Ночь

На огромном вороном коне несётся он вперёд, через дикыю степь — а впереди-то войско вражиное. Вестимо, княжич Северов меч подымает. И летят головы с плеч, и брызжет кровь во все стороны. Несётся, окаянный, сквозь бурю битвы, басурманам словно в танце горла режет. Царевна открывает глаза. Чуствует она, как чело горячо, и утереть его хочет — а рука не подымется, словно чужая. Да и вся Лена — будто сама себе чужая, лежит, не движется... Хочется плакать ей, и не видеть этих гадких снов, где людей палашами из телес их выпускают. Вдруг откуда-то адский звук появляется, и в сумраке покоев шаги слышатся: склоняется над ней чьё-то тёмное лицо. Завизжала бы Лена, убежала, но ни звука уста не издали. Глас чертилы в ушах то визжит, то до шёпота инфернального опускается, а Лена только лежит, и по ланитам бурмецким жемчугом влага катится. Выпрыгивает сердце из пяток: ни под одеяло не спрятаться, ни убежать, да немеют конечности, по перстам будто огоньки бегут. "Ах, окаянная, — с отчаянной злобою думает Лена. — Да сделай же что-нибудь!" Так и лежала бы она, но ушёл куда-то груз, на персях лежащий, а черт тёмный растворился в комнате. С трудом поддались руки и ноги воле её, и, мигом соскочив с мягкой перины, забилась Лена в самый дальний угол. Сидит, в одеяло закуклилась, дрожит. Только дюже спать ей хочется. Мало-помалу успокаивается Леночка, глазки свои закрывает и беспокойным сном забывается. — Что ты в угол забилась?! — будит царевну громкий крик. — Ах, окаянная, опять мне досаждаешь! Хочешь, чтобы наш Царь-Батюшко от дел государственных отвлекался? Лена кулачками сжимает одеяло своё. Царица шёпотом тихим отдаёт служкам распоряжения, а на дочь свою даже не глянет. Пытается Лена слово вставить, но мать только отмахивается от неё — мол, буде тебе, дела у меня есть. Не выдерживает царская дочка, кричит: — Маменька, ко мне опять диавол ходил! Он меня съесть хочет! — Чушь не неси. Лекарю будешь на уши наседать, — отмахивается царица, выходя из горницы. Девки сенные к Леночке кидаются — поднимают еë, одеяло отбирают, платье отряхивают. — Прочь подите! — пинается Лена. Злоба в ней кипит, да обида жгучая сердце точит. — Не нужна мне ваша дурацкая помощь! Уходят девки быстро, очи долу опустив — но видит царевна, каким презрением их лица блестят, и от того пуще прежнего распаляется. — Ах вы, подите прочь, маракуши окаянные! Ащеулки поганые! Спешно из горницы убираются девки, пока Леночка глотку дерет. И вот осталася она одна-одинешенька. Среди мягких подушек, среди кучи кукол-матрешек дорогих. Повсюду платья, золотом и серебром расшитые, серьги драгоценные, кокошники расписные... Хватает Лена игрушку — и со всею силы швыряет её в стену, так, чтобы щепы посыпались. Хоть бы хны ей: отскочила от стенки, глаза свои лубочные пучит и улыбается. — А, чтоб вас, куëлды! — орёт Лена, и ногой в порыве бешенства топочет всё, что на глаза попадётся. Швыряет бусами с жемчугом, кокошники расписные в дальний угол комнаты пинком отправляет. Кулаки свои сжимает так, что от ногтей ухоженных кровавые вмятины остаются. — Ненавижу! Всех ненавижу, всех ненавижу! В полной разрухе светлая горница. Лежит одиноко матрёшка: лицо её расколото на две части, и красивый, голубой глаз на Лену смотрит. Опускается царевна на колени, закрывает раскрасневшаяся лицо руками и плачет тихо. Вплывают через дверь служки и, кружа по комнате, начинают всё поломанное в мешки собирать. И глаз тот голубой, так похожий на тот, что теперь у Лены есть — тот тоже выкидывают... — Не надобно царевне на полу сидеть, — бесцветным голосом говорит девка. Под ручки Лену подымают, подушку под неё кладут, и опускают обратно. Так и сидит она посреди комнаты, где всё будто само собою на места возвращается. Опять приторная чистота, а вся чернь в проёме дверном исчезает. И никто не останется рядом.