-

Хочешь тронуть розу — рук иссечь не бойся, Хочешь пить — с похмелья хворым слечь не бойся. А любви прекрасной, трепетной и страстной Хочешь — понапрасну сердце сжечь не бойся! Омар Хайям             Она расплетала его косы. Медленно и неумело, будто не эти пальцы натягивали тетиву и пускали стрелы с меткостью, которой завидовали даже опытные воины. Не они метали кинжал точно в цель с десяти шагов и крепко сжимали рукоять сабли.       Сейчас ее пальцы сделались неловкими, непослушными.       Она все еще боялась поверить.       Годы и месяцы молчания. Годы и месяцы боли, которую она запрещала себе чувствовать. Годы и месяцы без проблеска надежды на иную судьбу, пока прошлой весной ее не навестила Зубейде хатун. И тогда то, что казалось давно умершим и надежно похороненным в самой глубине ее сердца, вдруг мучительно ожило…       — Что ж, теперь я понимаю, — с полуулыбкой сказала Зубейде после затянувшейся паузы, когда они наслаждались шербетом на террасе ее скромного анатолийского дворца.       — О чем вы, Зубейде хатун? — спросила Эльчин с легкой тревогой.       Ей нравилась Зубейде. Но все дела они обсудили несколько дней назад, а пристальный взгляд главной хатун по-прежнему преследовал ее по пятам.       — Понимаю, почему Мелик-шах не может удержаться от упоминаний о тебе. «Эльчин хатун навела порядок в Анатолии», «Эльчин хатун достойна нашего доверия и благодарности», «У Эльчин хатун самые красивые глаза во всех сельджукских землях»… Последнее я придумала, — рассмеялась Зубейде, заметив, как вздрогнула Эльчин, — но мне почему-то кажется, что именно так он и думает.       — Что вы…       — А уж как злится Теркен хатун, — Зубейде закатила глаза и причмокнула, словно бы смаковала шербет, — одно удовольствие смотреть.       Теперь и Эльчин не сдержала смешка.       — Не стану лукавить и говорить, что это меня огорчает. Теркен хатун невзлюбила меня с первого дня появления во дворце и доставила немало неприятностей, пока я была там.       — Сердце Теркен полно злобы и зависти, — сказала Зубейде, — но здесь я могу понять ее. Такую боль невозможно описать словами… Я знала Мелик-шаха с самого детства, мы были близки, мы любили друг друга, мы были предначертаны друг другу судьбой — так мы считали оба. А потом появилась Башулу… — глаза Зубейды сузились, на мгновение в них вспыхнул гнев, сменившись тихой печалью. Она горько усмехнулась. — Одного взгляда Башулу хатун оказалось достаточно, чтобы сердце Мелик-шаха больше не принадлежало мне. И даже когда он думал, что потерял ее навсегда, это ничего не меняло. Появление Теркен сумело разжечь в нем новое пламя, но и оно было лишь отблеском того, что он испытывал к Башулу, я это всегда знала.       — Зато теперь Башулу хатун рядом с Мелик-шахом, — тихо сказала Эльчин, опустив глаза. — Я желаю нашему султану всего счастья этого мира.       — Рядом, — эхом повторила Зубейде. — Но знаешь, как говорят? В одну реку нельзя войти дважды.       — Что вы имеете в виду? — спросила Эльчин, стараясь удержать — безуспешно — пустившееся вскачь сердце.       Зубейде помолчала.       — Я понимаю, почему Мелик-шах отослал тебя — он уже причинял такую боль мне и пожалел Теркен. Но сейчас рядом с ним нет никого, кто заставлял бы его сердце пускаться галопом… Вот так, как сейчас пустилось твое, — с понимающей улыбкой сказала Зубейде и больше не сказала ничего.       Эльчин тоже не стала задавать новых вопросов. Было слишком страшно нарушить молчание, впустить в сердце надежду…       А спустя восемь месяцев под своды ее дворца впервые ступила нога Мелик-шаха.              Она встретила его с высоко поднятой головой. С улыбкой на губах. С гордостью в душе и встрепенувшемся сердце. Ее глупое, непослушное сердце билось так громко, что она боялась: Мелик-шах услышит его зов.       А он смотрел на нее и в глубине черных глаз ей вновь чудился тот огонь, что однажды навсегда сбил ее с избранного пути.       — Мы довольны тем, как идут дела в этой части Анатолии, Эльчин-хатун. И я приехал лично сказать тебе об этом.       — Благодарю, мой султан, — она склонила голову и медленно выдохнула. — Все, чего я хочу, это достойно служить вам и государству.       — И ты преуспела в этом, — он попытался поймать ее взгляд, но безуспешно. — Что ж, я размещусь в отведенных мне покоях, а позднее мы могли бы проехать вместе по городу. Покажешь мне ваши знаменитые базары?       — Конечно, мой султан, — Эльчин вновь поклонилась. — Все, что вы пожелаете. Я отдам необходимые распоряжения.       Выходя из зала, она всей собой ощущала, как Мелик-шах смотрит ей вслед.              Она показала ему все, что он пожелал увидеть.       — Люди любят тебя, — сказал он за трапезой после первого насыщенного дня.       Они объехали почти все городские базары и успели поторговаться за пару кочанов капусты с особо вредным торговцем, не желавшем уступать ни дирхама.       Переодетые в простую одежду они ничем не могли выдать себя и только их глаза горели весельем и едва сдерживаемым смехом.       — Люди любят государство, которое заботится о них. Любят вас, мой султан.       — Но здесь именно ты заботишься о них, и они знают это.              Они охотились вместе, и она едва не убила загнанную Мелик-шахом лань. Но отвела стрелу в самый последний момент, сбив сидевшего над ней крупного тетерева.       — Я научилась терпению, мой султан, — сказала она, не сумев удержать рвущихся из самого сердца слов.       — Я это вижу.       И от того, как он произнес эти слова, от немигающего взгляда темных глаз в теле ее поднялась волна тягучего жара, приливая к щекам и ладоням... Она поспешила отвернуть коня, но все же увидела мелькнувшую на губах Мелик-шаха медленную улыбку.       И она неслась, неслась во весь опор, не разбирая дороги, и он нагнал ее лишь возле дворца...              Вечером, тщательно выбирая наряд, прежде чем спуститься к трапезе, она вспомнила о брате. Долгие годы он оставался пленником султана и вне всяких сомнений счел бы ее предательницей. Должно быть, она и была ею. Но она сделала свой выбор — и умом, и сердцем. Ум ее выбрал мир вместо войны, а сердце... сердце выбрало любовь вместо ненависти.       Ее сердце выбрало Мелик-шаха.       Долгие месяцы и годы оно обливалось кровью при воспоминании о проведенных во дворце днях и коротких встречах. О том, как он отослал ее. О Теркен хатун, что заставила распуститься цветы в его душе... Хрупкий цветок их собственной любви был безжалостно сорван, не успев поднять голову, а она так и не узнала причину. Только увидела, как потухли его глаза, словно кто-то захлопнул крепостные ворота его души прямо перед ней, поманив и оставив ни с чем.       Но сейчас его взгляд снова горел и следовал за ней неотступно, безжалостно, не оставляя места двусмысленности.       За ужином она решилась.       — Я слышала о вашем воссоединении с Башулу хатун, да благословит ее Аллах.       — Иншала, — он кивнул.       — Должно быть, вы счастливы заново обрести ее в своей жизни.       — Я счастлив, что она занимает подобающее ей положение во дворце и в государстве. Она мать двух моих меликов, мать Санджара.       — И Санджар, и Тапар великие воины и по-настоящему преданы государству, — искренне сказала Эльчин.       — Такие дети рождаются в свете истинной любви, — сказал Мелик-шах.       Эльчин кивнула. Грудь стиснуло знакомой болью, но она не собиралась показывать своей слабости. Как и в прошлый раз она сумеет схоронить ее в глубине своей душе и будет счастлива тому, что снова может видеть его.       — Даже если сама любовь затухает со временем, — тихо прибавил Мелик-шах, и Эльчин, вздрогнув, вскинула на него взгляд. — Видела бы ты, как горят сейчас твои прекрасные глаза, — прошептал он чуть охрипшим голосом.       Эльчин шумно вздохнула.       — Я… — но воздуха в ее груди все равно не хватало, и она не сумела произнести больше ни слова.       Мелик-шах протянул руку и накрыл ее ладонь своей.       — Быть четвертой женой не слишком почетно.       Эльчин покачала головой, сглотнув тугой комок. Кожа пылала от прикосновения Мелик-шаха.       — Мне не нужен почет. Никогда не был.       — Тогда что же тебе нужно, моя зимняя роза?       По щекам ее скатились слезинки, и он смахнул их нежным движением, заставляя задыхаться от этой близости.       Но она не была бы дочерью Куталмыша, если бы не сумела взять себя в руки и ответить. Эльчин подняла глаза на султана. Взгляд ее — прямой и открытый — не скрывал той любви, что с новой силой разгорелась в ее сердце.       — Пара крепких сапог. Остро заточенная сабля. И ты, Мелик-шах.              Он спросил, желает ли она большой династической свадьбы. Но она не желала, и три дня спустя стала четвертой женой Мелик-шаха в своем собственном дворце.       — Мое единственное желание — стать твоей как можно скорее, — искренне ответила она и увидела, как уже его охватил жар нетерпения.       И вот теперь она здесь. И он здесь. И дело за малым — позволить себе поверить…       Их груди вырвался вздох.       — Что такое, Эльчин? — он обернулся и заглянул ей в глаза.       — Я думала, что уже никогда...       Она замолчала, не в силах продолжать.       Ладонь Мелик-шаха нежно коснулась ее щеки.       — Я знаю, что причинил тебе боль. У меня были причины поступить так, но я хочу, чтобы ты знала: все эти годы я бережно хранил каждое воспоминание, связанное с тобой. Каждую встречу, каждый взгляд и каждое произнесенное слово.       — Я тоже, — прошептала Эльчин.       — А теперь, — он поймал ее дрожащие пальцы и поцеловал, — позволь залечить твою рану. Позволь теперь я помогу тебе, — мягко и с улыбкой сказал он, касаясь пуговиц платья.       Но она едва его слышала: ток крови стал оглушительным.       — ...моя зимняя роза...       Донеслось до затуманенного сознания Эльчин, и губы Мелик-шаха накрыли ее губы.