Взаперти.

***

«Отчего звёзды светят так ясно, и гаснут?

Да, звёзды гаснут. Моя надежда гаснет.

И все равно посреди всей этой тьмы

Я верю, что кто-то прийдет и выпустит меня отсюда.»

      Не сошла ли я с ума? Этот вопрос словно тень преследовал меня, заполняя каждую минуту бесконечных дней одиночества. Двести шестьдесят четыре дня взаперти — достаточно, чтобы разум и чувства подверглись самым изощрённым испытаниям. Я не стала исключением. Запертая в своей камере, среди гнетущей тишины и абсолютного одиночества, я постепенно начала осознавать, как сужается мой мир, сжимаясь до четырёх стен. Лишь одно маленькое окно служило связью с реальностью, хотя эта связь становилась всё более призрачной. Но мысль об этом не тревожила меня, ведь тот внешний мир давно перестал быть живым. Он превратился в заброшенную пустошь — мёртвую, холодную, лишённую жизни, которую я когда-то знала.       «У тебя будет сокамерник», — заявили они однажды с равнодушием. Возможно, кто-то счёл бы такую новость облегчением, но только не я. «Надеемся, ты здесь сгниёшь», — было их последним прощанием, как будто моя судьба была давно решена, и я — лишь пешка в их холодных руках.       Меня заперли и моя вина заключалась в силе, которой я не управляла, силе, которая для них была страшной угрозой. Моя прежняя жизнь, пусть и несовершенная, рухнула в одночасье, рассыпавшись на осколки. Мысль о том, что мне придётся жить рядом с незнакомцем, вызывала ужас, а моя сила, о которой я не просила, была причиной всех бед.       Я помню, как меня везли в белом фургоне, как холодные наручники врезались в запястья, как родители даже не попытались проститься. Я не плакала, когда меня увозили — слёзы были бы бесполезны. Но внутри меня росло другое чувство — осознание того, что я больше не принадлежу себе, что я стала частью системы, чьи законы мне непостижимы. Назад пути не было, и я это понимала. ОНИ так просто меня не отпустят и если я ещё жива, значит, я им нужна.       Когда дверь внезапно распахнулась, и в камеру ввели моего нового сокамерника, я растерялась и одновременно удивилась. Передо мной предстал мужчина. Мужчина! В ту же минуту меня охватила тревога, и сердце забилось быстрее. Что-то здесь явно было не так. Эта ситуация казалась столь же нелепой, сколь и преднамеренной, и я не могла отделаться от ощущения, что мои тюремщики задумали нечто коварное. Подселить ко мне мужчину! Что могло стоять за этим странным решением?       Передо мной предстал парень — высокий, с безупречной осанкой, словно прирождённый лидер. Его кожа светилась мягким загаром, а глаза — холодные, проницательные, цвета серого льда — сразу приковали внимание. Его черты лица были идеальными — резкими, как будто выточенными из камня. Он вошёл с таким видом, словно это место принадлежало ему. Сокамерник бросил на мою кровать свои вещи, присвоив её с такой небрежной наглостью, что мне пришлось приложить усилие, чтобы сдержать гнев.       — Так ты что, сумасшедшая? — спросил он, с лёгкостью, с которой люди задают самые обычные вопросы. Его ухмылка уничтожило всё моё самообладание. Но мне нужно было держать себя в руках.       Я встала, глядя ему прямо в глаза. Внутри кипело раздражение, но я сохраняя хладнокровие и не дожидаясь его следующего слова, произнесла:       — Сумасшедшая? Знаешь, настоящие сумасшедшие никогда не сомневаются в своей нормальности. А вот ты, похоже, слишком уверен в себе, что уже само по себе подозрительно.       Он замер и прищурившись, словно оценивал добычу сказал:       — А ты слишком много говоришь для того, кто сидит здесь так долго. Может начнем все заново? Как тебя зовут?       Я испытующе посмотрела на него и была почти уверена, что его присутствие здесь неслучайно.       — Ты меня не знаешь? — холодно спросила я, держа паузу, чтобы оценить его реакцию. Если его подослали ко мне, как я подозревала, он точно знал о моей силе — силе прикосновения.       Он усмехнулся, но его взгляд оставался непроницаемым.       — Знаю, что ты здесь, чтобы расплатиться за свои ошибки. Но давай не будем о грустном. Я здесь, чтобы сделать твой день немного более интересным. Как тебя зовут?       — Аделайн. — произнесла я, протягивая ему руку. Если он лжет, то не прикоснется ко мне, но вдруг он действительно не знает, кто я?       Он взглянул на мою протянутую руку, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. На мгновение его уверенность пошатнулась, но затем он быстро собрался встал с кровати и сделал шаг вперед, чтобы пожать мне руку, однако я уклонилась.       Он вопросительно взглянул на меня. Мне хватило этого мгновения неуверенности и страха, чтобы понять. Он знает. Значит, мои подозрения были не напрасны — его действительно подослали, но я решила не выдавать себя. Мне нужно было выяснить как можно больше.       — Странный ты, — сказала я с лёгкой усмешкой, убирая руку и садясь на свою кровать. — Приходишь сюда, ведёшь себя так, словно всё вокруг принадлежит тебе.       Сокамерник усмехнулся, наблюдая за мной. Его дерзкая уверенность вернулась, словно то, что я заметила прежде, было лишь кратковременной трещиной в его тщательно выстроенной маске. Он сел на кровать с той же непринужденной властностью, не скрывая своего превосходства, и наклонил голову набок, будто рассматривал нечто любопытное.       Он медленно прошёлся взглядом по моей фигуре, и от этого неторопливого изучения у меня сердце забилось быстрее. Что со мной? — подумала я, не отрывая от него глаз, и, нарушая тишину, спокойно произнесла:       —Ты не представился.       — Адам, — коротко ответил он.       — Адам, — повторила я, словно пробуя его имя на вкус. — Так почему ты здесь? — спросила я, продолжая свою игру, стараясь удержать контроль над ситуацией.       Он слегка усмехнулся, не сводя с меня глаз:       — Как и ты, совершил ошибку.       Два стука в дверь возвращают меня к реальности. За долю секунды сокамерник оказывается на ногах.       — Там никого нет, — говорю я. — Это наш ужин.       Я слышу, как сокамерник после секундного колебания подошел к двери, отодвинул задвижку маленькой щели и взял подносы в руки. — Черт… и это наш ужин?       Я наблюдала за ним, пытаясь прочесть его реакцию на откровенно скудную еду, поданную в пластиковых контейнерах. Взгляд Адама был полон недовольства, но он промолчал, лишь бросив подносы на стол со стуком.       — Чего ты ожидал? — холодно спросила я. — Пятизвездочный ресторан?       Он покачал головой, усмехнувшись, как будто моя реплика была до абсурда правдивой.       — Возможно, я ожидал хотя бы чего-то съедобного, — сказал он, присаживаясь обратно на кровать. Затем его взгляд стал серьёзнее. — А ты давно здесь, да? Уже привыкла?       Я медленно подошла к столу, рассматривая еду. Обычные сухие пайки, лишённые вкуса. С тем же спокойствием, с которым я разыгрывала свою игру, я взяла поднос и начала есть.       — Привыкнуть? Нет, к этому невозможно привыкнуть, — сказала я, отводя взгляд к окну, через которое едва пробивался слабый свет. Но если хочешь выжить, ты адаптируешься. Выбор у нас невелик.       Адам смотрел на меня, как будто пытаясь понять, что за человек стоит перед ним. Его уверенность ослабла, но я видела в его глазах искру — что-то тёмное, скрытое. Он явно что-то знал, возможно, даже больше, чем готов был признать.       — Знаешь, что интересно? — сказал он, откинувшись назад, — Ты говоришь, что нет выбора, но не выглядит так, будто ты сдалась. Ты всё ещё борешься.       Я остановилась на мгновение, почувствовав, как слова Адама проникают глубже, чем мне бы хотелось. Борюсь ли я? Долгие месяцы в этой камере вызывали сомнения, заставляли думать, что борьба давно закончена, что я стала заложницей собственной судьбы.       — Борьба — это то, что держит меня здесь, — наконец, ответила я, не встречая его взгляда. — Но что с тобой? Ты почему здесь? И не говори, что просто ошибся.       Адам долго молчал, словно взвешивая, стоит ли делиться правдой. Его взгляд снова стал холодным, напряжённым, как будто он решил не раскрывать все карты.        — Моя ошибка, Аделайн, — это то, чего ты пока не поймёшь, — сказал он тихо.— Но скоро ты всё узнаешь. Скоро ты поймёшь, что мы с тобой не такие уж и разные.       Эти слова прозвучали как предупреждение, и в то же время — как обещание. В воздухе повисла странная неопределённость, словно что-то важное было сказано, но я ещё не осознала, насколько.