Часть 1

      Девочка с самого детства вместо тяжести невзгод ощущала только лёгкость нежности и искристость любви. Она была окружена этим, буквально дышала чувствами вместо воздуха. На нее никогда не кричали, а только разговаривали, не ругали, а объясняли, не били, а носили на руках. Папа всегда-всегда читал ей сказку на ночь, готовил любимые блинчики и катал на плечах. Мама же всегда-всегда улыбалась ей, плела самые красивые косы и целовала в макушку. А ещё у них были дни "мамы и дочки" и "папы и дочки". Самые лучшие дни в жизни! Она с мамой или папой полностью проводила весь день вместе вне дома без отвлечений на их работу. В конце дня они всегда заходили в цветочный по дороге и покупали чудесный букет на кухню вместо старого, а папа ещё и отдельный для мамы букет покупал. И мороженое! Любое! И ели его перед ужином, а не после.       Сомнения появились потом.       Вера часто замечала на краю зрения, буквально в самом уголке глаз, силуэт мальчика в красной ветровке. На секунду только тот мелькал алой молнией, а после исчезал на несколько недель. Она чувствовала его появление за мгновение до, но никогда не смотрела на него. Будто бы тот мог не появляться в таком случае. И был он везде: дома, в парке, в день мамы и дочки, на секции, в школе. Как-то поздно вечером, когда они досматривали фильм с мамой она набралась смелости рассказать про этого мальчика. Пришелся к слову рассказ. Вера думала мама пошутит про воображаемых друзей или бурную фантазию, но та будто бы окаменела. Из мягкости удобства та превратилась в жесткую подушку. И взгляд... грустный такой и взволнованный одновременно, испуганный. Та только спросила не русые и короткие ли волосы у мальчика и нет ли синей клетчатой рубашки под расстегнутой курткой. И это было точное описание! Мама попросила не рассказывать про мальчика папе и вообще никому-никому, оставив это между ними в секрете. Она не придала этому значения, потому что с папой у нее тоже были секреты от мамы. Что иногда они едят мороженое до обеда или папа делает за нее уроки, а не помогает когда она сильно устала после учебы. К тому же она уже была большой девочкой, поэтому смогла бы сохранить это в тайне. Удивило ее только то, что после ее обещания мама совсем шепотом сказала какое-то слово, которое начинается на "м", где-то в середине прозвучало "г" и уже к концу прозвучало "н". Даже если они и обсудили этот секрет, то мама не расслабилась снова, а все также была напряжённой, очень задумчивой. И даже папа не помог. Что было странной нормой.       Папа всегда был с мамой таким же любящим и нежным, как с ней. Часто готовил ее любимую еду, дарил цветы с подарками и проводил с ней время. А ещё целовал часто при ней и совершенно этого не смущался, только смеялся в ответ на ее недовольство. Вера слышала истории одноклассников про родителей, поэтому понимала, что у нее все хорошо. Она не вздрагивала на резкие движения, никогда не дышала сигаретным дымом с перегаром вместо воздуха, не плачет от поднятого голоса и мама с папой вместе вместо безотцовщины или отчимов в семье, а у большинства было так. В противовес же родители любили ее и делали все для нее, старались всегда помочь и поддерживали. Но мама... Мама не очень реагировала на нежности папы. Она видела ее затравленный взгляд во время объятий, как та отворачивала голову будто бы случайно, чтобы поцелуй пришелся в щеку или в нос и как та замирает, когда папа приходит домой злой после работы. Словно той неприятно. Словно мама папу не любит. И это было странно.       Ещё спустя три года Вера заметила как мама стала будто бы растворяться в ее жизни вместо своей. Стоит ей переступить порог дома как начинается допрос. Как прошел как, как дела в школе, что делали на тренеровке, как учеба, как Маша с Сашей, как самочувствие, как, как, как. Это не было похоже на контроль, а на какое-то маниакальное желание забить голову чем-то другим, заглушить поток мыслей. Папа пресекает эти допросы, а после извиняется за маму и говорит, что у той тяжёлый период. Та ходит к психологу, но это будто бы не помогает вообще. Мама возвращается разбитой и опусташенной, совсем без сил после сеансов, чтобы на следующий день быть снова прежней знакомой и любимой мамой со звонким смехом. Это будто находит волной. Все хорошо после сеансов с психологом, а потом постепенно ухудшается до тех пор пока быть рядом с ней невозможно, и снова сеанс. Странный круговорот взлетов и падений, который не прекращается. И мальчик этот неизвестный стал мелькать чаще, а в последнее остаётся и смотрит в упор лишь разочарованно качает головой перед исчезновением. Но молчит. Ни слова не сказал за столько времени. Наблюдает. Присматривает. Она тоже молчала. Не говорила маме, что видит его чаще, папе не говорила, что вообще видит кого-то. Интуитивно чувствовала, что это правильно. Ей всего тринадцать, но интуиция у нее невероятная.       Она ее спасала.       Вера тогда привычно возвращалась домой вечером через небольшой скверик после тренировки. Ещё давно ей приглянулась смешанная борьба, что не раз выручало во время попыток задирать ее. Но тогда интуиция внезапно замигала сотней спецсигналок и взревела оглушающим воем сирен. Что лучше не идти привычным маршрутом, что опасно, что нужно обойти. От того насколько резко и интенсивно это было Вера даже замерла перед входом в сквер. Потому что привычный за столько лет маршрут явно не мог представлять собой опасность, а значит это был кто-то сторонний на пути. Видно никого не было. Взгляд только цеплялся за следы ботинок на песке будто бы гипнотизируя, не позволяя отвести глаза. Освещенное приятным теплым светом фонарей нутро сквера казалось ей двойным мазком, где добавили дополнительный красный цвет. И она решила прислушаться. Пошла длинным путем в обход сквера вдоль домов и магазинов, потратив в два раза больше времени на дорогу. Мама как раз попросила зайти в магазин, поэтому можно обоснованно сменить маршрут. Безымянный мальчик впервые кивнул за столько лет.       В тот вечер в сквере струной был задушен человек. Мама со взглядом побитой собаки и ужасом смотрела на отца. Папа светился радостью после возвращения домой с работы, но пытался это скрыть. Вера терялась в догадках и домыслах.       Ее храбрая мама продолжала служить в полиции вместе с папой и совершенно никого не боялась. Она помнит как та скрутила пьяного мужчину, который решил до них докопаться с вопросами. В одно мгновение болевым ударом поставила на колени противника в два раза крупнее и сильнее себя. Она помнит как когда преступник решил взять ее в качестве заложника та ни секунды не раздумывая выстрелила в тому в руку и ногу, чтобы ее отпустили. Мама никогда не боялась за себя, только за нее. Но в тот злополучный вечер мама боялась за себя. Она видела это. Чувствовала как та пытается это скрыть, но получается плохо. Папа не замечал этого, а только напевая себе под нос готовил ужин.       Когда же ей исполняется четырнадцать мальчик появляется в ее комнате. Вера просыпается от звуков удара по груше, которую тот бьёт, что удивляет ее. Она пытается поговорить с ним, но в ответ получает только тишину и отрицательное покачивание головой с поднятым одним пальцем и восемью. Словно тот показывает, что до ее совершеннолетия говорить не может. Это странно и пугает, но это есть. Позже в комнату стучится мама, и тот пропадает. Появляется же только когда той рядом нет.       Странностей тоже прибавляется. Вера видит страх мамы перед папой, видит, что во многом та молчит когда они собираются втроём, видит как искренность та проявляет только по отношению к ней. Видит, видит, видит, многое видит. И не знает что делать. Она пытается аккуратно расспрашивать про прошлое родителей и узнать о причинах столь резкого переезда из Москвы в Санкт-Петербург, но получает только размытые ответы про инцидент на службе и нежелание о том помнить. И Родион, тот безымянный мальчик, которому она наконец дала имя, только сникает ещё больше во время ее монолога с самой собой на эту тему. И цвета тоже странные появляются... Она видит на папе росчерки алого, которым зловеще светился сквер с убийцей, видит алый на руках мамы, видит алый на Роде. Закономерности, которые рассказывают ей о прошлом человека. В сознании тихий голос шепчет лишь два слова: "Что видишь?", а она сама делает выводы. Выводы, что мама с папой кого-то убили, что закономерно на их службе, но она подмечает, что у папы эти "кто-то" сопротивлялись, а у мамы добровольно приняли свою судьбу. Родя только кивает в ответ быстро-быстро согласием на ее слова и показывает сложную игру из жестов и мимики, которую она расшифровывает как просьбу размышлять дальше, копать глубже в этом направлении с жертвами.       Это теряется в водовороте подготовки к ЕГЭ и ухудшении отношений в семье. Папа все чаще пропадает на работе, мама стремится избегать того дома, а семейные ужины превратились в молчаливые пытки. Но хуже всего это его взгляд. Холодный, какой-то безумный и будто бы загнанный. Словно отец тоже это замечает, очень сильно злится, но пытается скрыть свою реакцию. Но почему злится? Почему не пытается исправить положение, а только смотрит за столом будто бы в саму душу заглядывает и молчит. Словно подозревает что-то, но не может обличить мысли в слова. Вера начинает отца избегать. Она запирается в комнате со словами, что ей нужно готовиться к экзаменам, забивает расписание допами в школе, секцией заполняет пробелы и редкими прогулками с подругами убирает даже намеки на свободное время. Родион только хихикает на расстроенное лицо отца или закатывает глаза на ее уступки. Во время совместных вечеров мальчик предпочитает не появляться. Избегает папу, как она.       Хуже становится летом.       Они вместе с мамой гуляют на даче, которая досталась им от дедушки. У отца длительная командировка куда-то далеко, она, честно говоря, не слушала его слова за ужином, поэтому они только вдвоем идут по красивому лесу. Здесь даже отпускает вечный мандраж подготовки к ЕГЭ, страх плохо сдать экзамены и мысли о том каким этот год будет тяжёлым. Здесь просто... хорошо. Тихо так, уютно с этим клекотом птиц в кронах деревьев и стрекотанием насекомых без привычного шума машин и большого города. На свой страх и риск даже едят чернику с болота. Пока все вокруг не окрашивается в красный. Они просто шли по примятой траве в качестве ориентира тропинки, а после снова закричала интуиция. Вере изначально показалось, что как-то странно трава примята, будто кого-то тащили - чуть ли не на яву видела сопротивляющуюся фигуру, - а после зелёный покрылся росчерками алого цвета. Мама тоже замерла, а после шагнула вперёд, закрывая ее собой, и потянулась к карману. Там не пистолет и даже не нож, а простой карандаш. С недавних пор та всегда ходит с ним в кармане или сумке, но никогда в длинных волосах. А после Родя сказал что-то беззвучно, но мама услышала слова. Хватка на запястье была болезненная, явно останутся синяки, но в момент побега это было неважно. Вера слышала как кто-то бежит позади них, слышала хруст ломающихся веток под их ногами и свист ветра в ушах. И этот кто-то догонял их. Стремительно так, решительно.       Мама всадила карандаш в чужой глаз без секунды промедления. Это было слитое движение из разворота, замаха и удара. Мужчина окровавленными руками держал толстую цепь, а после и все лицо ей было залито. Но мама будто не собиралась останавливаться. Вера увидела третий уже ненужный замах, и влезла между ней и их несостоявшимся убийцей. Взгляд у мамы вызвал мурашки тогда. От страха. Потому что это происходило явно не впервые. И покушение, и убийство, и карандаш. Вот почему та стала постоянно ходить с ними в сумке и почему весь дом был завален ими. Поверх чужих хрипов прозвучала лишь две фразы, а после был звонок в полицию и скорую: – Найди оружие, в котором будешь уверена. Пистолет подводит. ***       Вера смотрела на Радиона и на часы рядом чужой головой. До совершеннолетия осталось лишь пару минут, которые разделяют ее от возможности услышать чужой голос: – Скоро я наконец-то услышу тебя. Давай я пока начну говорить, а после ты мне дашь ответ на мои выводы? – тот быстро кивает на это. – Супер. Что я вижу?.. – этот вопрос во многом помогает ей сконцентрироваться на деле. – Мама боится отца когда у того хорошее настроение и предпочитает его избегать в целом. Он же злится на это, но пытается скрыть от меня. Был какой-то инцидент, который заставил нас переехать сюда. Мама скрывает свое прошлое, своего наставника, не рассказывает про бабушку и как умер дедушка, – сухие факты, которые будто бы ничего не дают. – Мама убила убийцу своего папы, который был ее наставником? – Не те выводы, но в верном направлении, – с усмешкой раздается в ответ. – Я тебя слышу! Слышу! – Вера смеётся вслух пропустив стук в дверь. – Родион?.. – голос мамы звучит тихо и совсем растерянно, противоестественно будто бы. – Ты слышишь его? – какое-то безумие со страхом виднеются в родных глазах пугая. – Д-да, – она заикается от силы чужих эмоций. – Это плохо? – Нет, моя дорогая, нет, – но на место страха приходит ужас. Животный какой-то, заставляя оцепенеть на месте. – Да не пугай ты ее, Есень, – Вера слышит будто бы два голоса и ни одного одновременно. Звонкий мальчишеский и низкий мужской переплетаются в единое звучание перекрывая друг друга. – Нет... Нет... Нет... Не может быть, нет, – женщина крепко сжимает пальцами волосы и повторяет это по кругу с нарастающим отчаянием. Вера пытается достучаться до мамы, но ей не удается перекричать ту. Последнее, что она слышит перед тем как мать потеряет сознание выбивает почву из под ног. – Не его дочь. Его дочь, – мир окрашивается в красный, когда на пороге появляется отец. – Солнышко? Есеня! – тот спешно бросается к маме, но она видит вспышку перед глазами: тонкая нить струны вжимается в тонкую кожу на родных ладонях и чужой шее, которая покрывается пятнами трупных синяков. Вера никогда не была так благодарна наступившей тьме.       Она получила ответы на все свои сомнения и вопросы.       Семьи никогда не было. Любви никогда не было. Родства никогда не было. Она не его дочь и не дочь в принципе. Лишь возможность манипулировать мамой в руках неродного отца. Дар показывает ей видения прошлого короткими вспышками правды.       Она не хотела правды.