12. Октябрь 1943 - май 1944: «Скорее умру я, чем ты».

      Об моем назначении в S III стоит упомянуть особо. Меня встретили довольно радушно комендант и его семья. Даже попросили сфотографироваться… Глупость какая. Однако пришлось согласиться. В целом, герр оберштурмбаннфюрер, который просил называть его Вальтером, мне понравился, особенно своей расторопностью. Вскоре я завладел всей военной картотекой S III… И, признаться, ожидал ее несколько меньше, чем две больших коробки с, верно, тысячью личных дел. Архивариус Вайс вызвался мне помочь и отыскал самых что ни на есть лучших, по его мнению. Тогда я с некоторым недоверием отнесся к его выбору…       Однако не успев приступить к изучению выбранных дел, мне позвонила Лотта. Как выяснилось, матери стало хуже и она начала бредить. Мне взвыть хотелось… Но и оставить я не мог. Поэтому, наспех указав в записке Вальтеру причину моего скоро отъезда «семейное обстоятельство», я тотчас выехал из Ордруфа.       Когда я возвратился, то застал не самую приятную сцену: мать кричала из своей комнаты и требовала меня, а Лотта, пытаясь успокоить ее, чуть ли не плакала.       — Клаус, как хорошо, что ты приехал! — воскликнула Лотта и кинулась мне в объятья, когда я зашел в комнату Элеонор.       — Что здесь происходит? Что с мамой?..       — Совсем плохо…       — Клаус… — жалобно позвала мать, и мы тотчас обернулись на ее кровать.       — Иди к ней, — выдохнула Лотта от усталости, — все дни тебя требовала. И бредила.       Я осторожно приблизился к матери и, взяв ее за руку, присел на край постели.       — Мама, что с тобой?       Элеонор взглянула на меня тоскливо и криво улыбнулась. Она никогда на меня так не смотрела; всегда старалась «держать лицо», а теперь была так беспомощна и почти немощна. Ни за что бы не подумал, что когда-нибудь застану мать в таком состоянии.       — Клаус, ты приехал… — улыбнулась она и потянулась ко мне.       Обняв ее в ответ, мое выражение потеплело. Все же мать нечасто меня обнимала.       — Мама, как ты себя ведешь? — мягко начал я, уложив ее вновь на подушки, — Зачем ты меня дергаешь? Ради этого?       — Мне так страшно, Клаус. Очень страшно.       — Почему?       — Потому что я скоро умру.       Опешив от ее ответа, я нахмурился и насмешливо фыркнул:       — Что ты такое говоришь? Нет, ты не умрешь. Откуда такие мысли?       А Элеонор лишь усмехнулась невесело и вздохнула:       — Вы все считаете меня сумасшедшей… Да, может, это правда. Я и, впрямь, тронулась умом от горя и бедствий, поразивших меня. Ты не представляешь, каково это терять ребенка. Это боль, что сжигает все твое сердце, а потом оно становится холодным. Ледяным. — из ее глаз полились слезы, но мама продолжала улыбаться, — Я знаю, ты плохо обо мне думаешь. Лотта тоже стала… Ты презираешь меня за ту дорогую тиару, но ведь это — ничто. Ты презираешь меня за то, что я не позволила тебе стать главой семьи в свое время, но ты… ты совершенно ничего не знаешь. Какого это быть. Ты не знаешь, как я боролась за вас. За каждого. Я отнимала вас из лап палачей, которые тут же пришли бы после смерти вашего отца. И то, что вы живы — моя заслуга!       Я ни черта не понимал из того, что она несла… Боже, все в ее голове смешалось! Она воображала себя великой и непобедимой, подобной герцогини Сфорца, а на деле же оказалась слабой и душевнобольной женщиной.       — Мама, я прошу тебя, не думай о плохом. Не стоит в твоем положении…       — Оставь, Клаус. Я многое вынесла и все другое вынесу… — она вдруг замолчала и, скривившись в горькой гримасе, заплакала.       — Мама, — прильнул я к ней, — прошу тебя.       — Клаус, — крепко прижав меня к себе, она прошептала, — прости, что не была тебе нежной матерью… Я даже не заметила, как мои клыки стали ранить и вас. Как бы я ни старалась, не удалось всех сберечь… — отстранившись, она прикоснулась к моей щеке и улыбнулась, — я хочу, чтобы ты знал… перед смертью, пока они не пришли, я скажу, как сильно я тебя люблю, мой дорогой. Мне так жаль, что все так вышло. Мне очень жаль…       — Мама, прекрати, — не вытерпел я, — ты не умираешь! Не говори так!       Она только засмеялась и глаза ее засияли.       — Иди, Клаус. И позови ко мне Лотту.       Я кивнул и сделал так, как просила мать. Признаться, эта трагикомедия стала меня неимоверно утомлять.

***

      На следующее утро я проснулся уставший и сегодня же решил отбыть обратно в S III. Мамины сцены я уже не выносил. Мы позавтракали с Лоттой в молчании, оба утомленные и будто не отдохнувшие за ночь. Герта понесла завтрак матери в комнату и скоро вернулась с полным подносом.       — Что такое, Герта? — спросил я.       — Фрау Ягер не захотела завтракать. Я пыталась ее уговорить, но она отказалась.       Лотта откинулась на стуле в недовольстве и я ощутил то же самое.       — Это переходит всякие границы, — процедил я и ринулся на второй этаж.       Мать лежала и глядела в потолок, улыбаясь. Ее выражение было чрезвычайно довольным, словно она вновь завладела чьим-то имуществом. Я даже прыснул от ее вида.       — Ты доволен, сынок? — спросила она и взглянула на меня.       — Нет. Почему ты не ешь? Герта сказала, что ты отказалась от завтрака.       — Да. Я не хочу. И не говори мне больше об этом, — вытянув руку, она жестом подозвала меня к себе и улыбнулась, — иди ко мне, сынок. Посиди со мной.       Подчинившись, я уселся подле нее и, поцеловав ее руку, продолжил:       — Почему ты так себя ведешь? Ты пугаешь нас…       — Не пугайтесь. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. И все же, — ее голос притих, — ты должен знать кое о чем… Теперь мне ничего не страшно. И я могу сказать. Это они убили отца…       — Что?..       — Да. — тяжело вздохнув, будто задыхаясь, проговорила мать, — Это они, палачи, убили его. Они придут и за мной. Я все это время пыталась защитить… защитить вас. Они убили его, а приказ отдал… — кашляя, Элеонор приподнялась и резко схватилась за горло, — отдал приказ герр Шнитке… Я отомстила и за отца… Он всех нас хотел сгубить.       — Мама, — уложив ее обратно на подушку, я погладил ее по щеке, — прошу тебя, не говори. Ведь и так тяжело…       — Нет… Теперь я могу сказать. Я всю жизнь жила так, как я хочу. И умру я тоже так, как желаю я. Я не умру под пытками этих проклятых гестаповцев… — и, тяжело приподнявшись, она вложила в мою руку пустой прозрачный пузырек. И я понял, что это морфий.       — Мама?.. — прошептал я, еще пораженный, — Мама!       Но Элеонор, улыбнувшись, положила свою голову на подушку и закрыла глаза. Больше она не просыпалась.       На мгновение я забылся и закричал во все горло. Стараясь привести ее в чувства, я умолял Господа, чтобы она открыла глаза. Я лишь этого хотел.       — Мама… — шептал я, не замечая слез на своих щеках, — мама, умоляю, не оставляй меня… Мама!       Я всегда буду ненавидеть себя за это. За то, что не поверил. Я все тогда хотел доказать ей и себе, что я чего-то стою, а на самом деле, я не стоил ничего… Но, вернувшись в прошлое, поступил бы я иначе? Послушал бы ее? Нет… Такова была правда. Хоть и жестокая, но правда.       И тогда я вспомнил все то время, когда не любил ее. Стоило это того? Теперь стоило? Тоже нет… Если ей так нужны были драгоценности, я бы скупил весь Мюнхен; если ей была нужна власть, я бы никогда не посягнул на ее место. Боже, мама, ты снова поступила со мной жестоко. Почему ты оставила меня?..       До чего больно было мне ее терять… Какой бы она ни была, я любил ее; даже тогда, когда она не любила меня. Лучше бы погиб я…       После прибежала Лотта и, цепенея, медленно подошла к ее кровати и кинулась в слезах на ее уже мертвое тело. Мы оба плакали, как дети и совершенно не понимали, что нам делать. Мы обнялись и глядели друг на друга с осознанием того, что осиротели.       Даже не отойдя от горя, мы услышали звонка в дверь. Открыл кто-то из прислуги, а после одна из служанок потребовала нас. Я отвернулся, чтобы утереть слезы, и хотел было уже отослать, но она успела оповестить, что требовали нас из гестапо. Еще не понимая, я спустился и на пороге заметил двух крепких мужчин в форме, которые скоро мне представились и доложили:       — Мы ищем фрау Ягер. Она обвиняется в шпионаже в пользу советской разведки, укрывательстве коммунистов и их пособничестве.       Верите, дорогие читатели, но от этих слов я чуть не упал. Прежде думал, что меня ничто не сможет изумить и сломить, но как же я ошибался…       Не успев ничего ответить, они тотчас прошли на второй этаж, словно уже знали куда идти. Я остался в передней и медленно спустился по стене. В голове не укладывалось… Мать не могла быть советской шпионкой. Это невозможно… Верно, поэтому она и покончила с собой, а «палачи» — это они. Гестаповцы. Они бы замучили ее до смерти…       Однако все же я оставался штандартенфюрером и героем Рейха. И самое важное — главой своей семьи.       Когда я вбежал в спальню матери, то обнаружил, что эти твари уже роются по ее вещам. Лотта стояла в замешательстве и оцепенении и только мой свирепый крик привел ее в чувства:       — Пошли вон! — закричал я, что было сил, — Вы не имеете право совершать обыск без ордера! Где он?! Я есть штандартенфюрер и герой Рейха и, поверьте, какое-то гестапо — ничто перед моим словом! Пошли вон!       Они пытались что-то возразить, но я понял, что угадал и ордена на обыск у них не было. После я поражался их наглости… Ведь они знали, к кому идут и даже не боялись этого. Как они привыкли, что все перед ними дрожат! Но все же я оставался сыном своей матери… И я наконец принял это.       Выгнав их в толчки, я подоспел к Лотте, чтобы успокоить ее. Я должен быть сильным ради нее. А горевать у меня нет времени. Пусть Лотта поскорбит за нас двоих.

***

      Я хотел сделать, как положено и поскорее. Скорее справиться со всеми хлопотами похорон и скорбью. Мне казалось, словно я могу ускорить время… Опять глупая мысль.       Не думал, что видеть мать в гробу станет для таким испытанием и все же внешне я походил на себя обычного. То есть совсем. Даже ни один мускул на моем лице не дрогнул, хотя внутри я стонал от боли и горя. Лотта плакала за нас обоих. Моя бедная сестра… Сначала Эдди, теперь мать. Я тогда не отходил от нее и просто был рядом. Мы могли даже молчать, но я не оставлял ее. Я не мог. Вот теперь я действительно стал главой семьи.       Не хочу это вспоминать… Тяжело. Моя бедная мамочка, моя бедная сестра… Нас словно хотели искоренить. Весь наш род пустить под нож. Теперь я думаю, что это кара. Я поверил в это. Я разорял деревни. Я губил жизни, не задумываясь об этом. Я убивал, но смерть меня не трогала. Да, мне было жаль своих солдат, но они являлись для меня солдатами… А мама… Это расплата за мой Железный крест, за звание героя Рейха. Да… Не думал я, что мой путь, такой доблестный, оказался петлей, затягивающейся на шее моих близких.       Мы объявили о вечном трауре в нашей семье. Лотта не желала снимать черное, но я и не просил… Она плакала и я ее не останавливал. Может, так ей станет легче?.. Я не знал наверняка. Пусть ей станет легче.       Еще пару слова о стервятниках: герр Шмидт, один из тех гестаповцев, что приходили к нам, изъявил желание видеть меня. Но с какой же стати? Гудериан пугал меня гестапо и лишь потому, что был в немилости у фюрера и любой свой шаг просчитывал, однако мне было нечего боятся. А все эти безосновательные обвинения я отвергал. Наш адвокат, герр Леман, уже направил протест герру Шмидту и через суд. Отлично. Я желал огласки и знал, что те попятятся назад. Не станут давить. А я стану. Я дожму их совсем. Я пообещал Лотте.       И все же, как я не жалел мать и не скорбел, внутри себя, на глубине сердца находил ее предсмертные слова небылицей. Это подтвердил и доктор Эльбе, диагностировавший за неделю до ее самоубийства, бред и галлюцинации.       — В ее голове все смешалось, — объяснял он, — и выдумка, и настоящий мир. Она уже не могла отличить правду от вымысла.       — Вы уверены в своем диагнозе, доктор? — не унимался я, сидя у него в кабинете, — Можно ли было… это предотвратить?       — Я, конечно, сочувствую Вашему горю, но… поймите же, Ваша мама, фрау Ягер, была душевнобольной женщиной. Ее следовало бы госпитализировать, но фройляйн Лотта запретила. Верно, поддалась на уговоры Вашей мамы. Это не редкость… И все-таки…       — Что? — оживился я и придвинулся к его столу, — Что такое?       — Скажите, герр Ягер, — продолжал он задумчиво, — Вы наблюдали у своей мамы суицидальные наклонности? Или, может, она делилась своими меланхоличными мыслями?..       — Нет. Никогда. Мама слишком любила жизнь. Я бы ни за что не подумал, что она способна на это! Это… Это невозможно!       Его взгляд мне не понравился. Он глядел проницательно и настороженно, отчего я даже фыркнул:       — Вы не верите в ее самоубийство?       — Конечно нет, герр Ягер. Это было самоубийство. Но почему? Ваша мама могла кого-то бояться до такой степени, чтобы покончить с собой?       — О, прошу Вас… Это же Элеонор Ягер. Она никого не боится. Она слишком сильная женщина… была.       Доктор кивнул и более ничего не сказал. Но его эти вопросы натолкнули на своего рода мысли. Я стал сомневаться. А если мать говорила правду? Если она вовсе не сошла с ума?.. Боже, и как в этом разобраться?       Размышляя, я даже сам не понял, как оказался в знакомом зеленом районе и позвонил в эту дверь. Я так рад был увидеть ее. Анели открыла и спустя секунду бросилась ко мне на шею. Как же мне этого не хватало. Тогда я и решил, что более с ней не расстанусь. Она была мне необходима… иначе я сойду с ума, как и мама.       Я желал оставаться в Мюнхене, но меня уже требовали в S III. Оставлять Лотту мне было страшно, но ничего другого я сделать не мог. Я поручил Бруно и Герте глаз с нее не спускать и не отходить ни на шаг. В Бруно я особенно не сомневался.       Анели же я поставил перед фактом, что она едет со мной в Ордруф. Ее эта идея привела в восторг, но выбора, на самом деле, у нее не было. Хотел бы я быть с ней мягким, но мое сердце, когда-то горящее для нее, сделалось жестким и колючим. И не по ее вине. Анели не задавала вопросов, только укрывала меня одеялом и обнимала по ночам. И моя тоска притуплялась…

***

      Прошла зима и наконец наступила оттепель не только на улице, но и в моем сердце. На Рождество я навестил Лотту с Анели и заметил, что они подружились. Лотта как будто бы справлялась, но тень все же проскальзывала на ее лице. Я крепился ради нее и подбадривал, как мог. Только мы друг у друга и остались…       В марте нас посетил Гудериан и желал удостовериться в успехе, в котором отчего-то был уверен. Хотя, признаться, его действительно было чем порадовать: я занимался новобранцами усердно и вскоре мои труды дали результат. Гудериана это порадовало и он похвалил меня, однако теперь это не ласкало мое сердце…       По выходным я ездил в город к Анели. Я снял там квартиру с видом на площадь, что ее порадовало. Однако квартира, мягко говоря, оказалась совсем необжитой, но Анели обошлась и без моей помощи. Навела свой порядок и стало уютно. Я всегда поражался, как у нее так выходит…       Верно, вы, дорогие читатели, как и Анели, заметили мою перемену… Неужели так видно? Наверное. Самоубийство матери так меня ранило… Я до сих пор не мог оправиться, хоть и стало немного легче. Столько пустоты в моей груди… Ее заполняла лишь Анели своей лаской, но это происходило только по выходным, когда я возвращался в наше уютное гнездышко. А в остальное время, особенно когда я ложился спать, меня вновь одолевало это чувство… Я винил себя.       Наконец наступили майские деньки. Работать стало отчего-то легче, несмотря на продолжающуюся несколько месяцев рутину. Сегодняшний день оказался совсем обычным: учения, доклады Вальтера, вновь учения. К слову, на те личные дела, что отобрал Вайс, я до сих пор не взглянул. То откладывал, то слишком уставал, а порой совсем забывал. Я и сам справлялся с новобранцами, однако вскоре я заметил их вялый интерес. Да, понимаю… Им наверняка думалось, что они уже хороши и рвались «в поле». Сам был таким.       — Вайс! — позвал я, когда зашел в архив.       Этот субтильный молодой человек появился передо мной и отдал честь. Порой мне казалось, что он меня побаивается.       — Вы говорили, что лагерь кишит русскими военнопленными, так?       Вайс закивал.       — Отлично. У меня появилась идея… Нечего мучить новобранцев теорией. Они молоды, их кровь кипит и им нужны мишени. Живые. Так учеба пойдет еще быстрее. Мне нужны танкисты. — я вдруг задумался, — Прямо с фронта доставили «Т-34»… Идеальная возможность потренироваться.       — Но, герр штандартенфюрер, — вновь помялся Вайс; этого я в нем терпеть не мог, — вся картотека у Вас. За единственно одним делом, — он потянулся на другой конец стола и передал потрепанную папку мне, — недавно прибывший. Его отправили к нам из Дахау, как военнопленного. Семь раз бежал…       Но я уже не слушал… Это лицо. Совсем знакомое. Я был уверен, что убил этого мальчишку. Живучий… И я тотчас вспомнил конец ноября сорок первого. Потерю Вольфа и своей роты. Вот мы и встретились вновь, Николай.       — Кто это?..       Вайс чуть прыснул и его лицо мне вдруг опротивело. Мне стало уже все равно, что он скажет, я нашел его. Нашел, кто мне был нужен. Да, русский, это ты.       — В карцер его! Немедленно!       — Но, герр штандартенфюрер… боюсь это обратный случай. Он в плену с сорок первого, но так и не назвал своего имени. Этот «Иван» ищет смерти, доставлен для ликвидации.       — Вы слышали меня, Вайс, правда? Я желаю его видеть…       Эх, этот «Иван» крепкий и не расколется, я чувствовал, но ведь могло же что-то влиять. У всех есть слабости… Какая же твоя?       Несмотря на свое горячее желание увидеть этого мальчишку, я все же повременил и задумался. «Иван» не назвал своего имени, бежал семь раз… Удивительно, что его держали так долго. Могли бы сразу расстрелять. Русский несгибаемый и упрямый… Похоже на меня. Русский сопротивляется и не подчиняется. Я бы поступил так же, окажись я в плену. Русский хочет свободы и отомстить. Понимаю. Но чего боится русский? Чего боюсь я? Престранная мысль… И отчего я сравниваю его и себя? Однако, к довольству своему, мы оказались похожи. Как две стороны одной медали.       Чего же я боюсь? Потерять близких… тех, кто остался. Если бы на сестру навели пистолет, я бы подчинился? Разумеется, только оставьте ее в живых. А если это была бы незнакомая мне молодая женщина? Подчинился бы я? Нет. А русский?.. Вот оно — наше различие. Мне не достает его милосердия, а ему — моей жестокости. Ему станет жаль, мне — нет.       Придя к этому простому выводу, я позвонил по выученному за много звонков номеру и услышал уже родной голос:       — Алло?       — Это я, моя дорогая, — улыбнувшись, я с облегчением вздохнул от понимания, что русского я уже расколол.

***

      Русский Анели оказался настолько безупречным, что я поразился ее способностям к языкам. И план был безукоризненным. Мальчишка бы ни о чем не догадался. Итак, отныне Анели — мой остарбайтер и русский переводчик. Разумеется, я знал, что русский не согласится сразу, а если я стану угрожать переводчице… Ни в чем неповинной девушке, которая может умереть прямо здесь из-за его упрямства…       Давай же, русский, я знаю, ты согласишься. Однако он долго сомневался… Не мог решится. А у меня дрогнула рука… Я надеялся, что он этого не заметит. И… наконец! Что-то выкрикнул на своем, но я понял. Согласился. Молодец, русский. Я знал, что ты меня не подведешь. Хотя бы ты…       — Имя и звание, — спросил я, подойдя к нему.       — Младший лейтенант Ивушкин.       Теперь он был у меня в руках. Хоть я и знал, что с ним будет нелегко, решил обращаться с ним помягче… Пусть почувствует себя хозяином положения. А вот и еще одно наше отличие с ним — Ивушкину необходимо лидерство, чувствовать себя уверенно и работать в команде; я же больше одиночка и лидерство может у меня и не быть, но лишь видимого… Тянуть за ниточки всегда буду я.       Однако несмотря на победу, я переживал за Анели. Хоть мы и обговорили, я предупреждал ее, но… она испугалась. Я говорил, что люблю ее, а это лишь спектакль перед Ивушкиным, но ей стало страшно. После я нашел ее в своем кабинете. Она не плакала более, но личико ее оставалось красноватым после пролитых слез. Мое сердце нещадно сжалось от ее вида…       — Моя дорогая, — я тотчас прижал растерянную от моего порыва Анели к себе, — прости меня.       — Клаус, что с тобой? — спросила она и обняла в ответ, — Мне не за что тебя прощать…       — Я испугал тебя.       — Нет, ведь ты так и задумал. — отстранившись, она внимательно взглянула на меня, — Верно? Он согласился?       — Да, но… разве ты не испугалась пистолета? Ты на глазах побелела и забилась в угол…       Анели широко улыбнулась и с облегчением выдохнула:       — Как-то в юности я ходила в драматический кружок… Мои уроки не прошли даром. И, — закусив губу, продолжила она, — я знаю, ты бы не смог убить меня…       — Не смог. — вновь прильнув к ней, я горячо сжал ее в своих объятьях, словно она вырывалась, — Даже не думай об этом. Скорее умру я, чем ты.       Тогда я не обратил внимание, но ее взгляд стал таким трепетным и… виноватым. Она бы мне сказала сейчас… Я чувствовал, что хочет сказать, повиниться. Но она лишь молча поцеловала меня и прошептала:       — Я люблю тебя, мой милый.       — И я тебя люблю.

***

      После я отослал Анели из этого ужасного места обратно в Ордруф и принялся искать нового русского переводчика. Однако Вальтер вовремя похлопотал об этом деле и вскоре из Берлина прислали одного видного и престарелого господина. Кажется, профессора. Верно, Вальтер хотел задобрить меня, ибо у нас с ним не особенно складывались отношения. Ему не нравилась моя своевольность, а мне — его консервативность. Чуть Анели не спутал с заключенной… Я едва ли не убил его, когда он почти замахнулся на нее. Но я, видите ли, должен был докладывать о каждом своем шаге… Неужели? Каков идиот. Еще и на него тратить время…       Допросы с Ивушкиным проводились регулярно и меня, откровенно сказать, радовали его результаты. Он и его выбранный экипаж не теряли зря времени. Но я продолжал следить за ним…       Несколько раз в неделю ко мне приезжала Анели и уже в гражданском, чтобы ее уже никто не мог спутать с заключенной. Я заставил Вальтера извиниться перед ней и он сквозь зубы сделал это. Но на это наплевать… Он в моем подчинении и этот факт Вальтер все никак не мог принять. Дескать, еще молокос, а уже штандартенфюрер. Удивительно, как тыловые крысы могли об этом рассуждать…       Анели оставалась у меня, но отчего-то любила бывать в кабинете, нежели в комнате. В целом, понимаю, ведь в кабинете я оказывался гораздо чаще. Ей было хорошо и от моего присутствия. Мы могли молчать часами: я писал отчет, а она просто наблюдала за мной. Иногда я ловил ее любовный взгляд и Анели кокетливо улыбалась, заметя меня. Моя любовь, которая придавала мне сил жить… Только она.

***

      Сегодня звонила Лотта и рассказала об их обеде с Анели. Они как-то особенно подружились и Анели часто посещала Мюнхен. Я лишь поощрял. Лотте более всего было нелегко, оставаясь в этом доме, где все напоминает… Однако Анели с ее характером, как я уже знал, спасала от любой тоски. Я стал смеяться с ней, а позже уже и Лотта.       Сегодня выдалась чудесная майская погода. Ивушкин с его экипажем был готов и учения по живым мишеням проводились сегодня. Приехал даже Гудериан. Он с самого утра был в настроении, однако я не разделял его… отчего-то волновался, словно сам являлся новобранцем. Хотя с одной стороны — это было правдой, ведь я вместе с ними прошел свой путь с самого начала.       Вот с этого момента и началось… Я волновался, но почему потерял бдительность?! Совсем расслабился, особенно когда рядом была Анели. Даже Гудериан не влиял. Мои чувства вытесняли собранность.       А началось все с того, что загорелась наша «Пантера». Гудериан пришел в замешательство, а я уже предчувствовал… И заметил дуло пушки на десять часов. Рассуждать было некогда, я должен был спасти Гудериана. А потом… это русский сбежал! То есть буквально! Рванул с места. Тотчас развернули чрезвычайный штаб и доложили о ситуации в управление округа отдела 1А. Я приказал поднять по тревоге артиллерию и противотанковые подразделения. Магистрали тоже перекрыли. Я должен был достать его…       Разумеется, началась суматоха, но я сохранял рассудок. Гудериан особенно нервничал… На него не было похоже. Я знал, что Ивушкин не бросит танк… Он не мог его оставить. Я предложил не тратить силы на ближний поиск и блокировать дороги в направлении протектора Богемии и Моравии, чтобы он не смог пересечь границу. Ты не уйдешь от меня, русский…       Когда я отдал приказ, штаб несколько утих. Гудериан лишь недовольно поглядывал на меня… И я осознавал вину перед ним. Выкурив весь табак в трубке, я обнаружил, что и в кармане он закончился. С позволения Гудериана я вернулся в свою комнату. Желал немного размять ноги…       — Что такое, милый? — спросила Анели, когда я появился в нашей комнате, — Какой-то шум…       — Да… — волнуясь, вздохнул я и прошел к столу, где у меня стояла табакерка, — Русские сбежали. И я до сих пор не понимаю как…       Анели приблизилась ко мне и обняла. Она всегда могла меня успокоить, даже если я был на взводе… И как ей это удавалось?       — Клаус, я люблю тебя…       Я, невольно улыбнувшись, поцеловал ее в изгиб шеи и крепче прижал к себе.       — Прости меня, но это мой долг.       Один ее удар… Роковой удар. Боль обожгла мне сердце. Да, больше сердце, чем спину, в которую она вонзила нож. Я видел ее заплаканное лицо и все еще любил его… За что мне это?