Открытие прошлого

Это произошло будто год назад. Я до сих пор помню каждую деталь той ночи, когда потеряла частицу себя и вынуждена была повзрослеть. Каждый раз, когда кто-то упоминает родителей или брата, я словно застываю. Моё сердце начинает биться так быстро, что кажется, оно вырвется наружу, и я снова слышу их голоса, вижу образы, от которых, казалось бы, не осталось следов. Но эта боль никогда не покидала меня. Душевная боль — это всё, что я чувствую вот уже девять долгих лет, и мне не удаётся заглушить её. Мозг будто раз за разом возвращает меня в тот момент, заставляя снова и снова переживать ужас и страх, а каждая мелочь в реальности напоминает мне, что это не кошмар, а настоящие события, которые выжгли меня изнутри. Временами я думаю, что эти воспоминания похожи на кислоту: разъедают мою душу медленно, не оставляя мне шанса восстановиться. Даже сны больше не приносят покоя. Во сне я вижу одни и те же моменты. Выстрелы, крики... голос старшего брата, кричащего мне: «Беги, Юко, как можно дальше!» — и этот звук, звук горящего дома, треск ломающихся под огнём балок, которые рушатся, охваченные пламенем. Это было то место, где я была беззаботным ребёнком, где не знала и половины ужасов этого мира. Я подняла взгляд на Тацухико Шибусаву, своего нового психолога. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось то, что я бы назвала пониманием и даже болью. — Именно поэтому я обратилась к вам, чтобы… чтобы начать жить как нормальный человек. Тацухико долго смотрел на меня, и, наконец, нарушил тишину, голос его был мягким, но удивленным: — Юко, это наш двенадцатый сеанс, и ты говоришь об этом страшном событии только сейчас? Сдерживая смущение, я пожала плечами, пытаясь скрыть дрожь в голосе: — Признаю, я никогда раньше не обращалась к психологам, — я отвела взгляд, не решаясь встретить его глаза. — Поэтому доверить кому-то эту трагедию я просто… не могла. Он тяжело вздохнул, и во взгляде появилась тень сожаления. Он чуть подался вперёд, его голос звучал сочувственно, но твёрдо: — Ох, Юко… Мы потеряли двенадцать сеансов, фокусируясь не на том, что нужно. Я смотрела на него с виноватым выражением лица, чувствуя себя неловко. — Я виновата… — Нет-нет, ни в коем случае, — поспешил он, поднимая ладонь, будто пресекая мои попытки себя винить. — Понимаешь, мы целый месяц пытались залечить последствия твоей травмы, не понимая самой сути. Но я не виню тебя, что ты не сразу смогла мне это рассказать. Просто давай договоримся: отныне ты рассказываешь всё, что тебя беспокоит. Всё, что ты скажешь сейчас, — больше никто не услышит, кроме меня. — Хорошо, больше никаких тайн, Шибусава-сан, — слабо улыбнулась я, хотя голос ещё дрожал. На его лице заиграла легкая, почти нежная улыбка, когда он услышал, как я называю его по фамилии. Будто в этом обращении было нечто значимое для него. Он сделал короткий кивок, его голос стал более мягким и обнадёживающим: — Что ж, тогда начнем сеанс. Впервые за долгое время мне показалось, что кто-то может понять ту боль, что я прятала так глубоко.