поворачивается к тебе, вытирая руки полотенцем. — Сдохла где-то по дороге в ад, — пожимаешь плечами, делая ещё один маленький глоток. Вино кислит, обжигает горло. — Там же, где и моя вера в светлое будущее. — Адаптация — штука жестокая, но необходимая, — Джек вешает полотенце на крючок и садится напротив. — Ты стала усваивать новые правила не так хорошо и не так быстро, но в итоге… всё обошлось. Даже обернулось лучшей стороной. — Учитель хороший, — киваешь в его сторону. — Хотя методы преподавания специфические. — Это называется «жизненный опыт», — он криво усмехается. — Бесплатный, но самый дорогой. — Знаешь, в чём твой главный плюс? — вдруг спрашиваешь ты. Глоток. Вино разливается внутри приятным теплом. Впервые за последнее время, после воскрешения, ты чувствуешь себя… почти спокойно. — В том, что я не бросаю дела на полпути? Довожу всё до конца? Верен своим принципам? — с иронией перечисляет Джек. — В том, что ты не притворяешься, что всё будет хорошо. Просто говоришь: «Живи дальше, если получится». И знаешь… это помогает. Ты смотришь на него, и уголки губ дрожат в слабой, уставшей, но искренней улыбке. Первой за много месяцев. Джек замирает на секунду. В его тёмных глазах мелькает что-то неуловимое — может, удивление, может, одобрение. Потом он просто кивает. — Живи, — говорит он просто. — Раз уж так сложилось. Точнее, выживай, — усмехается и отворачивается к окну, за которым уже давно непроглядная тьма ночи. Короткую тишину разбивает настойчивый стук в дверь. Негромкий, но чёткий. В такой час. Джек, не меняясь в лице, идёт открывать. Секунды тянутся резиной. И вот ты слышишь знакомые голоса раньше, чем видишь тех, кому они принадлежат. Холодок пробегает по спине, вызывая тёмные флешбэки. Пальцы сами сжимаются в кулаки. В проёме кухни появляются они: Худи и Маски. Судьба до этого уберегала тебя — за всё время ты ни разу не пересекалась с ними. В подсознании понимала, что когда-то этот день настанет, но по-детски наивно надеялась, что он не наступит никогда. Как только они появляются на пороге, так и застывают там. На их лицах — недоумение и лёгкое замешательство. — Ни хрена себе, — Маски присвистывает, разглядывая тебя. — Живая? Серьёзно?! Столько времени прошло уже? Мы тебя ещё в тот день похоронили, — на его лице мелькает усмешка. Та, которая не предвещает ничего хорошего. Худи молчит. Просто окидывает тебя взглядом с ног до головы. Словно это не он пустил тебе пулю в лоб. Словно ты не истекала кровью у него на глазах. Словно всё нормально. Парень стоит, прислонившись плечом к дверному косяку, и наблюдает. Как всегда. В его взгляде читается не удивление, а скорее любопытство. Холодное, изучающее, почти научное. Ты смотришь на них — то на одного, то на другого — и чувствуешь, как реальность начинает двоиться. Прошлое зашевелилось. Как вязкая субстанция, оно липнет к остаткам души, тянет назад, в те дни, когда каждый вдох мог стать последним. Голоса парней смешиваются с шумом в ушах. Перед глазами на секунду вспыхивают картинки: грязный пол в том доме, направленный в твою сторону пистолет, глухой хлопок выстрела. Боль. Темнота. Холод. Флешбэк накрывает второй волной. Сердце пропускает удар, потом начинает колотиться где-то в горле. Ладони потеют. Хочется зажмуриться, закрыть голову руками, спрятаться. Но ты заставляешь себя дышать. Ровно. Глубоко. Спокойно. Ты больше не Та. Та умерла с выстрелом. Растворилась в крови, которая вытекла из раны. А эта — другая. Эта выжила. «Она умерла. Её нет». — Что ты тут делаешь? — не унимается Маски, присаживаясь на один из стульев. — Джек, ты у нас стал добродетелем? Джек возвращается к раковине, берёт только что вымытый стакан, стряхивает с него остатки воды и ставит на сушилку. Продолжает мыть посуду. Его спокойствию можно позавидовать — в любой ситуации он старается вести себя обычно, будто ничего не происходит. — Лишняя пара рук с капелькой мыслей в медицине никогда не будет лишней, — отвечает он ровно. — Ветеринар или просто врач — в нашем мире нет разницы. Она помогает, не жалуется. Устраивает. Пусть выживает. Пусть вертится. А если у вас есть мнение на этот счёт, меня оно не волнует. Можете затолкать его себе в задницу. — Это прозвучало грубо, — Маски поворачивается к Джеку. — Думаю, ты зря это сделал. Её бы в больнице спасли или добили бы. Зачем этот театр? Может, сделаешь всё, как обычно? Джек не даёт ему закончить. Движение настолько быстрое, что ты даже не сразу понимаешь, что произошло. Нож с коротким лезвием, который он всё это время держал в руке, вытирая полотенцем, оказывается приставленным к горлу Маски. Тот даже не шевелится. Только усмехается краем губ. Джек держит нож одной рукой, второй цепко сжимает плечо Маски. Пальцы сильно впиваются сквозь ткань одежды. — А теперь слушай, — голос Джека становится стальным, лишённым всяких эмоций. Их и так у него немного. — Она — уже не ваша проблема. Она ещё не в категории «отработанный материал». Она второй, так скажем, врач. На нашу, блядь, ораву я один. Каждый день я зашиваю кого-то из этой оравы, каждый день кто-то чего-то хочет от меня. Помимо этого дерьма, у меня есть небольшая подработка, которая приносит доход. Ах да, ещё выполняю поручения от Него. Он делает паузу, давая словам впитаться. — Теперь раскинь своими ебанутыми мозгами, которые у тебя ещё остались, и ответь — у меня восемь рук или четыре?! В отличие от вас, ублюдков, мне нужен сон и отдых. От этого зависит качество моей работы. Она, блядь, будет обеспечивать мне этот грёбаный отдых. И если с ней что-то случится, если она исчезнет сейчас, — он чуть надавливает лезвием на кожу, — я лично найду виновника и продам на органы по частям. А резать я их буду без анестезии. Когда до вас дойдёт уже, что доктор, охуеть, какое важное звено в нашей системе?! Даже Он дал мне какие-то привилегии в отличие от остального мусора. Повисает тягучая тишина. Она заполняет комнату, давит на уши, заставляет замереть даже дыхание. Маски сглатывает, не отводя взгляда от тёмных глаз Джека. Сейчас там настоящий демонический огонёк. Доктор тоже умеет выходить из себя. — Ладно, — наконец бурчит Маски, отступая. — Всё ясно. Можно было и нормально сказать, а не устраивать спектакль. Он встаёт, когда Джек отходит, и выходит в коридор. Худи не спешит. Переводит взгляд с Джека на тебя. Ты так и сидишь за столом, вцепившись в бутылку с алкоголем, словно в спасательный круг. — Пожалуйста, не забудьте два контейнера возле двери. Вы же за этим пришли, — голос Джека снова ровный, будто ничего не было. — Да, — кивает Худи. — Он в последнее время нервный и несёт почти всё, что думает. Совсем не обдумывает последствия. Ничего, скоро пройдёт, - пауза. Он смотрит на тебя ещё секунду — долгую, тяжёлую. — До встречи, — бросает Худи и уходит. Джек идёт закрывать за ними дверь. На сегодня он больше не ждёт гостей — точно. Ты выдыхаешь только после хлопка двери. Именно этот звук даёт зелёный свет для расслабления — пусть на секунду, пусть маленького. Руки дрожат. Ты смотришь на них и не узнаёшь — пальцы ходуном, мелкая дрожь, которую невозможно унять. Джек не говорит ни слова. Возвращается к раковине, кидает нож туда, где уже моется посуда. Потом уходит к себе. Ему действительно нужно передохнуть — последние два дня он еле стоял на ногах к вечеру. Ты остаёшься одна.                             *** — Ты, блядь, видел это? — Маски закуривает, нервно стряхивая пепел в приоткрытое окно. Машина снова в пути. — Я думал, он глотку перережет, как своим пациентам. Он ещё неадекватнее, чем мы. Худи молчит, глядя на тёмную дорогу. Слушает ли он друга — непонятно. — Эй, а чего ты её не добил тогда? — продолжает Маски. — Ты же хорошо стреляешь. Реально промахнулся? Рука дрогнула? — Нет, — коротко отвечает Худи, давая понять, что на диалог не настроен. Маски понимает — сейчас лучше заткнуться.                                          *** Ты не спишь. В прошлую ночь получилось немного поспать, хотя встреча дала хорошую встряску. Сегодня же сон пропал совсем. А казалось, всё стало налаживаться — ну почти. Кошмары и без того терзают каждую ночь: лица, выстрелы, запах крови, холодный пол под щекой. Иногда просыпаешься с криком, иногда — в полной тишине, просто с бешено колотящимся сердцем и ощущением, что снова падаешь в ту самую тьму. Таблетки, которые даёт Джек, помогают, но не всегда. А сегодня ты даже не пыталась лечь. Сидишь на кровати, заправленной тёмным потёртым пледом. В комнате тихо — только редкие звуки с улицы да мерцание неона за окном. Красный свет пульсирует, ритмично заливая комнату, и в этом есть что-то гипнотическое. Шорох за входной дверью. Тихий, почти незаметный. Если бы не годы, проведённые в режиме выживания, ты бы не услышала. Инстинкты срабатывают быстрее разума — рука хватает биту, стоящую у изголовья. Безобидная на первый взгляд деревяшка, но при необходимости — орудие массового поражения. Ты вскакиваешь, сжимая биту обеими руками. Сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Кто-то посмел вторгнуться в твою маленькую обитель. Проник со взломом, даже не постучал для проверки. Какое нахальство! Шаги приближаются к комнате в темноте. Ты считаешь до трёх и решаешься на удар, но биту ловко перехватывает чья-то рука. Словно этот гость знал всё на шаг вперёд. — Тише, — раздаётся спокойный голос. Он отпускает биту, давая тебе возможность опустить её. Потом поднимает руки в примиряющем жесте, но с места не сдвигается. — Я не со злым умыслом, мышка. — Какого хера? — голос дрожит, но ты стараешься держаться. — Чего тебе понадобилось? Как вор… Худи медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать тебя снова, кладёт на край низкого шкафа плотный конверт. — Документы. Новые, — говорит он всё тем же ровным тоном. — Если придётся сваливать дальше этого сектора. Даже таким придуркам, как мы, не обойтись без этого говна. Ты смотришь на конверт, не веря глазам. Новые документы. Новая жизнь в запечатанном пакете. Такое простое и такое чудовищное решение некоторых проблем. — Зачем? — выдыхаешь озадаченно. — Считай это компенсацией. Ты медленно опускаешь биту, но не выпускаешь её из рук. Снова этот будничный тон, словно он о погоде говорит. — Спасибо, — слова даются с трудом. Вылетают как плевок. — Ага. Он уже хочет направиться к выходу, но останавливается. Секунду колеблется. Потом делает шаг к тебе. Тень скользит по его лицу, когда он поднимает руку. Ты замираешь, не зная, чего ждать — удара, захвата, очередного урока. Его пальцы касаются твоей щеки. Прикосновение неожиданно мягкое. Почти невесомое. В голове вспышкой — картинки из прошлого. «Он был тогда, когда меня выворачивало наизнанку от наркоты.» «Он приводил в чувства во время паники, когда я задыхалась от кошмаров наяву.» «Он тащил меня из перестрелок, прижимая к себе, словно я была чем-то ценным.» Этот человек держал пистолет у твоего виска. И этот же человек не дал сломаться окончательно тогда. Противоречивое, выжженное чувство, которое ты так и не смогла в себе убить. Оно живёт где-то глубоко, под слоями боли, страха и ненависти. Тёплое, липкое, неправильное. Кончики пальцев — прохладные, с запахом табака — проводят по скуле. Медленно, почти изучающе. Словно стирают невидимую грязь. Словно пытаются запомнить линию. В этом жесте нет собственнической грубости. Нет фальшивой нежности. Есть что-то другое. Прощание? Признание? Или просто человеческий жест от того, кто давно разучился быть человеком? Ты не отшатываешься. Не можешь. Он не убирает руку. Так и стоит в полумраке, продолжая касаться твоего лица. Большой палец медленно водит по скуле, и от этого простого движения внутри всё переворачивается. — Слушай меня внимательно, зайка, — говорит он тихо, почти на одной ноте. Словно вбивает гвозди в пустоту между вами. — Теперь твоя жизнь нихера не стоит. Как и наша. Как и любого, кто ползает на этом дне. Ты молчишь. Боишься спугнуть момент. — Ты достигла его. Там, где мы все. Теперь ты часть мира, который прячется, выживает и надеется только на себя. И знаешь, что в этом мире самое хреновое? - Пауза. Его пальцы всё ещё на твоей щеке. — Тут нет права на ошибку. Ни одной. Ошибёшься — и тебя просто не станет. Никто не похоронит, никто не всплакнёт. Ты просто исчезнешь. Поэтому впитывай всё, что узнаешь и увидишь. Каждое слово Джека. Каждый намёк. Каждую мелочь. — Ты… — пытаешься вставить. — Заткнись, — перебивает он, но без злости. Просто констатирует факт. — Ты думаешь, самое страшное позади? Нет. Самое страшное — это когда ты останешься одна со своими кошмарами. Они будут приходить каждую ночь. И никто не придёт. Никто не сядет рядом на пол, никто не даст пожрать, никто не вытрет сопли. Потому что ты теперь одна. Есть только ты. Его большой палец замирает, прекращая поглаживание. Оно и не успокаивало никогда — просто было. Присутствием. Теплом. Чем-то живым в этой мёртвой пустоте. — Придётся убивать ещё больше, — добавляет он буднично, словно о погоде. — Ты уже сделала это с братом. И ещё с парочкой людей, я слышал. Теперь это часть тебя. Смирись. Или сдохни. Третьего не дано. Ты смотришь в его глаза — тёмные, бездонные, пустые. И в этой пустоте видишь отражение себя. Такой же пустой. Такой же сломленной. Внутри всё клокочет — страх, злость, непонятная тоска по тому, кого сейчас не существует. Ты помнишь, как когда-то, спасаясь от галлюцинаций, зарывалась лицом в его жёлтую толстовку. Как хваталась за него, как за спасательный круг, когда тьма вокруг становилась невыносимой. Тогда он позволял. Тогда он был рядом. Сейчас нельзя. Сейчас сделать так — значит признать слабину. Показать, что всё ещё нуждаешься в нём. А он уже не придёт. Никто не придёт. — Почему ты говоришь мне это? — выдыхаешь ты, наконец обретая голос. — Зачем? Зачем вообще припёрся? — Мне не нужна причина, — пожимает плечами. — Просто знай: не все выживают. И не все могут убежать. Я хочу посмотреть, к какой категории ты относишься. Он убирает руку от твоего лица. Тепло исчезает. Становится холодно. Пусто. — Ещё пересечёмся, зайка, — добавляет тихо, с едва заметной усмешкой. — Если захочешь. А можешь сделать так, чтобы никогда. Сама решай. Ты теперь сама по себе. Он шагает в темноту коридора. Дверь беззвучно закрывается, оставляя после себя только спёртый воздух, запах сигарет и конверт с новой жизнью на столе. Ты долго стоишь посреди комнаты. В одной руке бита, другая сжимается и разжимается в кулак. Смотришь на дверь, за которой его уже нет, и чувствуешь, как внутри всё переворачивается. «Сама решай». «Ты теперь одна. Есть только ты». Опускаешься на кровать. Кладёшь биту рядом — как плюшевую игрушку, как единственного друга, который не предаст. Проводишь рукой по щеке — там, где ещё минуту назад были его пальцы. Кожа помнит тепло. А внутри разрастается ледяная пустота. Холодная, бесконечная, как та вода из кошмара. Смотришь на свои руки. Те же руки, что когда-то гладили собак в ветклинике. Те же руки, что держали револьвер, глядя в глаза брату. Те же руки, что сжимали жёлтую толстовку, пытаясь спрятаться от кошмаров. Теперь эти руки будут держать скальпель или револьвер, может биту. Будут защищать тебя. Потому что больше некому. И дело даже не в том, что некому — дело в том, что ты больше не позволишь никому. Никогда. Ты смотришь на неон за окном — красный свет пульсирует, заливая комнату, и в этом мерцании есть что-то почти родное. Твой новый мир. Твоё новое дно. И ты принимаешь его. Без истерик. Без слёз. Без надежды, что когда-нибудь всё станет по-другому. Просто принимаешь — холодно, спокойно, окончательно. Потому что выбора нет. А если и есть — ты его уже сделала. В тот момент, когда не умерла. В тот момент, когда взяла в руки биту. В тот момент, когда согласилась помогать Джеку. Ты на дне. И отсюда уже не выбраться. Остаётся только одно — научиться здесь жить. Кошмары придут сегодня обязательно. И тебе придётся с ними подружиться. Обнять их, как старых знакомых, и сказать: «Ну здравствуйте. Я снова здесь. И я никуда не уйду». В комнате тихо. А ты сидишь на кровати, обхватив колени руками, и смотришь в пустоту. Принимая. Смиряясь. Становясь частью этого мира. Навсегда. Точнее пока бьётся сердце.