Часть 1

Через решетчатые окна сочились тусклые лучи света, пытались пробить плотный гобелен гардин, чтобы наконец развеять сумрак комнаты. Но у них не получалось. Собравшиеся в зале были рады темноте — она была привычной, не резала глаза и заодно позволяла увидеть важную информацию на горящем экране. В глубине души Дмитрия раздражало всë. Это «всë» не помещалось в какое-то одно слово, но достаточно было, что это «всë» было ужасно утомительно и так невовремя… Усаживаясь на стул около проектора, он с тоской в глазах оглядел антураж. Почему, почему реальность до сих пор оставалась такой мёртвой, сырой и пожухлой, как листва ясеня или рябины холодным утром ноября, когда внутри него творилось что-то удивительное, трепещущее и тёплое…? Постные лица, траурные разговоры — дело было в людях, определено в людях, среди которых не было только еë. Ведь ночь была живая. Впервые за три долгих года — нет, впервые за десятки лет. Он просто чувствовал в ней дыхание жизни. Жизни как будто совсем незнакомой… Жизни, которой у него никогда не было. В ней было много запахов. Странных, волшебных и таких приятных, что от одних воспоминаний о них сейчас странно щемило в груди… Сейчас воздух был затхл и спëрт, пахло пылью, кожей и сигаретным дымом. Дмитрий пренебрежительно скосился на женскую уверенную фигуру, говорящую с кем-то из отряда. А тогда, когда он прижимал к себе хрупкое прохладное тело, пахло сладко. Сначала ванилью и яблочным пирогом, только испеченным в духовке; варёным кофе, разлитым по чашкам, и свежими сливками. Потом всë смешалось в бешеном водовороте событий и вещей, закрутилось, завертелось… Но он по-прежнему различал ароматы — корицы, гвоздики и апельсинов; хвои и молочного шоколада… И вдруг стало от чего-то очень-очень грустно, настолько, что бьющееся сердце на миг сжалось… Но Дмитрий не понял от чего. А, быть может, просто не захотел принять сожаления о прошлом, которого никогда не существовало в его жизни. А потом что-то изменилось. И изменился запах. Он чувствовал цвет яблонь и вишен, сирени и жасмина. Аромат бил в нос, и его удары заглушали всю пережитую боль. Вот что он помнил хорошо. Для таких воспоминаний он смог оставить в сердце свободный уголок и лелеял его, замуровав подальше от всех глаз… Он всегда любил весну. Как любил и лето. Неожиданно оно сменило свежесть весеннего воздуха жаркими лучами солнца, а затем так же внезапно разразилось грозой. И лил дождь, и пахла трава и земля, и была жизнь. И жизнью этой была Лэйн. С ним… Близкая, родная. Он почти слышал еë шёпот, стараясь уловить смысл сказанного, ухватиться за свое произносимое имя… — Дим...? Его руки осторожно коснулась чья-то ладонь, и он, постепенно возвращаясь в настоящий момент, столкнулся с обеспокоенным взглядом сестры. — Ты где? — шепнула Анна. В круглых линзах очков мелькнул блик экрана и тени, сидящие вокруг. Голубые глаза напротив выражали вопрос, но генерал лишь слегка улыбнулся девушке и ничего не ответил, поджав губы. Да, узнай Лэйн, о чем он грезит, наверняка бы высмеяла его отрытую в глубинах души сентиментальность… Да где еë, черт возьми, носит? Ведь столько всего нужно было сказать, столькое объяснить… Хотя бы эту ночь. Никому не понятную, кроме них двоих. Ночь, что словно собрала в себе весь свет и нежность за всю его жестокую военную жизнь. Да вот только… что здесь скажешь? И есть ли вообще в этом смысл? К тому же, сколько раз он с отчаянием и почти безысходностью замечал, что почему-то рядом с ней язык напрочь забывал, как говорить, а мозг забывал, как думать — оставались только до смешного сухие и нелепые слова, и сам он как будто превращался в сопливого… влюблённого подростка. Сидя на стуле в первом ряду, неожиданно Дмитрий ощутил странное давление титанового пресса. На миг он оторвался от Грега и экрана, на котором и так ничего не видел, повернув голову слегка в сторону, в надежде найти источник дискомфорта. И он наткнулся на него — цепкие хищные глаза Донован впивались в его физиономию миллионами коготков, и взгляд этот был настолько тяжёлым, что в одну секунду спустил мужчину с небес на землю. Невольно глаза генерала сузились и сверкнули, как обычно бывало в моменты высокого умственного напряжения; черты лица огрубели, заострились; между бровями пролегла закреплявшаяся годами морщинка; а мощные мускулы будто увеличились в объемах, заняв собой оставшееся пространство. Да, он был упрям, своеволен, но не безрассуден, и лишь потому поставил перед собой практически боевую задачу — уловить, в конце концов, суть разговора, вникнуть в положение дел базы и оценить масштаб проблем. Это было единственным способом отвести от себя ненужное внимание и подозрения… Он не знал, сколько прошло времени, но по его ощущениям прошла мучительная вечность, прежде чем он вновь украдкой взглянул на профессора. Донован продолжала свое наблюдение. Чуть нахмурившись и склонив голову в бок, она разглядывала его, а затем отвела взор в окно, задумчиво затянувшись сигаретой. Он также не знал, хорошо ли отыгрывал свою роль, но определено знал, что выкладывался сейчас на полную, выражая интерес к вещам, к которым в данный момент был абсолютно равнодушен; оставаясь каменным истуканом с острова Пасхи, пусть в его душе и распускались неведомые райские цветы… И все могло быть под контролем. Пока не вошла Лэйн. И сердце, вдруг переставшее слушаться хозяина, пропустило удар. Перемены произошли мгновенно, но Дмитрий ярко почувствовал, что в одну секунду его сосредоточенный и, пожалуй, чересчур важный вид превратился в какую-то дурацкую дешёвую клоунаду. Она тихо прошла, стараясь не привлекать внимания, и заняла место рядом с Анной. Опрометчиво, небезопасно близко к нему. А теперь вот смотрит так грустно, с надеждой... На него, на его излюбленную хмурую глиняную маску. Эх, Лэйн! Вдруг он ощутил себя, как ребёнок, притворяющийся спящим перед родителем. Как не засмеяться под пристальным взглядом человека, который догадывается, что ты не спишь? Конечно, засмеешься. Зальешься смехом и от своего глупого вида, и от такого испытания… Но, к счастью, Дмитрий не засмеялся — улыбнулся самым краешком губ в молчаливом диалоге, кивнув на доску, как бы призывая не отвлекаться. И в улыбке этой были не только эмоции, переполнявшие его сейчас, но и то, что невольно ждала Лэйн — слова, крутившиеся на его языке: " — не переживай, мы поговорим обо всём после… Я помню всë, что было этой ночью. Помню слишком хорошо, чтобы молчать теперь.» И мельком взглянув в её глаза, он понял, что Лэйн услышала его ответ. *** Он сорвался, и ему было плевать. Плевать на статусность, на репутацию, на его должность. Он бежал вслед за ней — неосторожной, дикой, самовольной. Ругательства сами собой возникали в мыслях, срываясь с губ только пронзительным: — Лэйн! ЛЭЙН! Его сердце играло реквием. И отчаяние вырывалось изо рта ритмичными клубами пара. Безжалостный ливень оставлял холодные струйки на его лице, шее, затекал под пальто и пытался парализовать горячее тело. Но страх превозмогал все чинящиеся природой препятствия. Где-то там позади раздавались групповой топот и окрики. Ему было плевать. Он жалел только об одном — что не поговорил с ней перед вылазкой. Почему? Почему он допустил это? Эгоистичный автомат для выполнения приказов! А теперь что…? Неужели всë повторится снова? Как тогда, когда тело друга подрагивало от шока и потери крови, а он не мог ничего изменить… И только молитва была на устах: «Господи, пусть только с Лэйн всë будет хорошо. Пусть только эта зараженная тварь её не тронет. Пусть только…» У него перехватило дыхание. Он замер перед жуткой картиной убитого зомби, мертвого Лестера и лежащей в луже девушки. — ЛЭЙН! И она подняла голову на его бессильный крик. А потом все было размыто, как-то не по-настоящему, словно во сне, когда Дмитрий молча смотрел на неë; когда в её глазах он впервые увидел что-то, напоминающее чувство вины; когда весь отряд подбежал к ним, встав на почтительном расстоянии за спиной генерала и во все глаза смотрев на Лэйн. Тогда Дмитрий больше не смог себя контролировать, а потому и помнил только отрывочно, как медленно подошёл к ней, опустившись на колени в лужу рядом с ней и, прикоснувшись к подбородку, всмотрелся в ясные глаза, где почти играли слезы. — Прости меня, генерал… Он не хотел больше ничего слышать. Она несомненно бесила его своей глупостью, своей беспечностью. Но она была жива. Это было самое главное. И, порывисто приблизившись, Дмитрий поцеловал еë, по-настоящему, без цели спасти. Просто потому что хотел. И поначалу лёгкое прикосновение превратилось в жадную потребность наконец-то сделать признание, которое никак не могло прозвучать вслух. Да и теперь уже этого было не нужно. Она обняла его за шею, отвечая так, как мечтала об этом с того самого дня, как он пожертвовал своей жизнью из-за неё. Они мокли вместе в третий раз перед разносортной толпой парней и девушек. Но теперь все происходило иначе, нежели тогда — вместо холода было тепло.