Тема 19: ложь во благо

      Автомобиль, подъехавший к ней, она заметила краем глаза ещё при выходе из ресторана. Внутри всё перевернулось, но Шошанна не дрогнула. Она не ускорила шага, чтобы не показаться подозрительной, словно бы ей есть, чего бояться, и какое-то время была уверена, что это она сама всего лишь оказалась на пути гестаповцев, а не они намеренно следовали за ней.       Сначала раздалось три сигнала сзади. И она правдоподобно сделала вид, что эти сигналы обращены не к ней. Затем прозвучал долгий, пронзительный гудок, а после него знакомый до дрожи в коленках голос:       — Мадемуазель Мимьё! — она повернулась на зов, выпрямилась, стараясь не выдавать растущую в груди панику.       Напротив остановился мерседес. Из заднего приспущенного окна высунулся Дитер Хелльстром, слащаво ухмыляясь.       — Да?.. — она продолжила шагать, очень медленно, и машина так же медленно покатилась за ней.       — Я подумал, что со стороны Золлера было очень некрасиво бросать даму, — Дитер скользил по ней липким взглядом. — Надо это исправлять. Садитесь в машину. Подброшу вас до кинотеатра.       Вот как? У неё аж руки похолодели от его слов. Ещё одну поездочку с этим человеком она не выдержит. В ресторане с ним произошли невероятные изменения, и она полагала, что это выступление посвящалось Геббельсу, а не ей. Чего он хочет теперь?       — Спасибо за предложение, но я, пожалуй, откажусь, — Шошанна поглядела с высоты своего небольшого роста на едущего в машине Хелльстрома.       Он нахмурился. От этого хмурого взора её жилы застыли. Шошанна постаралась оправдаться:       — Люблю гулять на свежем воздухе, каждый день захожу в парк и наслаждаюсь природой.       Мерседес резко, со скрипом шин, тормознул. Хелльстром выбрался, хлопнув дверью, скомандовал уезжать и вырос перед ней чёрной стеной с ослепительным оскалом.       — В городе опасно, — с видом, будто он читает доклад старшему по званию, сказал Дитер. — Партизаны, шпионы, другие мелкие крысы. Я составлю вам компанию.       «Опасно? — подумала Шошанна. — Разве что для таких, как вы?» Она не успела и слова сказать в ответ. Дитер взял её под руку и повёл, свернув на узкую безлюдную тропинку, ведущую в парк. У него были тёплые руки, в которых Шошанна ни на миг не могла расслабиться.       Увидев Хелльстрома, несколько дворников в парке бросили свою работу. А ведь это была её надежда. Хотя… какие надежды могут быть, если ты наедине с вооружённым гестаповцем. Здесь она даже убежать не успеет, не сможет затеряться в деревьях, кустах или высокой траве.       Он просто молча шёл рядом, поддерживая её руку, рассматривал фонтан, скамьи, облетевшую листву, словно он забыл, что он с кем-то. «Затишье перед бурей», — решила Шошанна, бросая редкие взгляды на сопровождающего, которые буквально кричали: «Пожалуйста, отпусти меня, я ни в чём не виновата!». Её пальцы немели от страха и от обездвиживания.       — Вы замёрзли? — Дитер дёрнул её руку чуть на себя.       Когда он остановился, остановилась и Шошанна. Несколько минут она безмолвно смотрела на него, не понимая, что ему нужно.       — Н…нет… — Шошанна отвела взор, и он тут же взял её за подбородок.       — Тогда отчего ты трясёшься, будто тебя бьёт током? М?       Он тряхнул её обеими руками. Шошанна выставила ладони вперёд и коснулась его груди, пытаясь не дать ему приблизиться ещё. Над ней будто сомкнулись прутья золотой клетки.       — Тебе было бы спокойнее, будь здесь этот напыщенный индюк Золлер? — рявкнул Хелльстром, ещё раз встряхнув Шошанну.       Пальцами правой руки он коснулся её щеки, медленно опустил большой палец на подбородок, задев нижнюю губу. Шошанну будто и вправду пронзил разряд тока. Она увидела в его мутных глазах все его намерения, и ей внутренне стало очень смешно. Это слишком… слишком низко для человека его ранга. Неужели в его жизни мало девушек, раз он ухватился за ту, которая пришлась по вкусу Золлеру?       Но и на этот вопрос ей ответила муть в его глазах.       Золлеру доставалось всё слишком легко… Он обаятельный — это нельзя не признать, у него хорошо подвешен язык, он выучен манерам, обходителен… у Хелльстрома этого нет, и он компенсирует грубой силой.       — Нет, — с необычайной лёгкостью отозвалась Шошанна. — Мне гораздо спокойнее без него…       Несмотря на ангельскую внешность Золлера, Шошанна не влюбилась бы в него, даже если бы сейчас Хелльстром навёл на неё свой Walther P38 и приказал любить этого человека.       Врать ей приходилось часто, всем. Даже Марселю. Хотя Марсель — единственный человек, который мог раскусить её с первых слов, а вот оккупанты… стоило им немного польстить, и они меняли своё отношение к ней, теряли нюх. Мать учила Шошанну не лгать, а жизнь — заставляла. Хочешь выжить — ври. Это даже не ложь во благо. Это… ложь во имя свободы и жизни. И Шошанна не чувствовала никакого стыда за неё.       — Но сейчас… ведь сейчас со мною… такой представительный человек как вы, — продолжила Шошанна.       Дитер, вероятно, ослабил хватку, когда услышал эти слова. Она вырвалась из его рук, глубоко вздохнула.       — Ваш друг Золлер совершенно не умеет ухаживать за девушками, — с яростью в голосе, ибо только так она могла выразить то, что чувствовала на самом деле. — Думаю, ему надо поучиться манерам у вас. Дайте ему пару уроков.       Хелльстром рассмеялся. От его тихого смеха по спине Шошанны пробежали холодные мурашки. Невольно вспомнились его первые слова: «Запихивай свой зад в машину». Весьма галантно.       — Он мнит себя единственным героем Рейха, а что же все остальные? — Шошанна всплеснула руками. — Ведь каждый солдат внёс бесценный вклад.       Дитер продолжал посмеиваться, наблюдая за ней, не прерывая её слов. А она уже не могла остановиться.       — Например, вы. Все женщины в округе уже прожужжали мне уши, рассказывая о подвигах видного представителя закона.       Непростительная ложь. Шошанна не слыхала о нём. Он даже за столом вёл себя отчуждённо и нелюдимо. Никто бы не стал распространяться о «подвигах» гестаповца. Тем более здешние женщины, натерпевшиеся сначала от немцев их «любви», а затем, когда те уходили воевать, от местных жителей. Но ведь сладкая ложь лучше горькой правды. Шошанна ощущала вкус этой сладости на кончике языка. И Дитер уже казался не таким опасным.       — Женщины в кафешках только и трещат о вашей улыбке, глазах и красивой форме, но стесняются говорить громче. Они считают себя недостойными вашего внимания, жалкими, мелкими.       В этот момент Дитер поймал её за талию. Он взял её левую руку. Губы коротко поцеловали тыльную сторону ладони.       — Ма шери, Эммануэль, — отпустив руку, сказал Хелльстром. — С вашими талантами играть бы в кино. Вы бы превзошли даже саму Бриджит фон Хаммерсмарк.       Он резко развернул её к себе спиной и обхватил талию второй рукой. Воздух вновь покинул её лёгкие.       — Что вы имеете ввиду? — робко спросила Шошанна.       — Вашу несомненную красоту… — он тронул её локон, затянулся его запахом, — и умение брехать.       — Я бы не посмела вам брехать, штурмбаннфюрер, — она положила ладони на его руки, словно это могло бы его убедить в правдивости его слов.       — Я не люблю светиться в обществе, — он сжал её сильнее. — И я, уж поверьте, узнал бы сразу, если бы хоть одна женщина говорила что-то обо мне.       Он фыркнул и вновь повернул лицом к себе, обхватил обеими ладонями, не давая опустить взгляда в землю.       — Зачем ты врёшь мне, hexe? — Дитер повёл скулой.       Земля под ногами Шошанны стала мягкой, как болотная трясина. Перед глазами замелькали искажённые от боли лица родных, погибших от рук немцев. Слеза скатилась по щеке.       — Я… я… — она часто заморгала, чтобы сморгнуть подступившие слёзы. — …Всего лишь хотела понравиться вам, штурмбаннфюрер.       Он выпустил её. Резко. Так, что Шошанна попятилась и чуть не упала.       — Поговорим после премьеры, meine kleine, verängstigte französin, — ответил Дитер.       Он снял фуражку, сделал поклон и зашагал прочь. Шошанна, не помня себя от страха, едва добрела до кинотеатра. Упав в объятия Марселя, она долго пролежала так, не сказав ни слова.

***

      Шуму пьяных рядовых, галдящих за стенкой, Дитер предпочитал музыку, шуршащую из граммофона, и чтение книги. У французского бармена он одолжил томик Антуана де Сент-Экзюпери, но названия не запомнил. Сюжет то и дело ускользал от него, хотя выпил он не так много, как обычно. Буквы ещё не расплывались перед глазами. Все его мысли сосредоточились вокруг одного объекта — Эммануэль Мимьё. Худощавая боязливая блондинка со светло-серыми, будто прозрачными, глазами завладела его вниманием.       За годы работы в гестапо Дитер научился многим вещам, но в особенности хорошо у него выходило распознавать ложь и лгать. Стоит заглянуть в глаза человеку, и все его помыслы выходят наружу. А мадемуазель Эммануэль Мимьё, хоть и изящно лжёт, но скрыть истинных чувств не получается — её предательски выдают глаза.       Дитер перевернул страницу. Он видел вместо букв её лицо, видел, как шевелились в беспомощности перед ним её хорошенькие губки, которые так и хотелось занять чем-то более полезным, чем болтовня, видел слёзы, застывшие в её глазах, остекленевших в ужасе.       У людей было множество причин лгать ему. Но никогда никакую ложь Дитер не считал такой, которая шла бы во благо.       «Обещаю, мадемуазель, я загляну к тебе после премьеры, и тогда мы поговорим откровенно», — с этой будоражащей разум мыслью Дитер потребовал ещё одну кружку пива.