Кассета 6. Эпитафия

      Небольшое школьное поле было залито солнцем. В преддверии наступления апреля погода знатно расщедрилась на солнечные дни, хотя прогнозы синоптиков были неутешительными — была велика вероятность, что на следующей неделе на Вудсборо снова обрушатся затяжные ливни. Эмма ждала прихода лета не только за тем, чтобы свободно носить короткие платья и шорты, но и чтобы поглазеть на полуголых парней, предпочитающих в особенно жаркие дни натягивать на себя только майки или лёгкие полупрозрачные рубашки.       Потому что обычные спортивные футболки Стю и Билли, конечно, очень шли, но Эмма была уверена, что без них они выглядят ещё лучше.       Раздеть Стю и Билли не было её идеей фикс, но… но каждый раз, когда они оказывались поблизости и расстояние между ними сжирала жажда прикосновений, хотелось просто по-человечески запустить ладони под футболку, под рубашку, под свитер — и наконец-то дать случиться тому, к чему всё закономерно шло.       А ещё убедиться в том, что всё то трепетное волнение, все те чувства, вспыхивающие в грудине при общении с ними не значат ровным счётом ничего и растворятся сразу, как только они пересекут черту.       — Как думаешь, в этот раз наша футбольная команда выиграет или снова пролетит? — интересуется сидящая рядом Сидни. С трибун, где Бэрримор с Прескотт расположились, открывался славный вид на группку хорошеньких накаченных футболистов, тренирующихся под строгим надзором тренера, но Эмма едва ли за ними следила. Её внимание занимала куда более прозаичная картинка развлекающихся на беговой дорожке одноклассников, среди которых были Лумис с Мэйхером.       — Не знаю. Дженсен говорил, что они усиленно готовятся к соревнованиям, так что у них есть какие-никакие шансы выиграть летний кубок. Если они не просрут его так же, как зимний, — пожимает плечами Эмма и закидывает ногу на ногу. Упирается в неё локтем и кладёт подбородок на раскрытую ладонь.       Американский футбол, летний кубок, борьба за который назначена на первые дни июня, никак Бэрримор не волновали. Она была далека от темы школьных спортивных соревнований и мало этим интересовалась. Некоторые факты подбрасывал Дженсен, некоторые — Тэйтум, а что-то долетало до неё из чужих обсуждений в душных классах, столовой или длинных коридорах. Но с приближением лета и возобновления тренировок у футбольной команды и черлидеров, тема предстоящих соревнований всё чаще и чаще стала всплывать в обществе. Тема подкаченных мужских задниц — тоже. По крайней мере, часом ранее женская раздевалка только об этом и гудела.       Бэрримор, конечно, нравились красивые, лоснящиеся от пота подтянутые фигуры спортивных парней, но ничего, кроме обыкновенного эстетического удовольствия они у неё не вызывали. Красиво, но абсолютно неинтересно. Наверное, поэтому их маленькая интрижка с Майклом Хортоном закончилась сразу после совместно проведённой ночи. Хотя эта была не ночь, а день. Сорок минут приятной, но незапоминающейся близости на смятых простынях в его чистенькой комнате. Сначала ей нравилось, как он смотрел на неё — с милейшим смущением и скрытой за ним, стянутой на сто узлов обыкновенной похотью, застывшей в крапинках его зелёных радужек, — а потом стало всё равно. И сейчас, в редкие моменты, когда Майкл предпринимал какие-то попытки наладить контакты и выйти на давно закопанную тропу их отношений, он вызывал у Бэрримор только приступы тупого раздражения.       Подобное было и до него. Подобное будет и после — Эмма была в этом уверена почти на сто процентов.       — Как думаешь, на кого из них запала Тэйт?       — Тэйт? — глухо переспрашивает Эмма, не отводя зрачков от широкой спины Стю и его ладони, разминающей боковую сторону шеи. Бэрримор тут же захотелось прикоснуться к ней пальцами, а лучше — губами, чтобы иметь возможность сцепить зубы на его горле и уткнуться носом в сгиб шеи. Вобрать в свои лёгкие пропитавший его кожу цитрусовый аромат и полностью отключиться от реальности.       — Да, Тэйт. Она весь урок только и делает, что смотрит на них, — усмехается Сидни и, приложив ко лбу ладонь козырьком, пытается разглядеть среди футболистов того, за кем так внимательно следила Райли.       — Не знаю, — пожимает плечами Эмма, наблюдая за длинными пальцами Мэйхера, собирающих складками ткань спортивных штанов на крепких бёдрах. — Может, Хью Бейтс?       На крепких, удобных бёдрах…       — Хью? — с усмешкой переспрашивает Сид. — Тэйт говорит, что он немного идиот.       — Немного — уже успех, — смеётся Бэрримор, на мгновение переводя зрачки на очерченный солнцем профиль Прескотт. А потом — снова вниз, на толпу одноклассников.       Билли запускает ладонь под свою футболку и скребёт ногтями грудь.       — Эм, что там на часах?       Ткань собирается на его предплечье, и Эмма прикипает глазами к оголившейся полоске смуглой кожи на идеальном подтянутом животе.       Что там на часах? У неё — овуляция. У остальных…       — Без пятнадцати три, — Эмма трясёт запястьем, чтобы светлые волоски на руке вылезли из маленьких звений наручных часов, и снова подпирает голову ладонью. — Немного осталось. Скоро пойдём в раздевалку.       Физкультура, которая для Бэрримор внезапно превратилась в экзекуцию, обещала скоро закончится и избавить её от фантомных образов разыгравшейся фантазии. Эти яркие волнующие картинки так чётко вставали перед глазами, что Эмма чувствовала смешанную с нервозностью лёгкое возбуждение, зудящее под кожей и особенно сильно давящее на низ живота.       Внешне она оставалась абсолютно спокойной и со стороны вполне могла походить на невозмутимую статую, но ей приходилось прилагать усилия, чтобы держать эту маску на лице и не облизывать сухие губы каждый раз, когда воображение подбрасывало особенно чувственные фантазии. То, что подобные эмоции вызывали в ней сразу двое человек, было непривычно и… не совсем правильно, но от этого они становились только слаще и желаннее.       Мысли — это просто мысли, представляющие из себя лишь бессвязный поток пошлых фантазий, и Бэрримор не собиралась корить себя за это. Ограничивать, сдавливать под прессом смущения — тоже.       Но стоит ей снова опустить взгляд на толпу одноклассников и случайно встретиться глазами с Мэйхером, сердце срывается в бурный ритм. Эмма чувствует, как оно сталкивается с рёбрами, и как тело стремительно наливается приятным жаром.       В первую очередь, от осознания, что её поймали.       Эта странная смесь смущения и азарта так кипятит кровь, что Бэрримор становится немного жарко, и она стягивает резинку с запястья, чтобы собрать волосы в небрежный пучок. Свежий ветер приятно лижет голую шею, забирается под ворот футболки и немного остужает горячую кожу.       Остужает всего на пару секунд, потому что губы Стю плавно растекаются в бесстыдную, широкую улыбку, и только от неё внутри всё переворачивается. А когда Мэйхер высасывает язык и одним рывком поднимает свою футболку, на мгновение оголяя подтянутый бледный живот, Эмму бросает в жар. И от смущения, и от смеха, заставляющего уголки губ разъехаться в стороны и вспороть щёки.       Бэрримор прикрывает глаза и, соскользнув двумя пальцами к виску, поворачивает свою голову в сторону, чтобы у сидящей рядом Сидни не возникло вопросов по поводу её внезапного приступа веселья.       Несмотря на пробирающий искренний смех, образ бесстыдно дразнящего её Стю всё ещё чётко стоит перед глазами.       Она, конечно, мало что успела разглядеть за те несчастные секунды персонального шоу, но манящий образ Мэйхера с его абсолютно бесстыдным взглядом прочно засел в голове.       А когда Бэрримор успокаивается и возвращает внимание одноклассникам, Стюарта среди них уже нет.       Он взбирается на трибуны с другой стороны, и шум его приближающихся шагов заставляют её довольно улыбнуться.       — Почему ты всегда оказываешься за моей спиной? — интересуется Эмма, смотря через плечо на друга, занимающего место на скамье рядом с ней. Она не думает оборачиваться или двигаться ему навстречу, но Стю и без её вмешательства стирает в пыль расстояние между ними — садится настолько близко, насколько может, едва не вжимаясь своим телом в её.       — Потому что сзади хороший вид.       — Где ты научился говорить такие дешёвые комплименты?       — Спущусь к Тэйт, — сообщает Сид. — Встретимся в раздевалке, Эм.       — Это не комплимент, это констатация факта. Если бы я делал тебе комплименты, ты бы накинулась на меня прямо сейчас, а нам не нужны свидетели. Хотя… — он широко улыбается, и, отцепив свои блестящие глаза от милого лица Эммы, громко обращается к уходящей Прескотт. — Сидни, не хочешь посмотреть, как мы!.. — договорить Стю не успевает — Бэрримор тычет его локтем в живот, и он показательно охает, словно она не легонько коснулась его рукой, а вонзила нож в печень.       — Не делай вид, что больно. Я тебя толком и не коснулась.       — Может, мне от этого как раз и больно, — смеётся Стю. Хмурая складочка, залёгшая меж бровей в момент удара, исчезает, и тень напускной боли окончательно пропадает с его красивого лица.       Эмма смотрит ему в глаза, но на одно короткое мгновение её внимание случайно соскальзывает к его ключицам, виднеющимся из-под ворота футболки, и это не остаётся незамеченным. Мэйхер, уловив направление её взгляда, ухмыляется.       Широко, соблазнительно, с таким блядским довольством в светлых глазах, что острое желание придушить его вспыхивает в Бэрримор одновременно с горячим желанием вылизать его рот.       — Знаешь, если хочешь меня раздеть, то неплохо бы это делать не только глазами, но и руками.       Эмма усмехается.       — Думаешь, показал мне свой пупок, и я на всё готова?       — Разве нет? — Стю вскидывает брови и хлопает ресницами с таким невинным выражением лица, что Бэрримор хочется то ли засмеяться от увиденного, то ли умилиться. — И почему ты говоришь так, будто я показываю его каждой встречной?       — Может быть и не каждой. Но девочки слухи разносят…       — Так ты веришь девочкам, а не мне? Эм-Эм-Эмма, я думал, мы близки! Чтоб ты знала, я даже в раздевалке прошу Билли прикрыть меня!       — Ещё скажи, что бережёшь себя для одной-единственной!       — Что поделать, так меня воспитали родители, — со спокойным, серьёзным лицом Стю пожимает плечами, и Эмма, не сдерживаясь, громко смеётся.       Мэйхер внимательно всматривается в её лицо и жадно вслушивается в приятный девичий смех, наполняющий его настроением лучше, чем косяк отменной травы. Расслабленная, смеющаяся над его шуткой Бэрримор выглядела не менее очаровательно, чем вчера, когда они снова упоённо целовались в одном из пустых кабинетов, позавчера, когда делали это на трибунах, и в понедельник, когда она, расстроенная и нежная, как котёнок, грела его ноги своими бёдрами и прижималась к его рту тёплыми губами.       Стю хотел это повторить. Желательно, в похожем на сегодняшнем настрое, с продолжением и в других декорациях.       До того, как их с Бэрримор отношения резко перестали быть только дружескими и основываться исключительно на общении с элементами странного, но интригующего флирта, он думал о ней часто. Любил воображать, что по вечерам его член под одеялом сжимает её миниатюрная нежная ладонь, а не его грубые сухие пальцы; вырывать из воспоминаний короткие мгновения её прикосновений или образ её до безобразия милого лица, а потом раскручивать всё это до полноценных порнографических сюжетов, добивая себя окончательно.       Но сейчас, когда фантазии начали воплощаться в реальность и Стю успел узнать, какие упругие на ощупь её бёдра и как охренительно она целуется, всё стало в разы хуже. Бэрримор была в его голове на постоянной основе. Утром, днём и ночью. Желание вжаться своим телом в её и вовсе стало перманентным.       И Эмма его желания разделяла. Мэйхер был в этом уверен, несмотря на то, что Бэрримор тормозила быстрое развитие их отношений и мастерски игнорировала его стояк, когда их поцелуи становились откровенно развязными и спускались к шее. А потом, когда они встречались на уроках или в школьных коридорах, Эм невинно хлопала светлыми глазами, будто это не она прошлым вечером вылизывала его ключицы на трибунах.       — У тебя последний урок? — интересуется Стю, наблюдая за тем, как выпавшие из неаккуратного пучка пряди светлых волос Эммы золотятся на солнце и щекочут шею. Он заправляет их за ухо, а потом цепляет пальцем ворот спортивной футболки и тянет в сторону, чтобы открыть себе доступ к нежному плечу и влажно его поцеловать. Пройтись языком до сгиба шеи и обратно, сцепить зубы на её коже, чтобы оставить резной розовый след в форме своего рта.       Но Бэрримор, дёргая плечом, пресекает его попытки и, обхватив ворот, поправляет футболку, полностью лишая Мэйхера возможности исполнить задуманное.       — Нет, у меня ещё испанский.       — А потом?       — Иду с Билли в библиотеку.       Стю поджимает губы, а потом выпячивает нижнюю, выражая своё глубочайшее расстройство тем, что сегодня Бэрримор обделила его своим вниманием. Не то чтобы он строил какие-то грандиозные планы, но ему определённо хотелось провести с ней время. Снова ощутить приятную тяжесть её тела на своих коленях и увидеть, как вязкое, томное возбуждение наливает светлые радужки всего-то от простого прикосновения пальцев к её красивым бёдрам.       Стю сглатывает вязкую слюну и переключает внимание с милого лица Бэрримор на её грудь. Небольшую, аккуратную, с выпирающими сквозь ткань сосками, которые невольно провоцировали в нём желание прижаться к ним ладонью или языком.       Возможно, это была обыкновенная реакция её организма на порыв весеннего ветра, но Мэйхер предпочитал думать, что это Бэрримор так чутко реагировала на его присутствие. Во всяком случае, кожа на её руках покрылась мелкими мурашками.       — Тогда встретимся завтра.       — Не получится. Днём я иду в кафе — у нас что-то вроде примирительного семейного досуга, — а вечером я буду у Билли.       — Слишком много Билли в твоём расписании, — хмыкает Стю, и Эмма заинтересованно задерживает на его лице взгляд, наверное, впервые за всё их общение улавливая в его мимике и глазах намёки на неоформленную ревность.       Мэйхер свои слова никак не комментирует и не вдаётся в подробные рассуждения — его, на самом-то деле, трогало не столько наличие Лумиса в её планах, сколько его, Стю, отсутствие в них.       Помимо того, что их горячие поцелуи не имели под собой никакой конкретики, — до чего Мэйхеру не было бы дела, если бы вместо Эммы была другая девчонка, — он не мог не замечать, как Бэрримор смотрит на Билли. И как Билли смотрит на неё. Разглядеть в их глазах откровенную заинтересованность, одновременно так похожую и отличающуюся от их с Эммой переглядываний, было довольно нетрудно. Удивительно, что никто из их компании в упор этого не замечал — они словно слепли под милыми, вылизанными образами Лумиса с Бэрримор и совершенно игнорировали очевидное.       Но Стю замечал. И чувствовал. Каждый раз, когда они оказывались втроём, напряжение между ними сгущалось, и Мэйхер испытывал смесь противоречивых эмоций, описать которые ему было довольно трудно.       Даже непривычный укол ревности, который он сейчас испытывал, не был всеобъемлющим. Грудь не стягивало, внутренности не пекло от желания выбить из башки Лумиса интерес к Эмме, но… Но что-то определённо неприятно ворочалось в солнечном сплетении и вызывало одно желание — выкрасть Бэрримор завтрашним днём, чтобы с головой зарыться в её внимание. А ещё — из вредности крепко шлёпнуть по хорошенькой заднице, потому что неопределённость, на которую она его подсадила, иногда доводила до ручки.       И Мэйхера крайне неприятно колол тот факт, что Бэрримор, похоже, даже не собиралась заводить разговор об их отношениях, словно это для неё ничего не значит. Стю любил наслаждаться сегодняшним днём и в принципе был человеком, мало думающим о будущем и не способным отказывать себе в удовольствиях, и такой расслабленный, простой подход к жизни приветствовал в других людях. Поэтому он особо не парился по поводу коротких школьных интрижек и не разделял привычку девчонок строить воздушные замки после парочки совместно проведённых ночей. Но Эмма… С ней Стю не хотелось ограничиваться парочкой ночей.       Он не знал, куда заведут их странные, запутанные отношения, но обрывать их — это последнее, чего бы ему хотелось. Обрывать их потому что Эмма выбрала не его, а Билли, тем более.       — В моём расписании куда больше Рэнди, — усмехается Бэрримор, предпринимая попытку плавно съехать с острой темы. Это не особо получается — Мэйхер прищуривается, и непривычно-серьёзный взгляд голубых глаз будто сыпет ей мурашек за шиворот. — Я вижу его регулярно и в школе, и на работе. У меня скоро разовьётся мигрень от его бесконечной болтовни.       Эмма преувеличивает назойливость Микса и свои негативные чувства к нему, лишь бы Стю снова не вспомнил о Билли.       Потому что она, блядь, не знает, что ему на это ответить.       Что между ними происходит?       Выражаясь красочным языком журналистов — «химия». Блядская, пленительная, туманящая рассудок химия, от которой у Эммы едва не тряслись коленки.       Выражаясь простым языком — она хотела его трахнуть.       По правде говоря, она хотела трахнуть их обоих.       И они хотели её.       И Эмма знает, что рано или поздно это случится, потому что она не умеет отказывать себе в удовольствии, так же как не умеет разбираться в собственных чувствах.       И поэтому вместо здравого и чуткого подхода к этому вопросу она просто предпочитает не развивать эту мысль дальше.       В конце концов, ни к чему это не приведёт. Ни её, ни их. Короткая, страстная интрижка, которая обернётся обыкновенным разочарованием.       Её, потому что все чувства сдохнут раньше, чем она успеет их распробовать.       Их — потому что она не оправдает все возложенные на неё ожидания и просто останется шлюховатой сукой, которая без зазрения совести полезла в штаны к двум лучшим друзьям.       — Может, мне устроиться к вам в салон? — улыбается Стю и просовывает пальцы под низ её футболки. Ладонь у него тёплая, но Эмма всё равно невольно вздрагивает и выгибается в пояснице, когда Мэйхер разгоняет мурашки по выемке позвоночника. — Буду гонять Рэнди и веселить тебя.       Бэрримор на этот раз не скидывает его руку. Не потому что в ней внезапно завозилось чувство вины из-за поднятой между строк темы, а потому что жажда прикосновений в очередной раз её пересилила.       — У нас нет вакансии клоуна, — смеётся Эмма.       Широкая ладонь Стю плавно скользит вверх, залезает под полоску лифчика и гладит лопатки.       Бэрримор громко выдыхает и облизывает нижнюю губу, а потом совершенно случайно натыкается взглядом на Билли, застывшего у края беговой дорожки.       Застывшего и смотрящего прямо на них.       От его пристального взгляда всё внутри сжимается, и тело бросает сначала в жар, а потом в холод.       Эмме требуется несколько долгих секунд, чтобы сообразить, что прохладу она ощущает не из-за направленного на них внимания Лумиса, а из-за Стю, на запястье которого складками собралась её футболка. И который расстегнул ей лифчик.       — Ну ты и зараза, — Бэрримор заставляет себя отцепить взгляд от Билли и шлёпает Мэйхера по колену. На этот раз не сдерживаясь и оставляя гореть кожу под его свободными спортивными штанами. Были бы на нём шорты, отпечаток её небольшой ладони точно бы горел белым на его ноге. Стю морщит нос и трёт пальцами ушибленное место.       — Как ты любишь насилие, Эмма!       — Ты, как я вижу, тоже. Иначе бы не раздражал меня, — она заставляет его вытащить из-под её одежды руку и отсаживается подальше. Сдвигается на несколько дюймов в сторону больше показательно, чем из искреннего желания установить между ними расстояние, и одним быстрым движением застёгивает лифчик. Крючки легко заходят в петли, и, пока футболка не опустилась, Стю разглядывает красивый изгиб её поясницы.       А Бэрримор внезапно становится душно от мимолётно проскользнувшей мысли, посеянной внимательным взглядом Лумиса.       Он, собственно, как и Стю, прекрасно понимает, к чему всё идёт.       И она понимает.       Но почему-то ни у кого из них не находится смелости всё прекратить. Обличить происходящее в конкретные разговоры с дальнейшим разбором полётов — тоже.       Потому что это значило всё уничтожить. Сжечь все мосты и те восхитительные чувства, испытываемые ими в моменте.       Поэтому они будут продолжать барахтаться в этом странном болоте чувств, пока не выгорят окончательно.       Или пока кто-то из них не решится сорвать паутину лжи и расставить все точки над i.       И Эмме было крайне неприятно думать, что когда-нибудь это всё закончится. И это эфемерное «когда-нибудь» будет очень скоро, потому что никто из них не сможет держать себя в узде, как и продолжать делать вид, будто ничего не происходит.       Они могли обманывать себя сколько угодно, могли закрывать глаза на очевидные вещи и то, каким мерзким душком отдают её действия, но въевшиеся в голову установки, что это неправильно, что так не должно быть, никуда не уйдут, и решать эту ситуацию рано или поздно придётся.       Но Бэрримор не хотела об этом думать. Не сейчас, когда её холодное сердце наполнялось робким теплом и начало подавать признаки жизни.       Ещё чуть-чуть.       Ещё немного.       Даже если это неправильно и омерзительно, я просто в этом нуждаюсь.       Эмме становится неуютно от собственных мыслей, и она переводит всё внимание на Мэйхера, испытывая внезапное желание укутаться в него, как в плед. Сменить неудобную жёсткую лавочку на тёплую мягкость его бёдер, прохладу, охватившую пальцы, — на жар его крепкого, подтянутого тела, которое бы великолепно ощущалось под её напористыми ладонями.       От того, как быстро она разогналась от меланхолии, навеянной по-настоящему серьёзной темой, до будоражащих сексуальных фантазий Эмме становится смешно. Минуту назад она размышляла над непростым положением дел, а сейчас всё, о чём она способна была думать — как сохранить самообладание и не уложить Стю на лопатки прямо на трибунах.       — Я даже не знаю, что ты хочешь сейчас сделать: трахнуть меня или ударить, — говорит Стю с напускной серьёзностью, заглядывая в голубые глаза напротив и пытаясь найти ответ в светлых растёкшийся узорах её радужек. Бэрримор, только сейчас осознавшая, что всё время непродолжительных раздумий неосознанно хмурилась, смеётся.       — Всего понемногу, Стю. Всего понемногу…       Признаваться в своих желаниях оказывается немного смущающим, даже если эти желания прекрасно считывались по её поведению и тому, как охотно она лезла целоваться. Хотя смущение это было не особенно стойким — будь они в месте более уединённом, Эмма бы давно перевела их игривый разговор в горизонтальное положение.       Но физкультура заканчивается, и Эм спокойно поднимается с трибун сразу, как только звонкий свист преподавателя забивает уши. Бэрримор едва заметно морщится — этот ужасный и отвратительный свисток хотелось как минимум выкинуть нахрен, а как максимум затолкать поглубже учителю, чтобы он больше в него не дул, как полоумный.       Стю, задержавшийся на скамье задумчивой фигурой на несколько секунд, встаёт и быстро нагоняет её. Бэрримор слышит это по его шумному дыханию за спиной.       А потом чувствует своей задницей, к которой он со смачным шлепком приложил руку.       — Идиот!       Эмма бьёт сжатым кулаком ему по плечу. Не больно. Почти. Мэйхер, довольно смеясь и потирая руку, высовывает язык.       И Бэрримор приходится заставить себя перевести взгляд на потёртые деревянные ступени, чтобы мысли о длине языка Стю не завели её не в то русло.

.

      На часах девять вечера, за окном — залитая чайными сумерками безлюдная улица. На губах Эммы всё ещё горит обещание вернуться к одиннадцати домой, произнесённое в динамик телефона на одном дыхании в надежде унять материнское беспокойство и выторговать время без назойливых звонков. Сегодня её, вероятно, спасало то, что после посиделок в пиццерии родители довезли её до дома Лумисов и познакомились с Хэнком, убедившись, что дочь в надёжных, ответственных руках взрослого человека.       О том, что этот взрослый и надёжный человек имел привычку безвылазно засиживаться в своём кабинете допоздна или покидать дом в разгар вечера, оставляя их с Билли наедине, никто, естественно, не стал им сообщать. Хэнк не хотел очернять свой вылизанный образ серьёзного адвоката подобной безответственностью и вступать с Бэрримор в полемику о том, что шестнадцатилетним не нужна нянька, а Эмма просто не хотела рушить родительскую уверенность в безгрешности происходящего. Если родителей успокаивала мысль, что два сексуально активных подростка всегда находятся под присмотром взрослого, то пусть будет так.       С отцом Билли они ни о чём не договаривались — просто молчаливо приняли за правило не нарушать личное пространство друг друга и не задавать лишних вопросов. Поэтому во время субботних «занятий» Эмма видела Хэнка лишь в случаях, когда он собирался уходить и предупреждал их об этом, или когда появлялся на пороге комнаты сына с предложением подвезти её до дома. В остальном они практически не пересекались. Как и с миссис Лумис — она, кажется, сутками работала в своей маленькой редакции на Сильвер-стрит.       В такие моменты они с Билли были представлены самим себе. Поэтому после того, как мозг начал кипеть от обилия испанского, они решили, что пора развеяться, сменить пластинку и место дислокации.       — Так ты помирилась с родителями? Теперь всё хорошо? — интересуется Билли, ставя перед Эммой две баночки с газировкой. Берримор наблюдает за тем, как капли конденсата скатываются по металлическим запотевшим бокам, и поджимает губы.       — Можно сказать и так.       Конфликт сошёл на нет сам собой — прошло время, тема улеглась, родители успокоились и окончательно замяли ситуацию проведённым вместе временем. На первый взгляд всё было идеально: никто ни на кого больше не обрушивал пассивную агрессию, не кидался острыми словами и не спешил ограничивать её свободу действий. Папа даже извинился. За маму и свои грубые неаккуратные слова, сказанные в пылу ссоры. И на этом — всё.       Они ссорились. Кто-то извинялся. А потом все делали вид, что этого не было, и практически никогда ничего не обсуждали. Эмма уже к этому привыкла, соскребать остатки обиды со своих лёгких особенно мрачными мглистыми ночами — тоже. Сглаживать углы, улыбаться после извинений, принимать за правило не поднимать острых тем стало для неё в порядке вещей.       — Они не извинились?       — Извинились, — Эмма мотает головой и, в попытке отвлечься и занять чем-то руки, протягивает ладонь к банке и указательным пальцем стирает конденсат с поверхности. Тёплую кожу обжигает влажный холод. — Просто как всегда это мало что значит… Но, с другой стороны, мои нервы больше не испытывают на прочность.       Она улыбается. Мило, расслабленно, но не совсем искренне. И Билли не составляет труда разглядеть в изгибе её влажных губ напускную весёлость.       Но Эмме говорить об этом больше не хочется. Её чувства скоро окончательно улягутся, и до очередной одинокой ночи она задавит в себе эту остаточную обиду.       К тому же, плюсов в том, что теперь она будет возвращаться в спокойный дом, было куда больше, и на этом Эмма старалась сосредоточиться. Как и на времени, проведённом вместе с Лумисом — в его обществе было легко и как-то по-особенному комфортно. И поэтому вместо разговоров о её проблемах с истекающим сроком годности Бэрримор предпочитала прикосновения.       — Так что, включим «Эпитафию»? — интересуется Эмма, по пути к кухонным шкафчикам бегло касаясь поясницы Лумиса ладонью.       Лёгкое, «случайное» прикосновение, больше похожее на мираж разыгравшейся фантазии, отзывается в Билли волной приятного тепла и искрой любопытства. Бэрримор не приходилось прилагать много усилий, чтобы обратить на себя внимание, а ему — чтобы понять направление её желаний.       Они оба прекрасно понимали, к чему всё идёт с тех пор, как флирт стал неотъемлемой частью их разговоров.       — Да. Семейка переезжает в новый дом и мамаша сходит с ума. Как думаешь, кто останется в живых к концу фильма? — Билли щёлкает переключателем на плите, газ затухает, а попкорн в надувшемся пакете на сковороде продолжает забавно щёлкать.       — Там, вроде, у них взрослая дочка? — припоминает Эм аннотацию, пока разливает по глубоким бокалам колу из вскрытых банок. — Вот она и выживет.       — Не думаешь, что мамаша может всех убить?       — Неа. Всегда должна быть последняя девушка — это закон жанра. Вспомни Нэнси Томпсон из «Кошмара», Лори из «Хэллоуина» или Салли из «Резни» — если она добрая и безобидная, то всегда выживает.       — А как же продолжения с убийством выживших из предыдущих фильмов?       — Это просто смена плохого на худшее — одна «последняя» сменяются на другую.       — Да, ты права, — усмехается Билли. — Только у Ромеро в конце никто не выживает.       — Посмотрим, что там с «Эпитафией». Вдруг она сможет нас удивить.       Ни Эмма, ни Билли не питают особых надежд на старенький слэшер — его непримечательная обложка гармонировала с такой же непримечательной аннотацией и списком малоизвестных актёров, что уже наводило на мысли о предсказуемости сюжета.       Когда видеомагнитофон проглотил кассету, и на экране телевизора замелькали первые кадры — блеклые и тягучие — стало окончательно понятно, что зрелище будет не из самых захватывающих. Обсуждая то, кто же всё-таки умрёт первым от руки поехавшей мамаши, Билли и Эмма сошлись на том, что самым интересным в этой ленте будут эпизоды с расправой — оценить изобретательность создателей это всё, что мог предложить фильм восьмидесятых. А ещё — кучку абсурдных ситуаций.       — Маляр отказал ей в сексе, она его убила, а потом дала пощёчину, — Эмма смеётся, потирая средним и безымянным пальцами местечко между бровей, чтобы уложить в голове идиотизм происходящего.       Уютная атмосфера, тонущие в приглушённом оранжевом свете их с Билли фигуры и пару глотков смешанного с колой виски наполнили тело такой приятной расслабленностью, что думать о чём-то кроме замечательного «здесь и сейчас» не хотелось.       Более того — не получалось.       Разве что…       Эмма шумно втягивает носом воздух и так же шумно выдыхает, а потом ведёт плечами, сбрасывая с себя совершенно внезапное фантомное ощущение пальцев Мэйхера, касающихся её вчера на физкультуре в приятной развязной манере.       Она не знает, почему вдруг вспомнила об этом. В голове будто что-то щёлкнуло: раз — и память услужливо подкидывает ползущую вдоль позвоночника большую горячую ладонь и лёгкий цитрусовый аромат.       И взгляд Лумиса. Внимательный, пронизывающий, тёмный.       Заинтересованный.       Бэрримор поворачивает голову, чтобы рассмотреть профиль Билли, дать себе несколько секунд просто насладиться красивыми чертами его лица и снова ощутить в пальцах лёгкое покалывание от желания его коснуться.       Они просто смотрели фильм после утомительной работы над проектом.       Просто прижимались друг к другу боками.       Просто…       Да нихера ничего просто не было.       По-хорошему вместо томительного ожидания близости Эмме стоило бы открыть рот и вывести Лумиса на честный разговор с последующими собственными признаниями о её симпатиях к нему и к его лучшему другу, но сделать что-то кроме глотка разбавленного алкоголя она не может.       И не хочет.       И Билли, судя по тому, как смотрит на неё в ответ, елозя зрачками по губам, — тоже не хочет ничего прояснять. По крайней мере, не сейчас, когда они медленно доходят до той кондиции, где весь мир и все запреты постепенно расплываются под воздействием вылезших наружу желаний.       В идеале всё должно быть по-другому. В идеале они должны прекратить этот спектакль, выразить через рот всё, что томится внутри, вместе с горячей жаждой прикосновений и той странной ситуацией, в которой их не двое, а трое.       Но они находятся не в идеале. И сами таковыми не являются. Поэтому всё невысказанное остаётся неозвученным и оседает на дне зрачков.       Эмма чувствует: им это аукнется. Вероятно, совсем скоро.       Но сейчас это волнует меньше, чем пальцы Лумиса, заправляющие прядь её волос за ухо. Обычное короткое прикосновение, но для неё это сравни чирканьем спички о коробок — пламя внутри вспыхивает моментально, и ей приходится облизать губы, чтобы сдержаться и не наброситься на Билли с откровенными поцелуями.       А наброситься очень хотелось. И уже давно.       Чтобы смять его губы своими, а вместе с ними — все лишние сомнения и страхи.       Ведь для них обоих это ничего не значит.       Только стремление удовлетворить свои потребности. И разве что самую малость — желание обладать.       — Как думаешь, её парень выживет в конце?       — Нет. Правила «последней», помнишь?       — Тогда она сойдёт с ума.       — Думаешь?       — Готов поспорить, что к концу фильма девчонка свихнётся от горя, — Билли усмехается и отвлекается на алкоголь в своих руках, давая Бэрримор возможность сделать глубокий вдох и найти опору в пуговицах собственной кофты. Под напором её пальцев они выскальзывают из растянутых петель и открывают заманчивый вид на плоский живот, прикрытый лишь тонкой тканью майки.       Лумису нравилось, как Эмма одевалась. Особенно нравилось наблюдать её в топах и майках с тонкими бретельками — они часто соблазнительно съезжали с её красивых плеч и пробуждали в нём желание бесконечно касаться их ртом или ладонями. И сейчас он бы не отказался стянуть с Бэрримор кофту и прижаться губами к нежным сколам её рук.       Провести языком до ямки между ключиц, и вверх — к горлу, к маленькой родинке у линии челюсти.       Сжать её в своих руках, стереть в пыль все шаткие ограничения между ними и наконец-то пройти рубеж невозврата. Потому что они оба были достаточно жадными и безрассудными, чтобы остановиться на полпути.       — Считаешь, она пойдёт по стопам матери?       — Станет убийцей? Возможно, — Билли поджимает губы и вскидывает брови в неопределённости, а потом возвращает внимательный взгляд на милое лицо Бэрримор. — Но то, что она тронется головой — это факт. Мать убила отца, следом наверняка убьёт и бабку. И девчонка сойдёт с ума от одиночества.       — А ты? Ты бы сошёл с ума от одиночества?       — Не знаю, — Билли, честно, не раз воображал, что было бы, останься он один. Не так, как сейчас, когда мать с отцом с головой ушли в работу и мало уделяли ему внимания — порою позвоночник пронизывал холод одиночества, смешанный с неистлевшей детской обидой, но это время здорово компенсировало отсутствие строгого родительского контроля, развязывавшего ему руки, — а по-настоящему, когда в мире нет никого, кому бы ты был нужен. И, примеряя на себя одиночество, Лумис мог с уверенностью сказать, что ему не нравилось. Подобная перспектива не вписывалась в его жизнь, и… почему-то казалась пугающе ближе, чем ему хотелось бы думать.       И он мог бы скрыть свои сомнения за маской непоколебимого спокойствия, разыграть перед Бэрримор спектакль с выверенными фразами, пропитанными безукоризненной уверенностью, но совершенно этого не хочет.       Эмма смотрит на него, и почему-то эти светлые глаза побуждают ответить ей честно.       Признаться в чём-то сокровенном и интимном.       Довериться.       Даже если через какое-то время, возвращаясь мыслями к этому моменту трогательной честности, ему станет неловко от собственной открытости и невозможности с точностью передать испытываемые чувства, он не пожалеет о сказанном.       Даже если эти внезапные желания шли в разрез со всем, что происходит между ними и Стю.       — Может быть, — Лумис смотрит на Бэрримор с минуту, а потом плавно уводит глаза к телевизору, следя за мелькающими фигурами в расфокусе, но абсолютно не улавливая сути происходящего. — Скорее всего, сошёл бы. Мне становится не по себе, если я представляю, что рядом нет никого… Это угнетает. И, если честно, даже немного пугает.       Эмма следит за эмоциями на его лице и молча переваривает поданное ей откровение. Не оценивает, не лезет с советами, не комментирует — просто молча сидит рядом, соскребая взглядом налёт терпкой печали с тёмно-карих радужек, снова устремлённых на неё.       — Я тоже бы сошла с ума от одиночества, — признаётся она, не меняясь в лице. Делает глубокий вдох, будто перед прыжком в воду, а потом тихо выдыхает, уводя взгляд на свои тонкие бледные пальцы. Бэрримор обхватывает их другой ладонью и начинает водить коротким ногтем по ребру указательного пальца, оставляя едва заметные белые линии, которые тут же исчезают.       — Я думал, ты его любишь.       — Я люблю уединение, — поправляет Эмма без грубости в голосе. — А одиночество — нет. Его я ненавижу. Мне в нём душно. И страшно.       — Почему?       Она замолкает и слегка склоняет голову в противоположную от Лумиса сторону, словно раздумывая над тем, стоит ли вообще честно отвечать на вопрос, продолжать этот разговор, затрагивать то, что трогать, в принципе, совсем не стоит.       И, главное, — стоит ли ему довериться.       Даже в этом пустяковом разговоре, о котором через неделю-другую он даже не вспомнит.       — Потому что в такие моменты я думаю о том, о чём мне не следует думать. И эти мысли меня… пугают, — формулировка выходит настолько мутной и расплывчатой, что Бэрримор самой становится тошно от такой неискренности. Но она не может заставить себя сказать это иначе, вырыть прямо сейчас всю спрятанную правду и бросить её к ногам Лумиса с обескураживающим: «Держи, теперь это дерьмо и твоё тоже». И не хочет оставлять тлеть начатый разговор и решение довериться. — За одиночеством обязательно тянется опустошённость, и тогда мне становится так гадко и холодно, что словами не описать.       Билли не знает, что сказать. Всё, что оседает на его языке, кажется максимально неуместным, неправильным, неловким, не тем, что можно было ответить Эмме на её признание. Оно было совершенно неясным, но искренним — Лумис чувствует и видит эмоции на её милом лице, внутреннюю борьбу в частых паузах, и терпкую боль, которую она скрывает.       Поэтому он просто накрывает её прохладные кисти пальцами. Согревает её мягкие руки своим теплом, и Эмма открывается. Разжимает ладонь, а вместе с этим словно расслабляет напряжённые плечи, опуская их вниз.       — Часто такое бывает?       — Нет. Сейчас уже не так часто, как раньше.       Бэрримор медленно моргает, следя взглядом за мужской рукой, ласкающей её ладони неторопливыми движениями. Тёплая линия у большого пальца, по всей ладони, по костяшкам, следующая — по первым фалангам тонких пальцев. Лумис будто пытается мягко разогнать кровь в её кистях, ненавязчиво пропитывая кожу своим жаром.       — В следующий раз, когда будешь чувствовать себя одиноко — позвони мне. Утром, днём, ночью — я отвечу тебе в любое время.       Эмма поднимает на Билли глаза, и их взгляды сталкиваются. Его — тёмный, глубокий, манящий, с теплотой, подсвеченной бликами тусклого оранжевого света. И её — светлый, открытый, с робкой надеждой, растёкшейся по голубым радужкам.       А потом они переплетают пальцы.       И от этого простого жеста Эмму накрывает волной трепетной нежности, того самого ласкового чувства, обдающего мягким жаром её оледенелое сердце.       Приласканная теплом, она медленно моргает, и нерешительно подаёт голос, будто боится спугнуть внезапную откровенность или неаккуратным словом разрубить едва образовавшуюся между ними связь.       — А если ты будешь занят?       — Тогда я освобожусь.       Лумис говорит спокойно и уверенно — Бэрримор не может найти ложь в его словах, и если честно даже не пытается это сделать, отложив рефлексию до более подходящего времени. Сейчас ей абсолютно не важно, что после этого вечера она упорно будет игнорировать необходимость разобрать происходящее на составляющие, и продолжит гнуть свою эгоистичную линию, пока всё не станет совсем плохо.       Потому что Эмма не может отказаться от чувств, ласкающих грудь и разносящих по венам крышесносный коктейль эйфории, сбивающий сердце с привычного ритма.       Между ними только химия, приятная, но совершенно примитивная. Она растворится быстрее, чем они успеют прорасти друг в друга корнями, и Бэрримор это вполне устраивает.       — Звони, Эмма. Даже если кажется, что это «не вовремя». Я всегда найду для тебя время.       Но Билли продолжает говорить, и прежде, чем он скажет что-то ещё, что-то, что заставит её сомневаться в собственным выводах и поставит под сомнение предрешённость их будущего, Эмма целует его. Кладёт свободную ладонь на его шею, прося потянуться ей навстречу, и накрывает его рот своим.       Одним совершенно импульсивным действием разбивает мираж их невинной дружбы и проходит рубеж невозврата.       И сейчас, в момент, когда Лумис проводит языком по её губам, собирая с них её жаркий выдох, Эмма совершенно ни о чём не жалеет.       Она сделает это ночью, когда окажется в своей комнате, и, укутавшись в клетчатую рубашку Билли, поймёт, что поступила неправильно.       Или завтра, когда утренний свет выжжет вечернее безрассудство и подсветит всю нелепость происходящего.       Или… когда-нибудь.       Но точно не сейчас.       Мир Бэрримор за пределами человека, целующего её глубоко и чувственно, перестаёт существовать. Он растворяется, размывается, и больше походит на расползшиеся по листу бумаги пятна акварели тёплых оттенков, чем на что-то полноценное и реальное.       Эмма отстраняется на несколько секунд, чтобы что-то сказать, но не издаёт ни звука — Билли приникает к её губам раньше, чем она собирает мысли в кучу, и больше Бэрримор не пытается составить из плывущих в голове слов предложения, полностью отдавшись захлестнувшим её эмоциям.       Она тянется к нему, жмётся, поддаётся его горячим рукам, разгоняющим жар по бёдрам и талии, и едва сдерживает стон, когда Лумис прикусывает её нижнюю губу в очевидной попытке снизить градус её напора. Эмма сдаётся ему полностью, позволяя касаться себя так, как он хочет, позволяет ему вести и распалять её неторопливыми, чувственными поцелуями, от которых коленки начинают мелко подрагивать.       То ли от бушующих внутри эмоций, вызванных желанными прикосновениями, то ли от стремления разъехаться в стороны.       И сейчас Эмма понимает, от чего так восторженно пищала Беверли Палмер — Лумис умел сводить с ума. Целовал страстно, но неспешно, касался жадно, но аккуратно, сминая пальцами майку на её боках.       Бэрримор проводит ногтями по задней стороне его шеи, зарывается пальцами в волосы, хватает, стягивает их, и потом снова опускает ладонь к шее, к широким плечам. Ласкает неторопливо, едва забирается прохладными кончиками пальцев под вырез его футболки, чтобы подразнить горячую кожу на выразительных ключицах и дать Лумису почувствовать то, что чувствует она, когда его язык в похожей неспешной манере касается её рта.       Принимает правила его игры, а с ними — манеру медленных, чувственных прикосновений, расслабляющих до такой степени, что мозг плавится до состояния киселя.       Эмма не следит за временем, не следит за экраном телевизора, где всё ещё идёт фильм, название которого она, вероятно, сейчас даже не вспомнит, и не замечает, как оказывается мягко прижата лопатками к дивану. Но краем сознание ухватывает момент, когда разводит ноги в стороны, позволяя Лумису удобно устроиться между своих бёдер и нависнуть над ней.       Тепло и тяжесть его тела будоражат, заставляют жар стечь к низу живота. Билли плавно спускается поцелуями к её шее, оставляет влажный, прерывистый след от подбородка до ключичной ямки, а Эмма пытается вспомнить, как дышать. Жадно втягивает носом воздух, полностью пропитавшийся горьковато-сладким ароматом парфюма Лумиса, и поворачивает голову в сторону, открывая большее пространство для жарких поцелуев.       И случайно выхватывает взглядом изображение на экране телевизора.       Женщина, та самая сумасшедшая мамаша-убийца, держит крысу за хвост и размахивает ею перед лицом привязанной к деревянной балке жертвы.       Лумис, скорее почувствовав, чем заметив заминку Бэрримор, отрывается от нежной шеи и поворачивает голову в направлении её взгляда.       — Не любишь, когда мучают людей?       Мамаша угрожает средневековой пыткой, гремит ведром, готовит паяльник, чтобы запертая в тесном пространстве крыса начала паниковать и прогрызла путь к свободе через человеческую плоть.       — Нет, — Эмма накрывает гладковыбритую щёку Билли ладонью и проводит большим пальцем по его губам. Слегка давит на нижнюю, чтобы ощутить её мягкость, и оттягивает вниз. Лумис целует её палец, и Бэрримор довольно щурится. — Не люблю, когда мучают животных. Даже в фильмах, где всё не по-настоящему.       — По-моему, мучают тут как раз не крысу, — мягко усмехается Билли, основанием ладони случайно собирая ткань её майки складками. И совсем не случайно — запуская под неё пальцы, чтобы ощутить, как от его простого прикосновения по телу Бэрримор прокатывается приятная дрожь. В нём бурлит желание собрать эту дрожь напористыми, жадными прикосновениями ладоней к голой коже, или, ещё лучше, — ртом, чтобы явственнее ощутить, как мышцы её живота напрягаются под его горячим языком, но он не торопит события.       Эмма громко выдыхает, почти стонет, смотря в его затуманенные карие глаза своими, такими же мутными, с осевшими на дне зрачков неоформленными чувствами.       — Она грубо с ней обращалась. Актриса, я имею в виду.       — Эмма, послушай… — Билли внезапно становится серьёзным. Он не убирает от неё рук, из его взгляда не исчезают желание и пленительная мягкость, но тон голоса заставляет Бэрримор внутренне сжаться и обратиться во внимание. — Хочу, чтобы ты знала: я не настаиваю сейчас на сексе, я…       Эм улыбается — широко, весело, и как-то… обезоруживающе нежно. Лумис от неожиданности замолкает на полуслове, наблюдая за тем, как она тихо смеётся.       Бэрримор придаётся внезапному веселью, а он остаётся наедине с собственными чувствами и пронзившем его голову осознанием: Эмма красива. Простой факт, обычная констатация её привлекательности, которую он никогда не ставил под сомнение, но сейчас это ощущается совсем иначе.       Он смотрит на неё и не может оторваться. Не может убежать ни взглядом, ни мыслями — и медленно растворяется в ней.       — Я знаю, Билли, — мягким шёпотом в его губы, чтобы перед тем, как полностью его обезоружить, втянув в очередной сладкий поцелуй, окончательно свести с ума. Эмма плавно ведёт ладонью вниз по груди Лумиса, цепляет пальцами низ тёмной футболки и оттягивает её верх. Ткань скользит по пояснице, собирается в мелкие складки, а Бэрримор касается его живота ладонью и смотрит ему в глаза.       Прямо, бесстыдно, внимательно.       Изучающе.       Словно скопом возвращая Лумису все его неоднозначные, будоражащие взгляды, которые она ловила на себе в стенах школы и особенно в моменты, когда рядом был Стю.       Щёки Эммы наливаются румянцем, придавая бледному лицу очаровательных красок, но Билли не видит в ней особого смущения, только голое желание, провоцирующее его жадно припасть ртом к её чувствительной шее.       А Эмма довольно прикрывает глаза, наслаждаясь тем, как напрягаются мышцы мужского живота под напором её ласкающей ладони. И в её частых сбивчивых выдохах вместе со стонами теряется насмешливый ответ на пропитанное чуткостью предупреждение Билли.       Лумис, может, и не настаивал на сексе, а вот она — очень даже.       Эмме хотелось почувствовать его кожей. Прижаться к его горячему телу собственным, без мешающей одежды и таких же условных ограничений, стремительно рушащихся под напором его пылких прикосновений, как шаткая конструкция из прогнивших досок.       Бэрримор просто хотела Лумиса.       Всего, без остатка, прямо сейчас.       Сожаления, смущения, сомнения — все эти ненужные чувства она без зазрения совести оставляет завтрашнему дню, а сейчас просто хочет насладиться удовольствием, окунуться в него, как в воду.       Футболка Лумиса летит на пол первой, следом — её кофта и её майка. Эмма гладит его тело жадно и медленно, вонзает свои короткие ногти в оголённую грудь, но лишь за тем, чтобы, надавив мягкими подушечками пальцев, провести ими до солнечного сплетения. А после — схватиться за его плечи и поддаться ближе, чтобы их животы прижались друг к другу и разделяющее их расстояние стёрлось в пыль.       Билли сжимает ладонью её бёдро, и силу его прикосновения Бэрримор ощущает даже сквозь плотную ткань джинс.       Но хочет ещё.       Ближе, жарче, откровеннее.       Лумис собирает ртом дрожь с нежных рёбер Эммы, ласкает горячими ладонями её голые бледные бока, и целует чёрточки светлых шрамов чуть выше пупка. Они хаотичные, короткие, такие же, как и на её предплечьях. Одной ладонью Бэрримор зарывается в его волосы на затылке, другую располагает на плече и давит, прося спуститься ниже.       Сначала Билли кажется, что Эмма подобным прикосновением просто выражает нетерпимость, намекает спуститься поцелуями к краю джинс, но, подняв на неё взгляд и разглядев в потемневших от желания голубых глазах смешанную со смущением неловкость, задерживает прикосновение.       Намеренно растягивает его, целует чувственнее, касается кончиком языка белых линий, чтобы выбить из хорошенькой головы Бэрримор мысль стесняться своего совершенного тела, а вместе с этим выбить из её влажного рта громкие несдержанные стоны, возбуждающие его лучше, чем самые развратные поцелуи с другими девчонками.       Лумис ласкает живот Эммы, жадно наблюдает за тем, как вздымается её мягкая, небольшая грудь, как сменяются эмоции на её красивом лице, когда простые касания губ чередуются с влажными, чувственными поцелуями.       Он упивается её близостью.       И хочет ещё.       Жадно, бессовестно, до дрожи в её красивых бёдрах.       И видит, что Эмма разделяет его желания, — она покорно выгибает спину, чтобы он смог протиснуть ладонь к застёжке её лифчика, и, повозившись с полминуты с маленькими крючками, вытащить их из петель.       А потом…       — Стой, — Эмма хватается пальцами за сгиб его локтя, чуть задирает голову и поворачивает её в сторону. — Слышишь?       Билли сглатывает вязкую слюну.       Ничего, кроме шума крови в ушах и её стонов, заевших в голове, он не слышит.       — Нет.       — Шум, — поясняет Бэрримор, но Лумису понятнее не становится. Он слушает её, но не упускает возможности переместить ладонь с её лопаток на ребра. Погладить их, провести рукой выше и подцепить указательным пальцем чашечку лифчика, чтобы отодвинуть его в сторону и коснуться мягкого полушария груди. — Шум на улице.       Пальцы движутся выше, находят нежную кожу ореолы.       — Уверена, что тебе не послышалось?       — Я серьёзно, Билли, — Эмма пытается хмуриться, пытается вразумить его серьёзным тоном своего голоса, но получается скверно. Лумис видит, как она дрожит под ним, и чувствует, как она стискивает его бёдра своими в сдерживаемом возбуждении. Но упорно продолжает стоять на своём. — Я слышу шум мотора.       Билли громко выдыхает, облизывает губы, а потом всё же переводит взгляд на закрытую дверь, прислушивается.       — Родители приехали, — констатирует факт и морщит нос в приступе секундного раздражения. Отстраняется от Эммы, мягко тянет её за ладонь на себя, помогая принять сидячее положение, и подаёт ей брошенные на полу вещи.       Бэрримор шевелит руками быстро, натягивает на себя майку с кофтой ещё быстрее и одним кивком головы отправляет Лумиса в сторону ванны.       Потому что его стояк совершенно не вписывается в легенду, которую она собирается наплести его родителям.       Мы просто смотрели фильм, Билли сидел от меня на джентельменском расстоянии, а потом…       Потом, возможно, на экране мелькнула женская сиська, и его переполненное гормонами тело на неё среагировало.       Зато вы можете быть уверенными, что у вас здоровый мальчик!       Эмма тихо и нервно смеётся от собственных сумбурных мыслей, а затем встаёт с дивана, чтобы прихватить полупустые стаканы и унести их на кухню. Замыть следы от греха подальше, чтобы мистер и миссис Лумис не могли даже подумать, что они с Билли принимали на грудь алкоголь и едва не согрешили на их миленьком удобном диване в гостиной.       Не то чтобы они совсем не рассматривали такой вариант развития событий, когда оставляли их одних дома, но придерживаться примерного образа Бэрримор хотелось больше, чем обнажить собственное похотливое нутро и вдобавок подставить Билли.       Она собирает влажными ладонями волосы в низкий хвост, приглаживает растрёпанные прядки у висков и снова поправляет на себе одежду. В очередной раз за несколько минут задумывается, почему родители Билли не появляются в доме, и тут же слышит приглушённые голоса на улице.       А потом дверь открывается, пуская в помещение вечернюю прохладу вместе с громкой ссорой.       — …не надо, не надо делать из меня виноватую!       — А кого ты хочешь сделать виноватым? Меня?! Да я только и делаю, что вкалываю на нашу семью, а в ответ ни одной сраной благодарности!       — А я, по-твоему, занимаюсь не тем же самым?! Или у нас здесь только ты нуждаешься в том, чтобы тебе в ноги кланялись?!       — Ты всегда всё переворачиваешь! Я не прошу ничего сверхъестественного от тебя, Нэнс! Ты хоть бы один херов раз сказала «спасибо», а не критиковала всё, что я делаю!       — Да потому что ты никогда ничего не делаешь нормально! Я две недели просила тебя вызвать мастера, чтобы он починил проводку в подвале. Две недели, Хэнк! Но у тебя всегда найдутся дела поважнее, чем мои просьбы!       — Да потому что у меня много работы, я зашиваюсь!       — Знаю я, как ты зашиваешься!       — Ты опять начинаешь? Я думал, мы закрыли эту тему!..       Эмма застывает у кухонного гарнитура гранитной статуей — неподвижной и молчаливой — и поджимает губы, ощущая, как неловкость ситуации подскакивает до критической отметки и ошпаривает нутро горстью неприятных эмоций. Стать свидетелем семейной ссоры совсем не входило в её планы, и сейчас Бэрримор чувствует себя так, будто посреди ночи зашла не в ту дверь и застала чету Лумисов за занятием любовью — в интимности происходящего эти сцены были на одном уровне.       Ей, по-хорошему, стоит подать голос и дать себя обнаружить, чтобы не выглядеть в глазах родителей Билли греющей уши мышью, охотной до сплетен, но взять себя в руки Бэрримор удаётся не сразу. Подобрать благоприятный момент для приветствия в потоке льющихся обвинений было задачей не из простых, но Эмма решает выступить раньше, чем её, сжавшуюся от смущения и слегка ошеломлённую услышанным, обнаружат в доме.       И прежде, чем она услышит что-то ещё, ей не предназначенное.       — Здравствуйте, миссис Лумис, мистер Лумис, — Эмма выплывает из кухни с застывшей на губах лёгкой улыбкой. Атмосфера мгновенно сгущается, повисшую в пространстве неловкость можно резать ножом и с такой же лёгкостью соскребать её с их лиц.       Хэнк здоровается с Бэрримор сухим кивком головы, а потом, громко выдохнув и взявшись за свои наручные часы, притворяется занятым и спешит удалиться. Он быстро и ловко избавляет себя от смущающих оправданий, оставляя жену разбираться с подружкой сына, ставшей случайной свидетельницей их семейных разборок. Миссис Лумис, проводив мужа взглядом, быстро натягивает маску любезности и расплывается в улыбке. Выходит у неё это настолько натурально и естественно, что Эмма бы купилась, не знай, что ещё минуту назад женщина пылала от гнева.       И наверняка продолжает пылать до сих пор, просто умело скрывает это под масками.       — Рада тебя видеть, Эмма. Извини, что тебе пришлось всё это выслушивать…       — Ничего страшного, — Бэрримор улыбается, ощущая, как рот всё ещё колет неловкость. Нэнси поджимает накрашенные губы и показательно бодрится, дёргая плечами.       — Вы с Билли ещё не закончили проект?       — Нет, ещё нет.       — А вы успеваете?       — Да, сдача только в конце апреля, нам некуда спешить. Поэтому мы решили немного отдохнуть и посмотреть фильм, — Эмма кивает головой в сторону телевизора, где продолжали мучительно-медленно развиваться события, и на журнальный стол с большой чашкой попкорна. — Проветрить голову, а то по пятому разу смотреть «шоу Марерро» очень утомительно. Билли ничего, а у меня голова раскалывается от такого обилия испанского.       Нэнси кивает, слушает, и, кажется, погружённая в незамысловатый рассказ о тяжестях проектной работы, даже немного расслабляется. Но всё равно наливает себе в бокал вино, вытащенное из холодильника, пока Эмма тянется за ней на кухню, пересекая гостиную мелкими шагами.       — Как фильм? Интересный?       Эмма улыбается.       Я без понятия.       Я не смотрела.       И вообще была занята тем, что вылизывала рот вашего сына.       Но вслух говорит лишь:       — Если честно, то не очень, — морщит нос, вертит головой, — слишком скучный и затянутый. По аннотации он казался гораздо интереснее…       Они говорят ещё немного, заглушают неловкость потоком пустых слов и притворяются, что неприятная ситуация напрочь стёрлась из их воспоминаний сразу, как только они пересекли порог кухни.       Будто её вовсе не существовало.       И только когда миссис Лумис допивает вино несколькими большими глотками и тянется за бутылкой, чтобы наполнить бокал вновь, Эмма обращает внимание на время.       Она должна быть дома через пятнадцать минут.       — Давай я отвезу тебя, — предлагает Нэнси, уловив внимание Бэрримор на циферблате настенных часов. Эм только открывает рот, чтобы отказаться — не из-за выпитых миссис Лумис бокалов вина, а из нежелания ощущать необходимость разряжать атмосферу по дороге, — но её опережают тяжёлые шаги и следующий за ними голос Билли.       — Я её подвезу.       Нэнси сдаётся без боя.       — Только не задерживайся.       И устало моргает.       Перед тем, как Билли мягко направляет Эмму в сторону дверей, уместив ладонь между лопаток, она успевает заметить пустой взгляд миссис Лумис, направленный в никуда.       А потом, когда они оказываются на улице, обращает своё внимание на Билли. Он выполняет действия механически: открывает перед ней двери, садится за руль, вталкивает ключ в замок зажигания и заводит двигатель.       Чётко, сухо, молча, без намёка на расслабленность на красивом лице, и тем более — без улыбки.       Они двигаются вдоль полупустых улочек, захваченных полутьмой приближающейся ночи, и блики включённых фонарей плавно скользят по их фигурам. Эмма наблюдает за тем, как оранжевое пятно света очерчивает профиль Лумиса, и, не сдерживая себя, протягивает ладонь, чтобы собрать на пальцы пару капель воды, стёкших с виска и зависших на линии челюсти.       Впитывает в свою кожу то, что не успело впитать махровые полотенце, когда Билли вытирал им умытое холодной водой лицо.       Лумис не отстраняется от прикосновения, поворачивает голову, чтобы встретиться с Бэрримор взглядом, и её пальцы плавно соскальзывают к его подбородку.       — Расскажешь мне, чем закончился фильм? — Эмма улыбается, не переставая мягко поглаживать Билли даже когда он возвращает своё внимание дороге.       Плечи Лумиса расслабляются, хмурая складочка, залёгшая между бровей, исчезает.       — Думаешь, я смогу досмотреть его без тебя?       — Без меня у тебя куда больше шансов это сделать.       Билли тихо смеётся, и от его улыбающегося вида что-то под рёбрами у Эммы начинает приятно щемить.              Какая-то совершенно диковинная нежность, ударяющая ей в голову до очередного желания поцеловать Лумиса.       Такого острого и сильного, дробящего виски своей навязчивостью на протяжении всей недолгой поездки. И продолжающего колоть рот за минуты до того, как ей придётся вынырнуть в весеннюю прохладу и скрыться за дверьми собственного дома.       — Билли, — Эмма обращается к нему тихо, размазывая языком по нёбу рвущиеся наружу слова. — Позвонишь мне, как приедешь домой?       Не знает, зачем это делает.       Не знает, почему позволяет робкой надежде на что-то поселиться в них обоих.       Она просто хочет услышать его голос перед тем, как уснуть, и убедиться в том, что грусть из-за ссоры с родителями не съест его сегодня заживо.       Билли смотрит на неё молча невыносимо долго, а потом кладёт на её щёку ладонь, склоняется к ней и целует.       Трепетно, нежно, неторопливо, словно растягивая момент их близости, чтобы насладиться восхитительными чувствами, накрывающими волной наслаждения каждый раз, когда их горячее дыхание смешивается.       — Позвоню, — Лумис касается её губ ещё одним коротким поцелуем, а потом отстраняется. — Беги домой, Эмма. Время истекает.       Из машины Бэрримор выходит, не замечая, как улыбается.       Как дурочка.       Перед глазами которой всё ещё стоит мягкая улыбка Лумиса.