Боязнь привязанности

После того, как отец умирает, а Кэйа в этом оказывается если не полностью виноват, то частично повинен, Дилюк понимает одну вещь. Отдирать, отрезать от себя людей с кровью, с кожей, с сердцем и душой — это больно. Даже больнее чем получать от хиличурлов, даже больнее, чем два года на одном глазе Порчи драться на кулаках с величайшими чудовищами бездны. Дилюк знает о чем говорит, пробовал глушить по-разному, но никак, и вывод остаётся огненной водой на языке, памятью прошлых ошибок. Привязываться — больно. Все сказано в самом слове, тяжёлом, нехорошем. Привязаться, цепью к кому-то приковаться, кандалами, признать поражения, отдаться на милость победителю. Привязаться — это отдать часть себя, лучшую часть себя, другому, важному, близкому до невозможности. Привязанность — это что-то обыденное, пока не натянется тугой струйной и не даст больно по пальцам эхом горя. Привязываться больно. Потому что любой узел надо развязывать или перерубать с концом. Привязываться страшно, как страшно умирать, а ведь это и происходит, когда привязанность рушится карточным домиком, летящими с неба кусками птичьего мяса. Поэтому Дилюк, вернувшись в Мондштадт держится от всех поодаль, обретает себя на добровольное изгнание, одиночество вечное. Дилюк улыбается всем на винокурне «Рассвет», и Аделинда, верная до смерти, привязанная к этому дому верёвками из долга, лишь качает головой. Дилюк одинаково обходителен и одинаково отстранён со всеми, только в отношение рыцарей позволяет себе шпильку вставить, но это именно, что шпилька, отправленное лезвие прямо в горло. Всех своих мало-мальски близких людей Дилюк держит на расстоянии вытянутой руки, ухмыляясь вечно сухими губами, говоря, что так проще. Дилюк мужчина, ему боятся не положено, поэтому он действительно верит, что близкие социальные контакты для него просто слишком обременительны. Но на самом деле он боится, элементарно боится привязываться. Люмин приходит лучом солнца, прогоняющим страхи, буквально влетает в его таверну за мальчиком бардом, и хозяин «Доли Ангелов» ещё не предполагает, что его страх получил материальное воплощение, в виде страницы с солнечными волосами.

***

Если думать о привязанности, то в первую очередь в голове Люмин всплывает брат, во вторую общий отчий дом. Интересно, что и того и другого она лишена, будто провинившийся ребёнок, у которого забрали пакет со сладостями. В их доме пахло лилиями и душистый мылом из полевых цветов. Он огромный был, их дом, сложенный из кварца и мрамора, из слоновой кости и топазов. В нем были широкие коридоры, в которых можно было бегать, не боясь столкнуться с кем-то из прислуги, огромные окна с видом на море и горы, хрупкие фонтаны, на бортиках которых сидела маленькой девочкой. Их дом называли замком, а её с Итэром принцессой и принцем. У них был отец, мать и сестра, лучшие учителя, любимая няня, мягкие игрушки, целый мир на кончике ногтей. В далеком прошлом её первая привязанность лопнула, как перегретое стекло, когда их дом сгорал, и запах горелых, жженых лилий забивался в нос. А может быть так пахли горящие волосы сестры, уже-не-принцесса так и не поняла. Им с братом удалось спастись. Бесконечная плеяда миров проносится у Путешественницы перед глазами. Кажется они искали новый дом, место где можно закопать свое сердце, зная что жирная земля сбережёт его. Кажется они его нашли, не сговариваясь, уже будучи в разлуке. Тейват пленил их и не хотел отпускать. Орден Бездны не хотел отпускать её брата, слишком много переплетений судьбы связывало их. Люмин не привязывалась к местам, что они посещали, зная что все мимолетно, а их счастье и спокойствие хрупкая пыльца на крыльях бабочки. Но привязанность к Итэру была естественна. В конце концов они близнецы, одна душа на двоих, одна судьба на двоих. Наверно её душа разорвана, Итэр ушёл и она осталась одна. С Паймон точнее, но одна, будто всегда путешествовала с зеркалом, а потом в одни миг разбила его. Люмин старается не привязываться к чему-то мимолетному, но Тейват под это определение уже не подходит. Люмин привязывается к этим видам, к сладким яблокам, сорванными в долине ветров, к крикам журавлей в небе, к мелодиям чайника, к острой еде, к самому лучшему компаньону Паймон, к людям, что встречаются ей на пути. Ну ладно, с людьми Люмин сохраняет спокойствие, остатки её королевского достоинства, что, казалось, выветрились за века странствий, посыпались, помогая вспомнить милую улыбку и чуть отстраненный взгляд. Всё же, Люмин все ещё пойдёт за Итэром, когда все закончится, у них одна душа, а рвать её вновь Люмин не хочется. А потом они с Венти забегают в таверну, спасаясь от преследования, и Люмин знакомится с Дилюком. Её прошлые переживания куда-то ускользают.

***

Это нельзя было назвать любовью с первого взгляда. Сначала они просто общались по делу, вести шли на опасные миссии, вместе возвращали небесную лиру, вместе чуть не умерли в Логове Ужаса Бури. Потом их общение стало более интимным, личным, дружески. Она стала приходить на винокурню, поговорить за чашкой чая, ведь чего покрепче ей так и не наливали. Но это все ещё было неопасным, нерискованным, нестрашным. Страхи и странности начались чуть позже. Люмин — Путешественница, это не только синоним, которым её называют жители Тейвата, но и деятельность, род занятий. Люмин в вечной дороги, в вечном движении, всегда с мечом и малышкой Паймон за спиной. Она посещает новые места, знакомится с новыми людьми, естественно, что всё короче её визиты в Мондштадт, всё мимолётнее. Дилюк понимает, что все плохо, когда в его груди на постоянной основе поселяется коктейль из страха, скуки и волнения. Если Люмин долгое время не появлялась в городе свободы, если даже тень слухов не просачивалась к ним лёгким флером заморского ароматического масло, принесенного ветрами, он начинал беспокоиться о ней. Он хотел видеть её рядом. Постоянно. Он писал ей письма, отправляя их соколом. Он придумывал сценарии их будущий диалогов, как только заканчивались прошлые. Он хотел запереть её в городе и никуда не выпускать, как слышал очередную «занимательную» историю о древнем чудовище, которого Путешественница пробудила ото сна. В конечном итоге врать себе стало невозможно. Дилюк скучал по ней, волновался за неё, восхищался ей. Дилюк привязывался. Стало страшно. Он ведь знал, что привязанность штука коварная, что бьёт подло, в спину, из-за угла. Знал, но был так беспечен, думая что за бронёй из стекла и сарказма никто не дойдёт до нежной сердцевины. Наивный. Люмин привязывала к себе. Взмахом меча, взмахом ресниц. Отблеском улыбки, отблеском силы. Ударом сердца, ударом в лицо. Двойственностью своей привязывала, силой хрупкою, свободой чистою. Люмин — прекрасный цветок, что нельзя трогать обожженными, грязными руками, Дилюк и не хотел поначалу, а потом понял, что он ей чертовски одержим. Одержимость лишает рассудка. Привязанность дарует боль. Он старается выстроить между собой и этой солнечной девочкой из другого мира стену, чтоб не смела подойти ближе, она и так уже на расстояние полёта кинжала. Только Вечной страннице никакие стены не помеха.

***

Люмин пропустила тот момент, когда в её голове, сердце и душе поселилась навязчивая мысль об одном конкретном красноволосом мечнике с благородным сердцем и чистой душой. Просто в один момент оно пришло, как должное, и Люмин не смела этому противиться. Две вечные привязанности Люмин покинули её или она их, тут как посмотреть. Люмин лучше других знает, что все конечно, что любая любовь падает звездой с небес и путается в её ресницах. Но вечно страдать и бояться не её выбор, ни ей сидеть под одеялом. Поэтому Люмин позволяет себе быть такой: лёгкой, взбалмошной и слегка влюблённой. Страх Дилюка чувствуется за версту, он не хочет её столь рядом, он боится хоть кого-то рядом. Но Люмин не привыкла сдаваться, Люмин с ним завязана по самое не могу. Поэтому Люмин спасает его, позволяя силе анемо вырваться против магов Бездны. Поэтому Люмин и шепчет признание в тишине Шепчущего леса.

***

Дилюк привыкает к ней с осторожностью, но с каждым днем все глубже и навсегда. Дилюк вообще все делает с осторожностью: с осторожностью берет её за руку, с осторожностью целует её тонкие губы, с осторожностью расстёгивает её платье. Дилюк признается ей в любви, сам расписывается в собственной слабости, в собственной привязанности. Люмин принимает его с честью и спокойствием, гуляет с ним по городу, пьёт ежевичный сок в таверне, приглашает вместе попутешествовать по Мондштадту в поисках сокровищ. Люмин смотрит так открыто, и во взгляде этом немой призыв: «Мне можно верить». Страх привязанности отпускает плохо, с удушающими воспоминаниями о боли и ненависти, но Люмин его лекарь, хоть исцелять, как та же Барбара не умеет. Люмин просто любит, просто сама привязывается нервами и костями, такое разрывать только сталью и кровью. Дилюк все реже вздрагивает от её прикосновений, все чаще улыбается, а не ухмыляется, да он даже готов признать, что боялся. Что был болен. А Люмин дала ему противоядие.

***

Когда Люмин уходит в Бездну, Дилюк ожидает ярости, вспышки, пламени, как в прошлый раз. Но все не так, он тих и спокоен. В нем просто умерла душа. Та часть, что Путешественница не пожалела отрезать, все самое лучшее оставляя брату. Люмин все ещё пошла за Итэром, даже до окончания этой истории. Дилюк больше не боится привязываться. Он на это просто больше не способен.