Призрак в ночи.

***

      Пять дней я бесцельно скитался по полям, шаг за шагом, выискивая в зимнем ледяном безмолвии хоть какую-то зацепку. Тщетно. Мы искали скрытые ходы, тщательно скрытые подземные убежища — любое свидетельство того, что под нашими ногами скрывается иной, неведомый мир. И каждую ночь возвращались в лагерь ни с чем, погруженные в мысли, что наши усилия, как бы напряженно ни были они приложены, по-прежнему не приносили плодов.       Эти рейды, лишенные какого-либо успеха, постепенно подавляли мой дух. Они становились подобны грузу, оседавшему на мои плечи, ослепляли разум и ввергали меня в странную неподвижность, от которой я был бессилен избавиться. Меня охватывает оцепенение, и я исполняю свои обязанности с точностью и усердием, но без малейшей искры жизни. Я механически двигаюсь, ем по привычке и продолжаю существовать.       Единственная вещь, которая по-настоящему захватила меня, это ее дневник. Иногда мое сердце сжимается от боли, когда я читаю его страницы, но я не могу перестать. Строка за строкой, я погружаюсь в ее мысли, словно пытаясь прорваться сквозь невидимую стену. Вся моя жизнь теперь — эти страницы, и каждый день я ищу ответы среди его строк.       Сам не знаю, как мне удается так быстро добраться до своих апартаментов. Все, что мне известно, это то, что я захлопнул за собой дверь спальни, затем поспешно прошел в кабинет и, заперев его изнутри, оказался в полном одиночестве с потертом блокнотом на руках, обложка которого вызывает во мне странное волнение. В этом дневнике, я чувствую, есть нечто глубоко личное, словно его страницы скреплены нитями отчаяния, тоски и самых темных мгновений жизни его автора. Я осторожно открыл его и начал читать:

«Вот так началась моя взрослая жизнь, и последний год я словно барахталась в мутной воде, метаясь между берегами. Надо мной нависали тёмные кроны деревьев, скрывая свет, и я не могла понять, впадает ли в это озеро в реку или это замкнутый, крошечный мир, из которого нет выхода. Я могла бы плыть так бесконечно, годами, даже целую жизнь, слепо натыкаясь на невидимые границы в тщетных поисках выхода, которого никогда и не существовало..»

      Я никогда и ни к кому не испытывал сочувствия, но сейчас оно буквально захлестывает меня и упрямо тянет в мир, о котором я и вообразить не мог, что там окажусь. И хотя мне всегда казалось, что у нас с ней много общего, я и представить себе не мог, насколько велика эта общность.       Эта девушка разрушает меня.       Это девушка, которая провела последний год в сумасшедшем доме. Девушка, которая не колебалась бы пристрелить меня за попытку её поцеловать. Девушка, сбежавшая с другим мужчиной, лишь бы убраться от меня подальше. Она была здесь, и я позволил ей ускользнуть.       Я неудачник.       Я потерял ее.       Как ни печально это признать, я полюбил её. И не просто влюбился — погрузился в эту любовь без остатка, словно утонул. И это произошло так внезапно. Эта любовь иссушила меня. Я познал стыд и смирение, силу и слабость, равнодушие и ужас, видел всё, что может сломить человека. Но ничто не разрушает так, как это чувство. Я чувствую себя сломленным и обезумевшим. С каждым днем ситуация становится всё хуже, передо мной раскрывается бездонная пропасть отчаяния и боли.       Любовь — жестокая и безжалостная.       Я лишаю себя рассудка, погружаясь в неё с головой.       В конце концов, я валюсь на постель, не снимая одежды, сапог и перчаток. Моя усталость стала абсолютной. Ночные патрули изнуряют меня до предела, кажется, усталость проникает в каждую клетку тела. Я касаюсь головой подушки, закрываю глаза и мгновенно проваливаюсь в беспокойный сон.

***

      — Аделайн, — слышу я свой голос, — почему ты здесь?       Я не верю своим глазам.       Она сидела на краю моей постели, словно некий призрак из древних преданий, пришедший тревожить мою душу. Часть меня, может, и понимала, что все это лишь сон, иллюзия ночи, но другая — более глубокая, — не могла и не желала подчиняться этому знанию. Я отчаянно желал верить, что она здесь, совсем рядом, в этой комнате, в этом времени, в нескольких жалких сантиметрах от меня. Но что-то в ней изменилось.       Ее губы, тонкие, как шелковая нить, приобрели странный розовый оттенок. На ней были туфли и облегающее платье, которое, клянусь, она никогда раньше не надела бы. Было что-то невыразимо чуждое в этой картине, и самое тревожное — она улыбалась мне.       — Привет, — прошептала она, голос тихий, как шелест травы под ветром       Одно это слово обрушилось на меня, как волна, и сердце мое забилось с такой силой, что я отодвинулся от нее, едва не ударившись о деревянную спинку кровати. Вдруг я понял — раны на моем плече не было. Как странно! Я осмотрел свои руки. Обе они действовали как всегда, как если бы никогда не знали боли.       Она двигалась плавно, словно вода, подступая ко мне ближе и ближе, и ее руки легко обвили мою талию. Мое дыхание участилось, каждый вдох казался рваным и болезненным. Ее губы приблизились к моему уху, и еле слышный шепот заставил все внутри меня застыть:       — Поцелуй меня.       — Аделайн… — едва выдавил я, как будто мои слова утопали в тумане.       — Я так долго шла к тебе, — продолжала она, и снова эта улыбка, которой она никогда раньше меня не одаривала.       Она была моя. В этом не оставалось сомнений. Она была здесь, в этот миг, и я больше не мог сопротивляться, не мог отступить. Ее руки сдернули с меня футболку, швырнув ее на пол, и она склонилась ко мне, едва касаясь губами моей шеи. Я закрыл глаза, ощущая, как весь мир сжимается, сводя все звуки к этому одному — к биению моего сердца. Каждое прикосновение ее рук было подобно огню, и я чувствовал, что горю изнутри. Мои кулаки сжались, чтобы не потерять контроль, чтобы не схватить ее и не повалить на постель в мгновение.       Весь мой разум поглощен ею. Никогда в жизни я не был так отчаянно и бесповоротно счастлив. И я знал, что если бы она слышала мои мысли, она бы сбежала. Она бы никогда не вернулась.       Я хочу ее. Здесь. Сейчас. В этом странном мире, где нас ничто не разделяет. Я хочу сдернуть с нее это платье, хочу включить свет и увидеть все до мельчайшей детали. Каждую складочку ее тела, каждый изгиб. Я хочу проскользить пальцами по ее шее, спуститься вниз, чтобы ощутить всю ее сущность. Она для меня — загадка, которую я хочу разгадать до конца.       Но тогда меня пронзает мысль — а не умер ли я? Ведь как может быть реальностью то, что происходит? Она ведь здесь, рядом, улыбается мне, но все это кажется каким-то гротескным сном.       И вдруг, как вихрь, она отстраняется, при этом улыбка ни на мгновение не покидает ее лицо. Ее рука тянется за спину, и я, словно загипнотизированный, не могу отвести глаз.       — Не волнуйся, — шепчет она, — Осталось недолго.       — Что? — пытаюсь я понять, но мои мысли разбегаются, как дым. — Что значит — недолго?       — Все будет хорошо, — произносит она, словно утешая меня перед неизбежностью. — Обещаю.       — Нет… — выдыхаю я в беспомощной попытке возразить, но ее рука уже поднята, и пистолет, сверкающий холодным металлом, нацелен прямо в моё сердце.. И хотя вокруг тишина, она кажется оглушительной.

***

      Утро выдалось на редкость холодным. Перед выходом с базы я предложил ограничиться посещением жилых кварталов, чтобы проверить, нет ли среди гражданских подозрительных лиц. Мне всё больше кажется, что Кент, Мартинес и остальные скрываются среди обычных людей. Они ведь должны где-то брать еду и воду.       Я быстро отдаю приказ своим людям: рассредоточиться, не привлекать внимания и докладывать лично мне о любых странностях. Как только они расходятся, я остаюсь наедине с мыслями, оглядываясь по сторонам. Здесь небезопасно.       Боже, во сне она казалась такой реальной. Я закрываю глаза и провожу рукой по лицу. Одна лишь мысль о ней заставляет сердце биться быстрее. Я не знаю, что со мной станет, если такие яркие сны о ней начнут преследовать меня. Я сделаюсь вообще ни на что не годен.       Я делаю глубокий вдох, стараясь сосредоточиться, но взгляд всё время возвращается к детям, играющим неподалёку. Они беззаботны, и мне становится грустно — они не знают, каким был мир раньше. Думаю о том, что когда-нибудь они повзрослеют и поймут, что с помощью носимых ими регистрационных карточек ”Оздоровления” отслеживается каждое их движение. Что деньги, которые зарабатывают их родители, вкалывая на заводах и фабриках, куда их определили, находятся под постоянным контролем. Эти ребятишки вырастут и наконец-то поймут, что каждое их слово записывается, любой разговор анализируется на малейшие намеки на бунт. Они не знают, что на каждого человека ведется досье, куда заносятся все данные о том, с кем они дружат, общаются и как работают, даже о том, как они проводят свободное время.       Мы знаем все обо всех.       Знаем слишком много.       Что-то касается моих ног. Я оборачиваюсь — это собака. Измученная, отощавшая, но не боящаяся. Она смотрит на меня с доверчивой настойчивостью, и я не могу сдержать улыбку. Оглянувшись, я сгребаю её в охапку и несу к заброшенному дому и сажусь у забора. В кармане нахожу печенье — своего рода завтрак. Я не уверен, едят ли собаки такое, но протягиваю ей. Она жадно хватает угощение, а затем, весело виляя хвостом, забирается под мой китель. Я не могу удержаться от смеха. Как же эти маленькие существа могут так легко затронуть наши сердца?       Внезапно раздаётся громкий треск. Я резко выпрямляюсь, оглядываясь. Это где-то рядом.       И вдруг вижу её.        Аделайн.       Она застыла, испуганно глядя на меня. Я не в силах произнести ни слова. Но прежде чем успеваю хоть что-то сделать, она исчезает.       Я оглядываюсь, растерянный и ошеломлённый. В груди нарастает отчаяние, ужас и ненависть к себе. Что со мной происходит?