Часть 1

"Дорогой дневник. Я помню тот день, словно он был вчера... Тогда шла война и каждый отвоевывал каждый сантиметр измученной земли. Наша страна в итоге проиграла, но обидно мне не из-за этого, а из-за того, что я потерял того, кто неделю не давал мне умереть от горя и одиночества..." ***12 августа 1943 год. Я сидел в своем кабинете и читал местные новости. Потихоньку мы отступали от земель Советского союза, но мне на это было глубоко плевать. Я не хотел здесь работать, я хотел домой в родной Гамбург, а сейчас мне приходится восседать в душном кабинете гестапо и подписывать документы о том, кому жить, кому нет. Мне доверили несложную, но и не самую приятную работу: подписывать документы о направлении евреев, цыган и других нечистых арийцев в концентрационные лагеря. Я человек миролюбивый и очень долго ссорился с генералом и полковником гамбургской полиции. Вы думаете, что я стал служить этому Адольфу по собственной воле? Нет. Мне пригрозили расстрелом если я не пойду работать в гестапо. До сих пор помню крик генерала: "Мы тебя рядом с цыганами и евреями закопаем! Либо ты идешь и служишь во славу арийской нации, либо твое тело в ближайшее время провисит на площади!". На меня его слова подействовали, поверьте, не хочется в тридцать лет висеть на виселице, не начав нормально жить. За окном я слышу взрывы и душераздирающие крики. Но меня они уже не пугают, я привык. Страшно представить мое поведение после войны, боюсь, что смогу сойти с ума. Скорее бы домой в родной Гамбург... Скорее бы кончился этот кошмар...       - Офицер Болен, я привел к Вам "гостя"! - кричит мне рядовой. Он приветствует меня поднятием правой руки и с грозным рычанием "Заходи, паскуда!" заводит в мой кабинет юношу. Юноша падает на пол от бессилия и поднимает на меня и рядового взгляд как у загнанного в угол бешенного волчонка. В его карих глубоких глазах не было огонька, который, возможно, был раньше. Темные, почти черные, волосы лежали неаккуратными посеченными прядями на плечах и на мокром от пота и слез лице. Он часто и шумно дышит, казалось, что он сейчас задохнется.       - Благодарю за работу, Марк. Подними его на ноги и посади на стул, не думаю, что он сейчас в силах стоять. - я сажусь за стол и достаю несколько бланков для заполнения данных юноши пока рядовой грубо сажает его на стул, матерясь. Я посмотрел на него. Он беззащитный... Он плачет и стонет, этим пытаясь вызвать малейшую жалость. Мне было его жалко... Мне ВСЕХ было жалко... Моя рука заполняла анкеты и юношей, и девушек, и стариков, и детей, и даже беременных женщин. В некоторые моменты я хотел сжечь эти бумаги, сорвать с себя погоны и кинуть их к горящей кипе документов, тогда мне было плевать на то, что за это меня могли замучить до смерти и потом поиздеваться над моим телом.       - Имя и фамилия? - как всегда этот вопрос был первым, что вылетал из моих уст. Ни "привет", ни "здравствуйте", а мне и нельзя было здороваться с...представителями меньшинств, как выражались о таких коллеги. Но ответа от юноши не последовало. Я повторил вопрос чуть громче и снова в ответ получил тишину.       - Говори свои имя и фамилию, гнида жидовская! - кричал рядовой на без того запуганного парня. Я увидел, как в руках немца засверкал пистолет, который был направлен на голову бедного мальчишки. Марк думал, что так он заговорит.       - Марк, убери от него пистолет, так он не сознается. А еще лучше будет, если ты покинешь мой кабинет, если что, я тебя позову... - Я тру пальцами переносицу и вздыхаю. Как только рядовой покидает кабинет, а снова задаю этот же вопрос юноше. Снова молчит и хмурится.       - Парень, ты по-немецки понимаешь? - спрашиваю его, по слогам разделяя этот вопрос. Сделал вывод: раз он молчит, значит не понимает, что у него спрашивают. Но тут он подскакивает и кричит:       - Я ничего тебе не скажу, урод! Я помолчал и постучал ручкой по столу, пытаясь утихомирить юношу, но тот завелся сильнее. По его глазам было видно, что будь у него в руках, хотя бы, палка, он бы меня насмерть прибил. Он встает и, опершись руками о стол, смотрит на меня как на коварного злодея, хотя...это и было так..       - Тебе, фриц поганый, еще жить и жить, а у меня счет на часы пошел! - юноша ударил кулаками по столу, я увидел его слезы, - Чем я перед вами виноват?! Чем моя семья была перед вами виновата?! Вы только и умеете, что терзать тех, кто вам не приглянулся внешне, а на себя вы и не смотрите!       - Сел! - прикрикнул на него я. Я не хотел на него кричать, но он меня уже вывел. Юноша достался с характером. Парень пугается моего крика и садится на стул. Вот его смелость на этом и закончилась...       - Назови свои имя и фамилию, только попробуй опять рот раскрыть чтоб забунтовать.. - я нервно беру в руки ручку и подношу ее к бумаге.       - Томас... - шепчет юноша и прикрывает глаза, - ...Андерс..       - Это настоящее имя или, как другие евреи, прикрываешься? - поднимаю на него взгляд и вздыхаю. На моем опыте евреи много раз называли не свои имена, чтобы испортить документы и легко слететь с учета. Но в этот раз я решил не верить пустым словам, не дай Бог мальчишка соврет.       - Новое... - он смотрит на меня исподлобья и вжимается в стул, - Я сменил имя после смерти родителей.. Брата и сестру сожгли, а родители подорвались в поезде.. Я смотрел на него и внимательно слушал. У меня сердце еще никогда так не сжималось, я сам не мог сдержать слез... Я знал, что долго он не проживет, максимум месяц, а потом его либо отравят, либо заберут его кровь, а возможно он сам умрет от истощения. Мне хотелось его обнять и никуда не отпускать, особенно в руки немецких солдат, забрать домой, покормить и уложить спать, ведь он вероятно очень голоден и уставший.       - Полных лет тебе сколько? Дату рождения знаешь свою? - мне нужно было продолжить допрос.       - Я родился первого марта в тысяча девятьсот двадцать втором году... Мне сейчас двадцать один... Он еще слишком молод. Молод, чтобы покидать этот мир, но что поделать? Сейчас неблагоприятное для жизни время, особенно для его. Я все записал, оставалось только одно: Определить его дальнейшее пребывание. Было два варианта и очень печальные. Парня ждал либо Биркенау(Освенцим) либо Дахау, где он станет подопытным "кроликом". Других вариантов не было, еврею нельзя после заведения документов в гестапо появляться на улице, это чревато ужасными последствиями... "...Я смотрел в его потемневшие от изнеможения глаза,Он не хотел умирать, Он слишком юн...Я не мог его отправить на погибель, но и защищать долго тоже было невозможно..." Я долго не сводил с него взгляд. Он сидел, грустно опустив голову, и всхлипывал, чувствуя скорую погибель. Я налил в стакан грамм сто водки и предложил ему, чтобы он немного успокоился.       - Что это, яд?! - отшатнулся он, поглядев на стакан, в котором сверкала прозрачная жидкость с легким запахом спирта.       - Был бы это яд, ты бы сейчас со мной не беседовал. Пей, эта штука хорошо успокаивает.. - я спокойным тоном объяснил Томасу, что бояться моих действий сейчас не стоит, я не собираюсь причинять ему боль своими руками. Парень слушается, быстро опустошает стакан и жмурится от горечи. Через минуту он немного расслабился и вздохнул.       - Будешь работать со мной, но только с одним условием: Ты никакой не Томас Андерс, а...допустим, Бернхард Вайдунг... Чтобы не ломать язык, говори просто, что ты Бернд. Все понял? В ответ Томас мне покивал и улыбнулся, наивно думая, что он до конца войны останется нетронутым. *** "...Он был старательным, он делал все, чтобы прожить еще день. Его глаза часто устремлялись в небо и смотрели на кусочки небесной голубой чистоты сквозь пыль и дым жестоких дней. Он был, словно, ангел на этой грешной жестокой земле..." Он был покрыт с головы до ног, как в парандже. Никто из солдат не видел его лица, для них он был мертв. Убит мной. Застрелен и утоплен с камнем на шее. Он не выходил из маленькой каморки, когда в мой кабинет заходили посторонние. 14 августа 1943 год. Мне нужно было ехать в Дахау, чтобы проверить, как там работают узники, принять их работу. Мне пришлось взять Томаса с собой, сказав всем, что он сильно ранен и лицо его закрыто, чтобы не попала в раны инфекция, которая вокруг да около витает в горячем воздухе. Всю дорогу юноша смотрел в окно, но что он там увидит? Полянку? Лесочек? В принципе да, но полянка и лесочек были усеяны телами и их кусками, а что-то уже и разложиться успело. Если бы это увидел сегодняшний юноша, ему бы стало плохо, а в те времена это было привычно... Его тонкая ладошка легла на стекло, а в глазах читалась пустота. Словно, он чувствовал, что обратно он не вернется. Мы вышли недалеко от лагеря. Я вел Томаса рядом с собой и сказал ему опустить глаза в землю.       - Heil Hitler, Офицер Болен! - меня поприветствовал комендант лагеря - Оберштурмбанфюрер Мартин Вайс. Он сразу же обратил внимание на моего нового знакомого и попросил его представиться.       - Меня Бернд зовут.. - я боялся, что Томас заволнуется и скажет правду, но его уверенность в этот момент меня приятно удивила. Мне оставалось только кивнуть и пройти дальше. Здесь невыносимо пахло сгоревшими трупами и чем-то кислым. Я немного поморщился и прикрыл нос рукой. От таких запахов начало подташнивать. Конечно, тут, практически, лаборатория, а рядом крематорий, а еще рядом газовая камера. Мои мучения добавляли еще стоны и плач заключенных за колючей проволокой. Как оказалось, я впервые был в таких местах и первое впечатление было неприятное.       - Я у вас тут на четыре дня, не мешало бы мне выделить место для ночлега. - я пытался выглядеть невозмутимым и не показывать моей реальной эмоции отвращения.       - Конечно, офицер Болен, за это не переживайте, Ваше место уже готово, мы как раз к нему и направляемся. - комендант лагеря шел рядом с нами и все рассказывал о том, что происходит в стенах этого страшного места, из-за чего меня начало сильнее мутить. Наконец мы добрались до небольшой хижины. Она была чуть поодаль от лагеря и выглядела достаточно уютно. Мы с Томасом заходим в нее и наконец юноша мог снять с себя кучу тряпок.       - Ты будешь вести себя тихо, ни в коем случае не высовывайся на улицу до конца нашего тут с тобой пребывания. - Я пытался вбить это в голову Томаса, но он, мне кажется, не воспринимал эти слова всерьез, только кивал, хоть в пустых глазах его не было даже нотки понимания.       - Не забывай, где мы находимся..       - Понимаю, офицер.. - Томас поднимает на меня свои карие большие глаза, в которых уже увеличились зрачки. Казалось, что он сейчас упадет в обморок, поэтому я напряг руки на случай, если его придется ловить.       - Ты голодный? Сейчас я поищу тебе перекус.. - я сажаю Томаса на кровать и начинаю рыскать полочки и шкафчики. Я наскреб сладких сухарей и пару баночек консервов. Самому хотелось есть до безумия, два дня даже чаю не мог попить. Но...ему нужнее, у него ребра торчат и лицо бледное. Я достаю из кармана своего кителя швейцарский нож и открываю банку. Он смотрит на эту банку и сглатывает слюну. Он голодный. Он очень хочет есть. Я сажусь перед ним и начинаю его аккуратно кормить с ложки как ребенка. В нем я, словно, видел своего сына. Томас такой хрупкий и совсем одинокий, у него никого не осталось, только я, да и то ненадолго... Скормив ему банку тушенки, я уложил его спать на кровать. Он вздрагивал от моих прикосновений, боится до сих пор меня, будто я могу его убить в любой момент. Услышав его сопение, я прошел к столу, чтобы посидеть, посмотреть в окно и подумать о разном. А может уволиться и уехать домой, там пока что безопаснее? "...Я помню тот страшный день... До сих пор он вызывает у меня слезы и заставляет винить себя за все, что с парнем тогда произошло. Хоть его крови не было на моих руках, но его смерть я принимаю на себя..." 15 августа 1943 год. Проснулся я утром от невыносимой вони с улицы. Запах гари и тухлятины стал сильнее, чем вчера, так еще и жарко на улице. На мое удивление я проснулся за столом, за которым сидел вчера вечером. Похоже я вырубился в своих раздумьях.       - Чем это пахнет, офицер? - немного испуганно спросил Томас, высунув голову из под одеяла. Я знал, что так может пахнуть, но не решался об этом говорить. Вот представьте реакцию Томаса, который услышит от меня, что так пахнут горящие тела замученных напичканных химикатами евреев, поэтому соврал, что это сжигают мусор. Томас встает с кровати и потягивается. Я смотрю на его худое побитое тело, на котором красовались синяки, шрамы и ожоги, страшно представить мир его глазами. Он снова ложится и полностью накрывается одеялом.       - Офицер Болен, Вас ждут на совещании! - на меня в приоткрытое окно уставился один из смотрителей.       - Scheiße! - я вздрагиваю от его резкого голоса и дергаю руку к пистолету на поясе. Посмотрев на него я успокоился и положил руку на сердце, - Стучаться не научили?       - Простите офицер, просто я уже отвык, у нас не каждый день важные гости. Привык сначала оповещать, а потом все остальное... - смотритель опустил голову в знак вины.       - Ладно, свободен, скоро подойду. - я встаю с места и смотрю на себя в зеркало над небольшим умывальником. Я быстро умылся и уложил влажными пальцами волосы. Кинув взгляд на Томаса, я вышел из домика и пошел в сопровождении смотрителя на место, где нас сейчас ждали. "...Может показаться грубо, но я начал верить нацисткой фразе, мол "Сколько евреям не доверяй, все равно дураком останешься". Томас посмел меня ослушаться, возможно это было у него в крови..." Я вернулся в дом ближе к вечеру. Обход лагеря, совещание, проверка документов и еще что-то, уже и не вспомню, заняли почти восемь часов моей жизни. Радовало одно: я принес немного еды, чтобы покормить Томаса, он не ел целый день. А где он? Я оглядываю домик, заглядываю под кровать, в шкаф, под стол, на задний дворик. Его нигде нет. Из моих рук падает сумка с продуктами и в ней разбивается бутылка молока. Я чувствую боль в груди. Сильную боль. Он ослушался меня. Убежал. Его поймали, и это факт, отсюда не возможно просто так сбежать. С болью в груди и голове я подрываюсь и бегу в сторону лагеря. Я останавливаюсь недалеко от забора и вижу, как моего приятеля заталкивают за ограду. Он шел спокойно, хоть и слышен его плач и хрип. Я чувствую как на мое плечо ложится рука оберштурмбанфюрера. Смотрю на его лицо, на котором уже сияла улыбка.       - Какого интересного еврейского красавца мы поймали. Проник на территорию, так еще и прогуливается. Рядом с домиком, где Вы заселились, ошивается, да песенки свои еврейские поет. - он улыбается с неким диким оскалом, пока у меня в глазах была пустота, а от горя заложило уши, от чего я не услышал половину его речи. "Он худой и болезненный, поэтому это его последняя ночь. Долго держать его не будем, мало ли он всех позаражает" - эту фразу я услышал отчетливо и мои глаза засверкали от слез, которые я пытался удержать перед ним. Осталась ночь. Завтра Томас навсегда закроет свои красивые карие глаза. Это не изменить... ...Никак... ***Я подошел к забору поздней ночью, когда все спали. Я слышал тихое звучание еврейской песни, такой знакомый голос, который до конца моих дней будет осадком в моем сердце.       - Томас..? - я замечаю юношу недалеко от себя и подхожу к нему. Он обращает на меня внимание и подбегает к забору, но я его останавливаю, предупредив, что по проволоке идет заряд и его может ударить током.       - Офицер, тут такие хорошие люди.. Они такие же как я, и тут совсем не так уж и плохо.. - говорит он с улыбкой. По его глазам я заметил, он нетрезв, в него смотрители что-то вкололи, чтобы он не рыпался и чувствовал себя расслабленно.       - Томас, тебе... не сказали, что тебя завтра ждет? - я грустно смотрю в его глаза, пытаясь навсегда запомнить этот чистый невинный взгляд. Мне было тяжело осознавать, что завтра он пропадет. А за что? Я не знаю.       - Мне сказали, что завтра утром меня угостят пирожным и поведут мыться в душ. Я так рад, я так давно хочу ощутить горячую воду на своих плечах. - Томас улыбался и говорил это с таким одушевлением. Душ... Никакого душа, к сожалению, ему завтра не видать. Никакой горячей воды не почувствовать. Душем называли газовые камеры, чтобы создать некую иллюзию восприятия, дабы узники спокойно туда заходили и их не пришлось насильно заталкивать туда. Солдатам не нужен лишний геморрой с заводом их в камеру. Я не могу ему сказать, что завтра его короткой жизни придет конец и я тут, увы, бессилен..       - Том... - вытираю я подступившую слезу, - Пообещай мне, как только зайдешь в душевую, ты сложишь ладони вместе и помолишься Богу, поблагодаришь его за жизнь, которую ты сейчас проживаешь, покаешься во всех своих совершенных грехах и с нежной улыбкой на лице вспомнишь счастливые моменты, которые тебе встречались, которые ты пережил... Я аккуратно просовываю руки между двумя проволоками и слегка сжимаю его хрупкую тонкую ладонь. Он смотрит на меня немного испуганным взглядом и тихонько спрашивает:       - Зачем? Я кусаю нижнюю губу, стараясь не разрыдаться..       - Это такой ритуал, что если во время душа помолиться и покаяться Богу, так еще и вспомнить прекрасные моменты с улыбкой, то весь день у тебя будет удачным.. Я соврал ему. Не мог я ему сказать правду, не хочу, чтобы последний его день прошел в тревоге. Пусть он предстанет перед Богом счастливым за то, что он дал ему хоть коротенькую жизнь.       - Обещаю. - он улыбнулся и накрыл мою руку своей второй ладонью. Я не хотел его отпускать, но замечаю, как на работу вышли надзиратели. Нужно проститься.       - Ладно, Томас... - я убираю руки в карманы, до сих пор чувствуя в памяти его ладони, - Спокойной ночи и... прости меня, если я тебе когда-то причинил боль..       - Спокойной ночи, офицер... - он машет мне на прощание и уходит к остальным. Это были его последние, услышанные мной, слова. Я помню их до сих пор, эта спокойная интонация еще долгое время являлась ко мне перед сном. ***Всю ночь я не спал. Я смотрел на ночное небо и вытирал слезы. Меня накрыла тоска, что в один момент я схватил в руки пистолет и направил к своей голове. Нажав на курок, я убедился, что пистолет разряжен, а патроны я с собой не брал. Чертова ночь! Чертова неделя! Чертова работа! Чертова жизнь! Как же я от всего этого устал!!! 16 августа 1943 год. Я договорился с надзирателями о том, чтобы тело Томаса, сразу после его смерти, принесли мне лично. Конечно же от них последовал логичный ответ: "Зачем?". С горечью в горле я сказал им, что он "пробрался в дом, попортил вещи и наворовал продуктов" и что я хочу отомстить, хотя бы, его телу. Томас на самом деле не делал ничего плохого, но под другим предлогом мне бы его тело не отдали. Я поворачиваю голову в сторону и вижу, как к Томасу подходит солдат и с натянутой улыбкой что-то ему говорит, протянув ему небольшое пирожное. Парень улыбнулся сладости и быстро ее съедает, практически не жуя, после чего его отправляют в газовую камеру. Я сглатываю и уже был готов кинуться к забору с криком "Не иди туда, Томас!", но только сжимаю кулаки и стискиваю зубы, пытаясь снова не расплакаться. Томас зашел в камеру абсолютно один. Он в одиночку прожил короткий путь жизни и сейчас в одиночку умрет. Я представил, как он сейчас там один, ничего не подозревая, оголяет свое истерзанное худощавое тело, как его губы в невинной улыбке шепчут молитвы, как красивые юные глаза скрываются под длинными черными ресницами... "Газ!" - кричит один из надзирателей у камеры, держа в руках большую белую простыню, в которую потом он обернет Томаса. Я еле как держусь на ногах после того, как услышал шипение из камеры. Томас... Он не закричал... В отличие от других отравленных узников он умер в тишине... Я не мог больше стоять и смотреть на то, что происходило. Я бегу в домишко, где я пробыл с ним два дня, закрываю дверь и сажусь на пол, впав в самую настоящую истерику. Слезы фонтанами брызнули из моих глаз. Я схватился руками за голову и чуть ли не стал вырывать себе волосы. Я встаю и шатающейся походкой подхожу к зеркалу.       - Это ты виноват! Ты! Грязный фриц! - я бью кулаком по зеркалу из-за чего оно трескается, а моя рука истекает кровью, которая бордовыми каплями покапала на пол, издавая тихий ритмичный стук.       - Офицер Болен.. - в дверь постучал смотритель. Я подошел к двери и открыл ее. На руках смотрителя лежал Томас, полностью укутанный в белую простыню и связанный веревкой. Я аккуратно беру тело на руки и закрываю дверь. Сажусь с ним на кровать и развязываю веревку, которой была перевязана на нем простыня. Белый цвет простыни олицетворял его чистоту, его невинность, его юность, прожитую в терзаниях жестокого времени. Открываю его лицо... Он мило улыбался, закрыв глаза... От этого зрелища меня снова бросило в слезы. Я смотрю на его нежное лицо и роняю на него горькие слезы. Аккуратно провожу рукой по его мягким волнистым волосам и приобнимаю его, надеясь услышать стук его сердечка, но оно остановилось... навсегда... Каждый звон лопаты о земную поверхность заставлял мое сердце замирать. Пока все узники и работники лагеря были на обеде, я копал за домиком могилку. Мои руки дрожали, хоть я и похоронил уже сотни людей, но эти похороны для меня были самые болезненные. Я аккуратно опускаю в землю завернутого в ту же простыню Томаса и кладу к нему плитку шоколада, которую не успел вчера ему отдать. Еще немного посмотрев на него, я снимаю со своей шеи мой амулет на удачу и кладу рядом. Закончив погребение, я поднял взгляд на небо... Он где-то там... Он смотрит на меня оттуда, улыбается мне и машет своей тоненькой ручкой... Я слышу его голос в своем сердце: "Офицер, со мной все хорошо. Мне не больно, офицер. Здесь так легко и так чудесно."       - Я рад, что тебе хорошо, Томми... - говорю я в небо. ***16 августа 1950 год. Я живу в Гамбурге, работаю в полиции, только теперь я отлавливаю плохих людей, кто действительно мешает жить другим людям, а не тех, кто другой национальности. Сразу после смерти Томаса я ушел из гестапо и на время уехал жить в США, чтобы там переждать войну. И вот в октябре сорок пятого я вернулся домой. Я не женат, но ищу ту, которая готова быть связана судьбой со мной...и моим сыном... Моему сыну сегодня исполнилось семь лет. Он появился в моей небольшой семье года три назад. Я тогда очень сильно хотел детей и решил взять малыша из приюта. Мой сын был из еврейской семьи, он был таким темнокудрым красавцем и таким добрым и послушным, что до сих пор не могу понять, как его родители смогли отказаться от такого счастья. Внешне он напоминал мне Томаса, поэтому я и дал ему это имя.       - Томми, ты где, сынок? - я захожу в дом и снимаю с головы фуражку.       - Папа! Папа пришел! - ребенок выбегает из кухни ко мне навстречу, раскинув руки для объятий. Я смотрю на его лицо и достаю из кармана платок, чтобы вытереть ему уголки губ и щеки, которые были измазаны в каше, после чего обнимаю.       - С днем рождения, малыш. Я приготовил для тебя подарок. Беру сына на руки и несу на задний двор, где его поджидал небольшой велосипед.       - Это мне? - Том смотрит на велосипед и улыбается.       - Конечно тебе. - я отпускаю сына и он мчится к своему подарку, - Садись, сейчас я научу тебя им управлять. Том садится на велосипед и начинает крутить педали, пока я веду велосипед, держа его за руль, но вскоре отпускаю. Мальчик проезжает несколько метров и падает. Я подбегаю к нему и помогаю подняться. Том даже не всплакнул.       - Пап, все со мной хорошо. Мне не больно.. - сказал Том, посмотрев мне в глаза. Я улыбнулся и обнял сына. Мое сердце необъяснимо трепетало заботой, когда я находился рядом с ним... *Ночью меня разбудил плач, доносящийся из комнаты Тома. Я встаю и быстрым шагом бегу в его комнату. Подхожу к его кровати... Он плакал во сне... Ему снился кошмар... Он кричал то, что заставило мое сердце замереть на несколько секунд..       - Я ничего вам не скажу! Не трогайте меня, фрицы! Фрицы поганые! Офицер, спасите меня пожалуйста, они хотят меня убить! Я не мог поверит в то, что это вопил семилетний ребенок, который даже не застал такого ужаса, который пришлось пережить и мне и Андерсу. О войне у меня вообще даже язык не поворачивался рассказывать ребенку, поэтому он не мог знать ни о каких фрицах. Я поспешил его разбудить.       - Папа, меня дяденьки во сне обижали! Они меня били и ругали! - Том крепко обнимал меня и плакал в мое плечо.       - Тшш... Тише, тише.. - я покачивал ребенка, стараясь его успокоить, - Ты в полной безопасности, малыш. Они не тронут тебя. Беру ребенка на руки и несу в свою спальню. Со мной ему будет спокойнее спать после кошмара. Я дождался, когда сын уснет, и лег сам. Я долго не мог уснуть этой ночью. Я внимательно смотрел на Тома, мало ли ему снова приснится кошмар. Я чуть не всплакнул, когда он нежно улыбнулся во сне. Он напомнил мне последнюю эмоцию на лице того юного Томаса, который четыре дня был связан со мной временем и местом.       - Спокойной ночи, Томас, в этой жизни ты под моей защитой...