5. Конец февраля, 1943: Герой Рейха.

      Воли матери я тогда не мог ни подчиниться. Ей было легко на меня влиять, однако я, все понимая, тем не менее повиновался ей. В самом деле, я тогда рассуждал и проникся ее чувствами, но все же находил в ее словах много вздору. Как же Ребекка могла согласиться выйти за меня, когда до сих пор оплакивала Лео Хартманна? Да и самой Ребекке я мог приходиться не по нраву, а принуждать молодую женщину к браку являлось для меня в высшей степени отвратительным. Все же мы не в шестнадцатом веке. Я озвучил свои мысли, на что мама только усмехнулась:       — Ее судьбу решит отец. — твердо заявила она, — Герр Шнитке радеет за выгодное положение в обществе и оставлять свою дочь старой девой не пожелает… Он согласиться. Тем более, ты, сынок, представляешь из себя достойную партию: танковый ас, Рыцарский крест, благодарности от Гудериана. Для честолюбивого оберфюрера Шнитке ты — настоящий подарок. Не то что этот Хартманн? Кто он? Ни имени, ни звания… Все обстоятельства сложились наилучшим образом.       Слова мамы убедили меня, но все же доля скептицизма оставалась в моей душе. Я чувствовал что-то неладное…       — А что же до самого герра Шнитке? Разве после случившегося ты хочешь иметь с ним дело?       Элеонор сощурилась, рассматривая меня, и вновь усмехнулась.       — О чем ты, дорогой? Отчего ты так думаешь?       — Разве ты не винишь его в гибели Эдди? Ведь он отдал приказ атаковать Горький, хотя знал о провале. И отправил лучшего своего летчика-аса…       Я решил проверить ее. Слова Лотты натолкнули меня на своего рода мысли… Хоть Элеонор являлась для меня всем, я не желал быть марионеткой в ее руках. Приняв равнодушно-дружелюбный вид, я отвернулся к окну. Она не должна понять… Пусть думает, что я ей сразу же поверил, а спросил просто так, чтобы спросить.       — Это был его долг. — тяжело ответила мать после долгого своего молчания, — Долг перед своей Родиной. Он стал одним из погибших за свои идеалы, за священную идею. И когда перед Рейхом склониться весь мир, его жертва будет не напрасной. — тихонько подойдя ко мне, она прикоснулась к моему плечу, — Но тебя я не могу принести в жертву. Довольно мне горя с одним сыном. Другого я не отдам.       Элеонор обняла меня за спины и я был готов отдать жизнь за это. Мне вдруг сперло дыхание от ее прикосновений. Я почти заплакал.       До сих пор вспоминаю тот момент с скорбью и болью. Больше нечего сказать. Невыносимо… Так же, как и с ней.

***

      Мама решила устроить через месяц, чтобы не контрастировало с недавним уходом Эдди. И все это время мы принимали надоевшие соболезнования от соседей и друзей и были вынуждены держаться стойко. Пройти через утрату оказалось легче, чем через эти жалостливые взгляды. Ни матери, ни Лотте, ни мне это не нравилось. Вот она — кровь…       Вскоре Элеонор устроила званый ужин и предназначался он исключительно для герра Шнитке. Лотта и мать особенно готовились; и я прямо-таки опешил от их спокойного и почти благоговейного отношения ко мне. Поразила меня особенно мама, которая совсем не выказывала пренебрежения или очередных придирок. Если и говорила со мной, то доброжелательно. Я вновь напрягся, поскольку не привык к ее такому отношению. Однако все же крошечная надежда на возрождение наших отношений поселилась в моем сердце.       Герр Шнитке явился вовремя с цветами и благожелательной улыбкой. Мать и Лотта приняли его радушно, я лишь кратко кивнул. Теперь мою сдержанность расценивали не как трусость или неловкость, а как серьезность под стать моему Рыцарскому кресту. Герой Рейха не мог вести себя иначе, и я верил в это.       Герр Шнитке, как и его дочь, были мне не особенно интересны. Плотный господинчик, который любит командовать и выпить. Совсем обычный оберфюрер, однако с большим состоянием. За ним, точнее за его отцом, приходилась одна старинная винодельня, которая поставляла вина в Европу: то в Швейцарию, то в Норвегию, то в Лихтенштейн. Эта винодельня Шнитке монополировала почти весь рынок и долгое время оставалась безукоризненным лидером, отчего и возвысило его хозяина и дальнейшее его поколение. Верно, и на других потомков хватит.       Я понимал мамин интерес, но не разделял его. К большим заработкам и званиям я не рвался, к разочарованию Элеонор. Однако я оставался предан своему делу и заслужил похвалу. Для меня этого было достаточно. Не подумайте, дорогие читатели, что я как будто лишен амбициозности, совсем напротив, но мои амбиции другие. Например, мать стремилась к положению и большим деньгам, а я — к знаниям и умениям. После я получил и звание, и Рыцарский крест, но за дело, а «не любой ценой, идя по головам», как мне внушала мать.       За ужином мы не касались трагичной для нас темы и герр Шнитке не спрашивал. То ли от деликатности своей, то ли от шутливого характера — он не любил драмы. За столом он шутил, хвалил подаваемы блюда, отмечал наш прекрасный дом — здесь я уверен, он сказал это из вежливости — и комплиментничал то маме, то Лотте. И, разумеется, говорил о своей дорогой Ребекке. Я и без того был наслышан о беззаветной любви отца к дочери, а теперь в этом убедился: каждый разговор в итоге сводился к ее совершенству. Отец только и делал, что нахваливал и воспевал свое чадо. Невольно покосившись на Лотту, я заметил ее напряженную челюсть — она злилась. Не хотел, но все же усмехнулся про себя. Лотта оставалась еще таким ребенком. Верно, ее переполняли зависть и обида из-за того, что наш отец никогда подобного не делал. Ей стало горько, я чувствовал.       После ужина Лотта, сославшись на усталость, покинула нас и я растерялся. Понимая, что речь сейчас пойдет о насущном, я не знал куда себя деть. Иначе я представлял себе предложение руки и сердца. А сейчас это именно то и происходило.       — Нам известны все обстоятельства, герр Шнитке, — деловито начала мать, — и, пожалуй, не стану растягивать и скажу прямо: Ваша фройляйн представляет хорошую партию для моего сына. Я думаю, Вы это понимаете.       Я сгорел со стыда. Уверен, мое лицо стало пунцовым, ибо герр Шнитке странно на меня косился. Боже, мама говорила о предстоящем браке, как о сделке с надменно-деловым выражением, а герр Шнитке… Я предполагал его ужас, ведь речь шла о судьбе его обожаемой дочери, но он принял спокойно и так же деловито кивнул.       — Я рад, что не пришлось объяснять, — проговорил он и потянулся за бокалом коньяка, — Вы правы, фрау Ягер. Я давно желал этого союза. Клаус прельщает меня как зять, его заслуги, — он вдруг взглянул на меня с улыбкой и вновь кивнул, — неоспоримы. Я, разумеется, не возражаю.       Элеонор улыбнулась своей благодушной улыбкой и ответила:       — Значит, решено. Завтра Клаус приедет к Вам и сделает предложение Ребекке. Я надеюсь, Вы позаботитесь об ее согласии.       — Непременно! Ребекка будет счастлива, — Герр Шнитке снова улыбнулся, однако от его улыбки мне вмиг стало тошно.       Я не мог более выносить и придумал ровно такой же предлог, что и Лотта, чтобы уйти. От этой сделки — по-другому я назвать не могу — меня стало воротить. Я не был особенно сентиментальным, даже несколько черствым, но подобное находил невероятно вопиющим и мерзким. Представляю ужас Ребекки.       После ухода герра Шнитке, мать поднялась ко мне в прекрасном расположении духа.       — Дорогой, все вышло так, как мы того хотели! — воскликнула она радостно и широко улыбнулась.       Я сидел на кресле и курил трубку. Мне отчего-то стало тоскливо. Заметив мое настроение, мать подошла ближе и вновь улыбнулась, но теперь снисходительно.       — Что такое, сынок? Ты не рад своему скорому браку?       — Я очень рад, но… — сделав одну затяжку, я повернулся к ней, — разве это правильно? Обговаривать о свадьбе, словно это сделка. Вы словно договаривались о покупке дома…       — Клаус… — вздохнула мать, — Жизнь так устроена. Или ты думал, что тебя постигнет высота чувств и красивая история? Увы, это купля-продажа. Ты и Ребекка — хорошая партия друг для друга. Ее восторженный характер, возможно, подружится с твоим хмурым. Вы станете дополнять друг друга, как было у нас с твоим отцом. Прошу, сынок, не думай о том, как могло бы быть. Это лишь фантазии, твои собственные ожидания. Иллюзии.       Я ничего не ответил и мать, правильно рассудив, оставила меня одного. Я желал уединения.

***

      Как бы не воротило меня от подобной кампании, я подчинился и на следующий день отправился к семейству Шнитке. Их альпийское шале располагалась в крошечном городке Миттенвальд под Мюнхеном. Насколько мне было известно, они недавно переехали туда и еще не обжились. Герр Шнитке находил кочевой образ жизни привлекательным, ибо считал, что его дражайшей дочери необходимы свежие впечатления. А поскольку недвижимости у них по всей Германии было немеряно, то подобное, видимо, обоих прельщало.       Уже в Миттенвальде я поразился прекрасным видом. Словно картинки из сказок сошли на улицы этого городка. По дороге к Шнитке, я попросил Бруно замедлится, ибо аккуратные домики в старом баварском стиле с невероятной красоты фресками на них, заключенные в объятия величественных гор с заснеженными вершинами, растопили мое полное скептицизма сердце. Однако из-за малого размера этого городишки, шале Шнитке мы нашли быстро и остановились.       — Пожелай мне удачи, Бруно, — сказал я волнительно.       — Удачи, герр Ягер. Не забудьте про цветы.       Кивнув, я взял букет белых роз и вышел из машины. Ну, что ж… Шале Шнитке оказалось уютным и совсем небольшим — по сравнению с нашим «эдвардианским замком» это был маленький особнячок — однако здесь веяло теплом. Мне захотелось остаться подольше, несмотря на щекотливую причину визита. Прислуга проявила высшее гостеприимство и встретили меня даже ласково. Я остался подождать в зале, в которую меня проводили. И вскоре появился хозяин дома.       — Клаус! — улыбнулся герр Шнитке и пожал мне руку, — Как я рад! Ты вовремя. Признаться, думал, что опоздаешь.       — Ну, что Вы, герр Шнитке? Как я мог?       Мой ответ ему понравился и тот пригласил меня в столовую, но прежде чем пройти туда, он заметил:       — Какой прекрасный букет! Теперь, в такой холод, роз не найти…       — Но только не для меня, герр Шнитке.       Он залился гомерическим смехом и хлопнул меня по плечу.       — Ребекка останется в восторге…       Я передал прислуге букет, чтобы те поставили цветы в вазу, и последовал за герром Шнитке, который находился в приподнятом настроении. Мы прошли в столовую, где уже был накрыт стол и Шнитке предложил отобедать. Я был не голоден, однако отказать не мог и нехотя кивнул. Признаться, я с нетерпением ожидал Ребекку и не потому, что желал увидеть, а потому что хотел скорее кончить ненавистный мне фарс.       Вскоре вышла и сама фройляйн Шнитке с привычной для нее лучезарной улыбкой и в красивом шелковом платье. Она учтиво поздоровалась с отцом и подала мне руку. Я несколько опешив, не сразу принял, отчего Ребекка засмеялась со словами: «Смущается!». По чести сказать, ожидал от нее иной реакции на меня… Тогда я принял это за воспитание, дескать, хоть и в скорби, но должна держать лицо.       Что и отец, Ребекка весь обед шутила, смеялась и спрашивала меня порой о чем-либо. Герр Шнитке не забыл упомянуть про букет и она тотчас восхитилась и поблагодарила меня. Эта сцена становилась для меня дикой, ибо я уже искренне сомневался в игре Ребекки. Она вела себя слишком естественно. Я, знавший всю эту учтивость с изнанки, вмиг мог бы раскусить ее, ведь сам находился в подобной семье и подобно воспитывался, но Ребекка оставалась собой. Была как на ладони; словно ничего у нее на душе, кроме веселого и полукокетливого.       Обед стал утомлять меня постоянными шутками герра Шнитке и смехом его дочери. Есть я не хотел, ибо был сыт по горло этим водевилем. Вскоре, к радости моей, подали десерт и герр Шнитке, отказавшись, придумал несуразный предлог, чтобы оставить нас. После его ухода я тотчас ощутил неловкость, однако Ребекка, чье настроение ничуть не ухудшилось, продолжала дежурно улыбаться. Я желал взять себя в руки, но меня постоянно сбивал с толку воодушевленный вид Ребекки. Неужели ее скорбь по Хартманну так легко прошла? Ведь любили же они друг друга, жить не могли.       — Венчание пройдет в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре во Флоренции, — объявила она с той же улыбкой, — затем мы отправимся на побережье Торре-дель-Лаго-Пуччини, где и располагается наше имение. Медовый месяц проведем именно там. Затем вернемся в Мюнхен и поселимся в нашем семейном поместье «Лазурное озеро». Вы наверняка его видели, проезжая мимо площади. Дедушка решил наследство в мою пользу и отец дает за мной поместье, это шале, еще некоторые дома и винодельню.       Я сидел в оцепенении и не мог отвести от нее взгляд. Ребекка же это приняла за мое стеснение и восхищение, оттого игриво хихикнула.       — Итак, — продолжила она чуть деловито, — наше венчание назначено в будущий четверг.       Я, до сих пор пораженный и потерявший дар речи, лишь недоуменно разглядывал ее. Ребекка вновь улыбнулась и вскинула брови, ожидая моего ответа. Меня хватило только на слабый кивок. Но она и этому была рада и, хлопнув в ладоши, радостно засмеялась. Словно сделка состоялась.

***

      По дороге домой я не мог прийти в себя. Меня преследовали смешанные чувства: и отвращение, и недоумение, и стыд. Право, стыд, ибо меня унизили как мужчину этим предложением жениться на ней. Хотя в душе у меня поселилось стойкое ощущение, что берут замуж меня. Поставили перед фактом, что меня желают как супруга, а я и ответить ничего не сумел… По правде сказать, я ожидал несколько иного финала: ее слез, истерик по погибшему Хартманну, презрение и ненависть ко мне, как к навязанному будущему мужу, но Ребекка смогла меня удивить своей радостью. Впрочем, я скоро заключил, что будущий супруг ей был неважен, важнее было положение замужней особы и помпезное венчание. Меня пронзила брезгливость.       Вернувшись домой, я тотчас столкнулся с любопытной Лоттой и заинтересованной Элеонор. Мне не хотелось говорить, поскольку меня еще не отпустило то мерзкое впечатление, однако мать настаивала. Я рассказал сухо и в двух словах, самую суть. Но Элеонор и Лотту и это привело в восторг.       — Поздравляю, брат, теперь ты обеспечен на всю жизнь! — улыбалась Лотта и поцеловала меня в щеку.       — Да, — кивнула мать, — это правда. С этим венчанием ты решишь все наши проблемы и укрепишь наше положение в обществе. И все благодаря тебе, сынок.       Я, признаться, никогда не понимал о каких проблемах говорила мама, ведь этих проблем, как таковых никогда не было, как я уже отмечал. Однако Элеонор все же видела одну — люди знатнее ее. До чего она была ненасытной до власти… Мне же вскоре стали невыносимы все эти радостные восклицания, которые не подразумевали истинной сердечной радости, а лишь понимание своего скорого обогащения.       — Я… я прошу простить меня, но я утомился с дороги.       К счастью, никто не смел теперь возразить. Видимо, мать благоговела передо мной не из-за внезапно вспыхнувшей любви на фоне трагичной утраты младшего сына, а потому, что во мне видела ходячую финансовую перспективу. От этой мысли стало еще тягостнее.

***

      Когда наступили сумерки, мне стало еще гаже и я напился. Решение пришло само, да и, признаться, я недолго раздумывал. Просто потянулся за бокалом и все и случилось. Я уже достаточно набрался и, видимо, от сегодняшнего напряженного дня у меня разболелась голова. Прекрасно… Я вышел на балкон и раскурил трубку. Припоминать недавние события являлось для меня теперь самоубийством. Я порой подумывал пустить себе пулю в лоб, однако это была лишь пустая, мертвая мысль… Да и мама не вынесла бы второго гроба.       После трубки во рту стало погано и, чтобы сбить привкус, выпил еще коньяку. Плохая идея… Проклятый день. Уже изрядно напившись, я захотел прогуляться. Может, воздух благоприятно повлияет на меня и полегчает?       Я бесцельно шатался по улицам Мюнхена и лучше мне не становилось. Я пожалел, что не взял с собой бутылку, ибо со свежим воздухом пришло и желание напиться окончательно. Вскоре я набрел на знакомое заведение, огни вывески которой слепили мне глаза. Ба, это же салон мадам Дюбуа. Все равно один черт, там хоть нальют. С этими мыслями я вновь оказался в этом грязном пристанище.       Не замечая знакомых лиц, коллег или своих начальников, я сразу прошел к бару и заказал коньяку. Все здесь было, как в тогдашний мой визит, когда Эдди почти затолкал меня сюда… Я невольно вспомнил о брате. Вот, когда не надо, защемило.       — Спи спокойно, братец, — прошептал я и залпом осушил поданный бокал.       Сидел я у стойки еще около часа, отгоняя то непрошенных знакомых, то наглых лезущих девиц. Мне решительно никого не хотелось видеть.       Сквозь шум пьяного смеха, разговоров, женских визгов и мою затуманившуюся пелену до меня все же донесся нежный звук рояля. Я невольно улыбнулся. Какой-то вновь неизвестный мне вальс звучал так нежно и трепетно, что казался здесь совсем чуждым. В этом салоне, где царил хаос и грязь, и… вальс. Мне отчего-то стало невыносимо и вместе с тем противно от внезапно озарившего меня осознания: мама оказалась права. Я жил в иллюзиях, строя воздушные замки и идеальный мир, где есть глубокие и искренние чувства к ближнему, где есть честь, которую нельзя купить… Однако действительность оказалась проще: все можно купить и любого заменить. Все эти девицы, что продавали себя, свою ласку оказались честнее того нежного вальса… Ведь это ложь. Заблуждение о чувствах, которые она пытается сыграть на рояле. Я пьяно засмеялся своим мыслям. И, впрямь, в этом месте и вальс… Она с ума, что ли, сошла?       Я сразу решил и побрел к мадам Дюбуа. Благо, денег на нее хватило. Мадам Дюбуа, процентная душа, вновь, даже не торгуясь, продала ее мне. Как все было просто… Я мог купить ее и она должна была мне подчиняться этой ночью. Ведь деньги я уже отдал. Я знал, что за роялем застану Анели. Она уже кончила свой раздражающий вальс и, завидев меня, вскочила и улыбнулась. Ее улыбка для меня ничего не значила; она, верно, всем так улыбалась. И раз до сих пор в этом убогом месте, значит, я имею право ее купить, как остальных шлюх. Она решительно ничем не отличалась, разве, что умеет красиво играть.       Я кивнул ей и, подхватив за локоть, повел в комнату. Ту, в которой мы были тогда; в десятую. Анели подчинилась и странно поглядывала на меня. Мне же стало все равно. Когда я привел ее в десятый номер, меня вдруг затошнило, но не от выпитого коньяка, а от подобной сцены. Анели стояла передо мной все в том же ситцевом платье и тех же туфельках с совершенно потерянным выражением. Я оставался у двери и лбом прикоснулся к косяку.       — Раздевайся. — приказал я.       Я даже не взглянул на нее. Не мог. Не понимаю почему. Грудь опять сдавило…       — Я… прошу Вас, не делайте этого. — тоненьким своим голоском сказала Анели, отчего сердце у меня сильнее забилось.       — Почему? Ты же здесь. Наверное, сколько раз ты ублажала этих свиней, которые выложили за тебя весь кошелек. Так отчего же и мне не уделишь внимание? — засмеялся я от собственных слов, — Чего при мне строить из себя невинность?       — Не говорите так со мной. — твердо, но тихо проговорила она и попыталась выпрямиться.       Какая смелость, подумал я тогда. И вновь не сдержав улыбки, подошел к ней.       — Почему я не могу так говорить? Или мне честь оказывать проститутке?       Мою щеку неожиданно обжег удар. Я не почувствовал боли, стоял только звон в ушах. Несмотря на ее внешнюю хрупкость, удар оказался тяжелым, который даже ободрил.       — Как Вы осмелились?.. — прошипел я.       — По крайней мере, теперь Вы снова говорите мне «Вы».       Весьма резонное и колкое замечание, на которое я ничего не смог ответить, и поэтому испепелял ее злобным взглядом. Анели, чья робость куда-то испарилась, глядела на меня просто, однако со странной готовностью. Я вспомнил этот взгляд. Когда стояли под Дмитриевом, та русская девка глядела на меня похоже.       Почему я тогда об этом не задумался?       — Ты осмелились поднять руку на героя Рейха?.. — заговорил я, — Ты…       — А Вы думаете, что только у героев Рейха есть честь? Остальные ничего не значащие микробы, по сравнению с Вами, так, герр Ягер?       Я усмехнулся ее словам и сделал это ядовито и пренебрежительно, отчего Анели фыркнула. Тоже злилась.       — Ты здесь, в этом отвратительном месте, играешь свои ничтожные вальсы и говоришь о чести?! Тебе неизвестно что это! Или из каких романов прочитала? Честь… Ее у тебя отродясь не было и не смей говорить мне об этом! Ее даже у почтенных особ нет, а у тебя…       Анели вдруг взглянула на меня серьезно, а спустя секунду ее губы растянулись в насмешливой улыбке:       — Вот она разгадка! Вас, верно, кто-то обидел. Верно, какая-нибудь почтенная особа. А, может, это будущая фрау Вагнер? Тогда, на вечере у герра Вагнера, я видела, как Вы глядели на нее. Так может глядеть только влюбленный, но отвергнутый мужчина.       — Что? — непонимающе выдавил я, пораженный ее проницательностью, — Как ты?..       — Да, это правда! — победно воскликнула Анели, проследив за моим выражением, — Вас отвергли и Вы теперь решили отмстить всем женщинам. Только потому, что Вас предпочли другому. Вы, видимо, теперь считаете, что нет верности и правды на Земле. Правда?       Я весь побагровевший от ярости, пытался собрать остатки воли в кулак, однако тут же закричал:       — Ты требуешь от меня отчета?! Как ты смеешь повышать голос на героя Рейха?! Откуда ты черпаешь эту дерзость?!       Анели лишь бросила гневный взгляд на меня и, шумно сглотнув, что-то про себя решила. Она выпрямилась и по ее выражению я понял, что поджидает худшего.       — Вам придется взять силой. Я не отдамся, хоть Вы трижды герой Рейха.       И вмиг меня отрезвило. Я стоял и унижал ни в чем неповинную женщину, а представлял перед собой другую… Какое лакейство! И стыд! На меня буквально обрушилась гигантская волна стыда перед ней. Боже, она ведь наверняка подумала, что я посмею тронуть ее… Я, презиравший этих фюреров, этого Кляйна, что взял девку при всех, стал одним из них. Чем я отличался от Кляйна? Лишь тем, что хватило сил дойти до номера… Невыносимо.       Анели теперь вся сжалась и не смотрела на меня. Воображаю, каково ей было. И страшно, и отвратительно. Нет-нет, я не сделаю тебе больно! Как я могу? Она боялась меня.              — Уходи. — еще сгораемый от стыда и гнева, но теперь на себя, бесцветно выдохнул я.       Ей не нужно было повторять дважды. Она тотчас рванула к выходу. До смешного банально, но понятно. Однако неожиданно для меня Анели вдруг остановилась и удрученно прошептала:       — Когда-то я благодарила Вас и желала увидеть вновь… Вы мне казались идеалом чести и мужества. А теперь я не могу даже взглянуть на Вас до того мне отвратительно. Какое разочарование…       Припоминая эти ее последние слова, брошенные мне напоследок, до сих пор не могу прийти в себя от собственной низости. Почему-то от нее более всех тягостнее было услышать. Разочарование… Я разочаровал ее. Мне отчего-то стало до этого дело.       Я презирал себя за свое отношение и вынес намного больше упреков от своей совести, чем какие угодно уничижительные слова… Однако тогда я стоял, потерпевший сокрушительное поражение, и все же думал о ней. Впервые не подумал об Элизабет. Слова Анели и ее образ стояли у меня перед глазами. Я впервые подумал о ней как о женщине.