1994 AD, 8424 г. от сотворения мира

Grip your hands on, tired, what's your worth? Watch yourself beg, hanging on to Earth, Love, war, pain, life, everything's the same to me.       © Natasha Blume       — A tiré son couteau, en quartiers il l'a mise, — громко распевает Рози, подражая луизианскому выговору Аластора. Аластор морщится, зажав пальцами веки, — посреди прогулки в угодьях Коллис Доминиум у него разыгралась мигрень, и теперь он лежит в траве среди асфоделей, устроившись у Рози головой на бёдрах и скрестив ноги в щиколотках. Удобно лежать без рогов, пока не отросли нежные, пронизанные кровотоком панты.       — Рози, дорогая!       — Да, мой предположительно дорогой друг? — интересуется Рози, почёсывая за жёсткими оленьими ушами. Семь лет — недолгий срок, но всё же кварталу каннибалов не хватало Аластора с его выразительным южным акцентом и любовью к радио.       — Прекрати, у меня нет настроения для песен.       — Пожа-а-алуйста. Может, подпоёшь? Это же всегда тебя развлекало, сладкий, — уговаривает Рози, обводя пальцем его рот и задерживаясь на усах в стиле Кларка Гейбла. — Или я по-французски плохо пою?       — У меня болит голова, — огрызается Аластор и поднимает руку, чтобы оттолкнуть её запястье в тонкой кружевной перчатке, но медлит, роняет её обратно и не глядя расстёгивает неизменно-красный пиджак. — Можешь хоть по-французски петь, хоть на идише.       — On a fait un diner aux barons et aux princes…       — Нет, нет, нет, ты не так поняла. Умоляю, помолчи, — шепчет Аластор, зажимая ладонью ростки свежих рогов, — бога ради. Рози обрывает песню на полуслове, зажав во рту мундштук, — если скуривать местные грибы в сушёном виде, то запах унимает боль. Может, кабы Франклин почаще курила, то не сошла бы столь быстро с ума от лихорадки, когда её воспалённая грудь горела от молока? Ходят слухи, будто владыка Валентино так кричит во время приступов предсмертной агонии, что надрывает и без того сорванные связки: он сгорел заживо в собственном борделе, остался незрячим и прячет гниль в розах и золоте. Аластор берёт Рози за пальцы, — обычно таким жестом он приглашает на танцы, — и, перебрав их по очереди, подворачивает манжет перчатки и прикусывает за запястье.       — Вы-ы-ше, — поддразнивает Рози, ощутив дрожь от локтя по плечо: теперь ей хочется вцепиться в пиджак, дёрнуть так, чтоб лопнула завязка галстука, повалить в траву и вгрызться в плоть, чтобы Аластор кусал её ещё сильнее и царапал, как иные проделывают при соитии, — а ещё можно было бы расстегнуть жилет с рубашкой и вонзить когти под диафрагму, вспарывая живое нутро. Придётся, конечно, отстирывать кровь с одежды и подшивать галстук, — но всё-таки…       — Выше? Тогда снимай своё прелестное платье.       — Пф-ф, ещё чего. Оно новое, не хочу марать.       «А при жизни ты грыз женщин?» — выпытывает однажды Рози за чаепитием из любопытства. Аластор, — манерный, элегантный, вежливый со всеми, — с достоинством носит под красным пиджаком шкуру джентльмена, берёт Рози под локоть, обращается на «вы» и ведёт себя с ней как с леди; он разрывает печень зубами и отдирает жилы от мяса, терпеть не может поцелуи, как и Рози, кусает так, что у той остаются следы от клыков, и мокро зализывает их без какой-либо игривости.       «Да как-то не довелось. Я в целом не герой-любовник, знаешь ли, — пожимает плечами Аластор. — Однажды только, помню, целовался прямо в «Форде», и Лотти ещё сказала потом, что любовник из меня так себе».       «Вот прямо так и сказала? Дура!»       «Нет-нет, тут другое. Я, в общем-то, всегда был… ну, не особенно заинтересован. Видимо, она поняла».       «Я же говорю, дура, — настаивает Рози, оправляя подол, — это не главное в джентльмене, Аластор».       «Согласен. Ещё и ребёнка можно сделать, — пренебрежительно фыркает тот, — одна морока».       «А кто она, эта Лотти? Надеюсь, ты хорошо с ней обходился, — выпытывает Рози ещё жаднее. — Она была хорошенькая, да?»       «Лотти? О-очень хорошенькая, нам все завидовали, когда мы с ней в кино ходили. Блондинка, волосы щипцами завивала. Дочка бутлегера. Весёлая. И пела чудесно. И аппетит у неё всегда был отличный». Аластор ослабляет воротник, привстаёт на локтях и делает вид, словно намеревается цапнуть, — но тут же смеётся, оскалив зубы до дёсен, и Рози тоже прыскает смехом:       — Нет уж! Ты не мылся с дороги.       — О-о, прости!       — Если рассчитываете на гостеприимство, владыка Аластор, то вам следует отмыться, когда мы вернёмся домой.       — Обижаете, леди, — цокает тот языком, достав сигарету. — С каких это пор «рассчитываю»? Сегодня я остаюсь в квартале каннибалов, само собой разумеется. Рози, не торопясь с ответом, помогает Аластору прикурить, придерживая мундштук во рту: семь лет назад он говорил то же самое, лёжа головой на её коленях и играя с кружевом рубашки, когда Рози расчёсывала гребнем волосы и красила губы, а затем покинул дом, когда она ещё спала. Не грешник — сущая казнь египетская. Тень серпом лежит на холме под ними, объяв россыпь асфоделей.       — Это мы с тобой давненько не виделись, или ты раньше столько не курил?       — Хочу пахнуть ещё сильнее.       — Ну зачем тебе это всё, кровь моей крови?       — Знаешь, я… мне захотелось посмотреть на Луизиану. Ещё хотя бы раз.       — Зачем? — строго повторяет Рози с нажимом.       — Показалось, что по Новому Орлеану соскучился, — говорит Аластор без привычной очаровательной недоулыбки, при которой его глаза не смеются, — только там всё другое. Улицы, фонари, бары. И люди другие.       — Полагаю, это определённо одна из лучших твоих идей, да-а, — наставительно замечает Рози. Аластор кривит рот, выдыхает и, хрустнув затёкшей шеей, устраивается на бёдрах поудобнее: он курит с тысяча девятьсот восемнадцатого года, — в том году мать, заразившись испанским гриппом, умерла у него на руках. Рози не расспрашивала, — её ли дело? — но Аластор иногда рассказывает о матери, которая — вот ведь стыд! — носила платье чуть ниже колен и танцевала в барах за деньги, о пьяных мужчинах и суфражистках, об американском Юге, Миссисипи, Луизиане и Новом Орлеане, о спикизи и сухом законе, о том, как он впервые занимался любовью в своём же автомобиле, не ощущая ничего, кроме любопытства, и о том, как впервые пристрелил человека, — его жертвой стал сицилиец Франко Висконти, смуглый дочерна продавец фруктов, который изнасиловал девушку: Аластор притворился, что не знает об этом, принёс Франко виски и позвал поохотиться в окрестностях, а затем столкнул того в болото, отошёл на пять ярдов и выстрелил в голову из винтовки, словно в загнанное животное.       — Ва-ау. И это вся твоя реакция?       — Нет, не вся, — отрезает Рози, ткнув в узел галстука, — ты недальновиден. Нечего грешнику в мире смертных делать, даже если он осквернённый.       — Ах, по-твоему, это повод так обращаться с грешником, который вернулся? Ты меня не про-го-ни-ишь, — самодовольно и оттого вдвойне противно тянет Аластор, смяв сигарету об каблук.       — Будешь лгать — получишь по рогам.       — Лгать? Боже, как смешно! Я никогда… сама ведь знаешь, я просто не говорю всей правды.       — Я люблю тебя, Аластор, — говорит Рози, дружелюбно улыбнувшись ему, и без замаха бьёт по щеке. Аластор вскрикивает по-оленьи гортанно, садится, зажав нос со ртом и обронив монокль, и из-под пальцев капает почерневшая из-за скверны кровь, — видимо, пощёчина ещё и рассекла щеку об клыки:       — Merde, за что?!       — Живи у меня сколько хочешь, но сегодня ужинаешь и спишь один, — рявкает Рози, дёрнув его за лацкан пиджака. — Только попробуй снова сбежать в мир живых без спроса, ты, оленье отродье!       — Тц-с, больно. Ты не изменилась, — оценивающе отмечает Аластор, дёрнув ухом и с хрустом вправляя хрящ. Рози, сожрав заживо желание шлёпнуть его ещё раз, а затем — по-матерински обнять и прижать головой к груди среди трав и асфоделей, поджимает колени, поддёрнув юбки выше лодыжек, ерошит когтями волосы под шляпой и злится, когда глаза начинают протекать.       — Соскучилась?       — Не дождёшься, у меня и без тебя друзей-подружек полно. И папенька жив ещё, — отрезает Рози, наспех приводя в порядок макияж: не пристало губернаторше квартала ходить с размазанной помадой, словно она только что кого-то съела и не соизволила умыться. Аластор, выплюнув кровь и привычно-изящным жестом вернув монокль на место, осторожно вытирает ей лицо ладонью в перчатке.       — Да ты же вся мокрая, Рози.       — Аластор, будь другом, помолчи.