’Αναγνεία

Niche, niche, le diable est pris. (Victor Hugo, Notre Dame de Paris, Livre IV, Chapitre VI)       Священник с нетерпением рвал пуговицы своей сутаны:       — Какой у тебя план? Говори же! Проклятие! Ты сам настоящий палач! Щипцами, что ли, надо из тебя вытащить твой способ?       Гренгуар, наклонившись к уху архидьякона, принялся что-то шептать ему, с беспокойством озирая из конца в конец улицу, где, впрочем, не видно было ни души. Клод пожал ему руку и холодно проговорил:       — Хорошо. До завтра.       И в то время как архидьякон удалялся в одну сторону, поэт направился в другую.       Ни души на улице Бернардинцев не было видно по одной простой причине: девушка, вышедшая из дома заказчиков отца, сразу узнала в одном из мужчин архидьякона Жозасского и, не пожелав искать в себе силы не подслушать разговор, не дыша замерла в тени подъезда. Разобрать ей, правда, ничего не удалось, но она, казалось, была удовлетворена одним лишь зрелищем: в полумраке её губы порозовели от улыбки.       Когда оба скрылись, каждый за своим поворотом, она не спеша вышла из укрытия, мягко прошагала к тому месту, где ещё минуту назад на что-то гневался отец Клод Фролло, и совершенно по-ребячески попробовала встать точь-в-точь в его следы, будто они остаются на булыжниках, как на снегу. Угадала ли она, проверить было невозможно, но её мысли сразу же заняло другое открытие: что-то твёрдое надавило ей на стопу сквозь тонкую кожу подошвы. Девушка наклонилась, а когда выпрямилась, на её ладони лежала выпуклая, обтянутая тонкой чёрной шерстью, из которой шьются сами сутаны, пуговица. Сомневаться было попросту глупо: она оторвалась от одеяния архидьякона. Девушка крепко зажала находку в руке и заулыбалась совсем хитро.       У Брижит Готье были большие глаза. А, между тем, никому из её знакомых, даже из числа поклонников, не пришло бы в голову похвалить в ней именно это. Веки Брижит редко кому доводилось видеть распахнутыми — их всегда щурили либо заливистый смех, либо лукавство.       Кузнец Готье намаялся с дочерью знатно: та отвергла уже двух женихов и с каждым месяцем становилась всё ближе к старой деве, но это, казалось, не тревожило её нисколечко. Отец злился: чего ещё Брижит было надо, он решительно не понимал. Ведь за первым, его юным подмастерьем, девки так и увивались, да и парень он был рукастый, точно бы дело не загубил. А у второго деньги водились — он вон какую парчу носил. Кого дочка ждала? Дворянина? Недурно, конечно, да и Брижит всем вышла. Вот только даже самый искусный оружейник — неровня самому бестолковому виконту. Отец злился, не понимал, грозил, что больше не станет терпеть девичьи капризы и не позднее следующего Иванова дня непременно выдаст дочь замуж за кого посчитает нужным, но эти веки не в силах был округлить никакой страх.       Чего Брижит было надо, кузнец Готье никогда бы не смог понять, и она была бы последней, кто его бы за это осудил. Ведь правда крылась не в юности, не в парче и не в виконтах. Правда была настолько странной, что едва ли Брижит Готье озвучила бы её даже самой близкой из своих подруг. А, между тем, она хорошо умела облекать свои мысли в связную речь и, постоянно сочиняя стихи в голове, вздыхала, что её так и не выучили грамоте. Брижит была уверена: Марта не напустилась бы на неё с осуждением, да и словарного запаса, чтобы объясниться, хватило бы. Но эта самая правда звучала настолько безумно даже в собственном мозгу Брижит, что ждать понимания от других она была точно не в праве.       На первый взгляд, Марту можно было во всём и винить: спор был её затеей, эту шалость придумала именно она. Но никто не заставлял Брижит соглашаться на пари, никто не неволил выполнять настолько сумасбродное условие, и, уж тем более, никто точно не вынуждал дочь кузнеца Готье повторять потом вышедшую из берегов шутку ещё раз исключительно по собственному желанию.       Чтобы не знать архидьякона Жозасского в лицо, нужно было быть приезжей, а Брижит прожила в Париже всю жизнь. В тот день они с Мартой были раззадорены своей юностью и щекочущим солнцем, поэтому не смогли не заметить так некстати чёрную среди расцветающего дня фигуру, которая своим появлением в излучине улицы будто принесла рыхлый ноябрь.       О Клоде Фролло говорили, что он образец благочестия, а также что он чернокнижник. Брижит нравилось верить и в то, и в другое. Марта хорошо знала подругу: ничто так не тешило ту, как неподобающе девице на выданье взволновать мужчину и бросить его потом со своими взбудораженными мыслями один-на-один. Но это всегда были торговцы, ремесленники, солдаты, школяры… Если бы архидьякон не шёл с привычно опущенной головой, он бы увидел, как одна девица зашептала что-то другой на ухо, а вторая сперва отмахнулась, но её на самом деле большие глаза тут же любопытно сощурились.       Брижит приблизилась к священнику, хохоча от предвкушения и страха. Она знала, что Марта смотрит. Резко прибавив шагу, чтобы не передумать, она подошла к нему вплотную и, черкнув своим телом вдоль его, так что безразлично-чёрная пола его сутаны на миг даже приклеилась к её юбке, пропела ему в ухо: «Ага, попался, пойман бес!»       Даже от бедовой Брижит такая дерзость требовала немало смелости. А, между тем, архидьякон будто не заметил её: он прошагал дальше, не поднимая глаз. Марта одарила подругу восхищёнными аплодисментами, и о шалости впору было забыть, но что-то нашло на Брижит Готье с того дня.       Щедро обласканная вниманием мужчин, которым были доступны женщины, она вынуждена была признать, что её задело равнодушие принявшего постриг. Она вызывала в памяти самые мелкие детали их неслучайного столкновения, и пыталась понять, как он мог даже не взглянуть на нахалку, не удостоить ни одного гневного слова. Ведь они точно соприкоснулись: её плечо дотронулось до его плеча, бедро — до бедра, материи их одежд зацепились друг за друга, как всегда бывает у шерсти с шерстью. Ей казалось теперь, что, пропев свою дразнящую песенку, она самую малость коснулась губами его уха, и что она успела уловить его запах, отчего-то металлический.       Так или иначе, Брижит Готье не находила покоя из-за мужчины, на которого даже нельзя было как на мужчину смотреть. И, ранее замечавшая жажду только со стороны других, поняла, что в ней самой теперь поднимается тот огонь, о котором поют под лютню и шепчут за занавесями. Поднимается при мыслях о священнике.       Она стремилась увидеть его снова, но, известный своей манерой избегать женщин, он не задерживался после богослужений. Брижит сделала это целенаправленно, но ей всегда веселее говорить себе, что это он её вынудил: случайно увидев его на улице спустя несколько месяцев, она так же нагло, как в первый раз, пошла ему навстречу и задела своей фигурой. И в этот раз он взглянул на неё. Он не проронил ни слова, но несколько мгновений его надменного взгляда расставили для Брижит всё по местам.       Она знала теперь, отчего ей не милы молодые красавцы. Они были хороши в глазах любой другой девушки, но не её. Брижит хотелось легко гладить себя по шее и ключицам при мысли о пронзительных впалых глазах архидьякона, о черноте его сутаны, неподвластной суете человеческих страстей, о его безупречно очерченных худобой скулах и подбородке, об орлином носе, делавшем его лицо ещё более хищным, о прорисованных строгостью морщинах, о голой коже головы учёного или колдуна, которой должны так понравится прикосновения её пальцев… Вслед за пониманием себя, к Брижит пришла тоска: ей не быть счастливой в браке. Вот бы её сосватал мужчина вроде Клода Фролло! Но этому не бывать, потому что других таких нет, а тот единственный, кто заставляет её на самом деле большие глаза прикрываться от непозволительных грёз, выбрал никогда не знать женщин… И — Брижит сознавала в полной мере — именно эта славящаяся на весь Париж праведность заставляла её желать его ещё сильнее.       Вряд ли Брижит была влюблена. Влюблённые постоянно твердят, что не могут без кого-то жить. А она могла. Вот только безлунными ночами в её видения приходил один только архидьякон Жозасский. При всех вольностях, которые Брижит себе позволяла и которые девушке знатного рода уже бы стоили доброго имени, она всё же не бывала с мужчиной. Однако тело её, став из детского женским, всё чаще охватывало умоляющее о прикосновениях тягучее опьянение, а неистовое воображение, напитанное врождённой наблюдательностью этой любопытной сочинительницы незаписываемых строк, так хорошо умело делать никогда не существовавшее на свете трепещуще живым.       Брижит Готье рассматривает подобранную на улице Бернардинцев пуговицу, катает её между пальцами, посмеивается в тишине своей спальни в ответ на никому не известные мысли. Какая это по счёту, если начинать от воротника? Из её уголка было не так хорошо видно, но, кажется, отец Клод теребил пуговицы на уровне своей груди. Брижит прикладывает свой крошечный, обтянутый клерикальной шерстью трофей туда, где, по её соображениям, борта сутаны архидьякона должны теперь сходиться недостаточно плотно. Пятая? Шестая?.. На теле дочери кузнеца Готье это место приходится аккурат там, где ткань сорочки натягивается больше всего, и она не может не покраснеть от стыда и этим стыдом не вдохновиться.       Брижит не раз получала в этой спальне от отца Клода причастие. Скромное распятие над её кроватью знает, когда ему нужно превратиться в нарядное распятие Собора Богоматери, чтобы прекрасная прихожанка ощутила лёгкое касание пальцев архидьякона, принимая облатку на язык.       Но в этот раз всё будет лучше. Брижит больше не надо теряться в толпе других пришедших на мессу парижан. Теперь у неё есть веский повод приблизиться к столь недосягаемому высокопоставленному иерею. Ведь как он будет жить дальше с оторванной пуговицей?       Как она к нему подойдёт? Как останется с ним наедине? Есть ли вообще у священнослужителей место, помимо исповедальни, где можно переговорить с глазу на глаз? Наверняка, в его монастырской келье… Но разве туда пускают женщин? Брижит усмехается, наслаждаясь преимуществами вымысла: в её воображении можно всё. Она выдумает душещипательную историю, дабы разжалобить слезами на её прекрасных щеках причетника, и тот обязательно сделает для неё исключение и проводит прямо к двери самого архидьякона Жозасского.       Вот Брижит входит, опустив глаза, ведь только так она может спрятать свой лисий прищур, притвориться кроткой. Отец Клод — о, это твёрдое, как камень, односложное, единственно подобающее мужчине имя — спрашивает, что её привело, отрывисто, холодно. Присутствие женщины возбуждает в нём ни с чем не сравнимое негодование. Неслыханно! Ведь не далее как в прошлом году весь Париж сплетничал о том, как архидьякон Жозасский пытался воспрепятствовать посещению монастыря дочерью самого короля! Брижит взбудоражена до румянца. Ей не хотелось бы его показывать, но голову поднять приходится, когда, сделав несколько шагов, она оказывается наконец прямо перед священником. Она протягивает к нему разжатую ладонь. Свет в келье неяркий, но его обязательно должно хватить, чтобы он заметил, с каким она это сделала изяществом:       — Вы обронили, господин архидьякон.       Первую секунду он не понимает. Затем соображает, но, всё ещё сбитый с толку её совершенно неожиданным подношением и, ещё больше, тем, что она посчитала возвращение пуговицы достаточным предлогом, чтобы ворваться в мужской монастырь, не гонит её сразу, а машинально шарит по застёжке своей сутаны.       Брижит видит просвет, в котором светлеет лён его подрясника:       — Вот здесь. — Она прикладывает пуговицу к пустой петле и добавляет: — Я могу пришить, если пожелаете. Только прикажите.       Только теперь отец Клод выходит из растерянного оцепенения. Прикосновение женской руки прямо к его груди ошпаривает, и он резко отпрядывает, заставляя пуговицу покатиться по полу.       — Какая же я неловкая! — ахает Брижит, недостаточно стараясь, чтобы её смущение звучало естественно. — Но не тревожьтесь, монсеньор. Я её сейчас же подберу.       И прежде чем он успевает её остановить, так редко посещавшая раньше мессы дочь кузнеца Готье опускается на пол, словно бы действительно ища злополучную пуговицу. Она остаётся на коленях ровно столько времени, сколько нужно, чтобы он хорошо рассмотрел на её груди тень от видной над проймой платья нижней рубашки — волнующее зрелище, открывающееся с балконов вторых этажей.       — Увы, — снова вздыхает Брижит, не найдя пуговицу на слишком тёмном полу монашеской кельи. — Я не вижу её. Но, господин архидьякон, раз уж я здесь, не откажите в милости благословить меня.       И, прежде чем он успевает её выставить, она сама кладёт его руку себе на голову, скользя, чтобы сдвинулся её платок, и отец Клод ощутил, насколько мягки её волосы. Она ведёт его рукой ниже и ластится лицом в его ладонь, всего одно мгновенье, чтобы он не успел разгневаться, но смог оценить нежность её кожи. Затем она прикладывается к его кисти горячечным, будто действительно от мольбы, лбом и, наконец, подобострастно припадает к ней губами. Архидьякон отнимает руку, проговаривает что-то на латыни, затем бросает скупо:       — Вам пора идти.       Но Брижит Готье не умеет отступать:       — Монсеньор, смилуйтесь! Я пропащая душа. Только такой святой человек, как Вы, сможет освободить меня от греха!       Слёзы счастья, что она наконец один-на-один с властелином своих грёз, сбегают как нельзя кстати: она выдаёт их за слёзы раскаяния и порывисто обнимает колени священника, плачет, прижимаясь щекой к его бедру.       Немыслимо! Архидьякон отталкивает бесстыжую Брижит и указывает на дверь рукой, дрожащей от злости:       — Прочь!       О да! Подняв на отца Клода лукаво заплаканное лицо, дочь кузнеца Готье видит именно то, что отверзло врата её греху. Высокая, широкоплечая фигура топит её в своей тени. На Брижит сверху вниз смотрят глаза, полные такой жгучей ярости, её презирает настолько надменный рот, голос, замолкший мгновенье назад, настолько глубокий, что по её телу пробегает нечестивая дрожь, и она коротко выдыхает сладострастный восторг.       Его рука не опускается, глаза на смуглом лице горят всё тем же бешенством. Что ж, придётся уйти… Если он не передумает. Беспутная поднимается, кланяясь с почти убедительной покорностью. Она отходит к двери, видя краем глаза, что он отвернулся к стене и натянул капюшон. Брижит улыбается: как будто этим можно стереть память. Что же, теперь самое любопытное. Пользуясь добровольной слепотой священника, она тянет шнуровку своего лучшего платья. Снять женский наряд — дело небыстрое, но в грёзах всё всегда происходит легко, само по себе, без досадных препятствий. Его короткой, произносимой вполголоса покаянной молитвы достаточно, чтобы, обернувшись проверить, точно ли эта бесстыдница ушла, он увидел её уже обнажённой.       Отец Клод пытается что-то сказать, судя по искажённому гневом лицу, даже прокричать, но его слова едва шелестят. Брижит знает по собственному опыту: именно так всегда и происходит, когда от волнения в один миг пересыхает горло. Ему необходимо сглотнуть, чтобы снова задышать и обрести дар речи, но движение кадыка даётся так тяжело, что — ему чудится — гортань процарапывает ржавый нож. Она неторопливо ступает к нему. Похоже, за её плутовской усмешкой стоит сила самого дьявола, иначе отчего он не может сдвинуться с места? Она мягко переминается с ноги на ногу, будто невзначай поводя голыми бёдрами, во второй раз кладёт ладонь на его недосчитавшуюся одной пуговицы грудь. Она испытывает его своей завлекающей улыбкой и, видя, что он врос в землю, уже отваживается провести пальцами по выбритому по указанию Рима подбородку… Он хватает её в объятья, разворачивает к себе спиной и с силой втягивает источаемый её манящей шеей запретный женский запах.       Клод согрешил, уже взглянув на неё. Он согрешил ещё пуще, прикоснувшись к её телу. Но ему всё ещё кажется, что, если он не будет смотреть в эти лукавые глаза, порочно прищуренные в предвкушении, у него останется шанс спастись. Он закрывает свои, обманывая себя со смехотворным лицемерием, и ведёт по наготе Брижит вслепую. Его ладони накрывают её грудь — и надежда на спасение утекает быстрее ртути. Его веки вновь распахиваются, потому что он не в силах не смотреть, как её плоть розовеет, стиснутая его руками. Под всезнающим потолком девичьей спальни дочь кузнеца Готье сжимает свою грудь, прикусив губу и сминая сорочку. Архидьякон гладит её тело со всей нераздаренной лаской. Брижит ощущает сзади сквозь его сутану то прикосновение, которое бывает только со стороны мужчин, шепчущих, что никого краше тебя нет на свете и что неподалёку есть уединённое место… Она вдыхает и не может выдохнуть, потому что пальцы отца Клода, рисовавшие было незримый пояс на её талии, вдруг случайно соскальзывают ниже и, едва пройдясь по волоскам, прикасаются к её лону, без сомнения на мгновенье почувствовав на самых своих кончиках влагу. Он не мог не почувствовать — Брижит ощущает её даже здесь, ёрзая на своей постели. А там, в его келье, она вздрагивает и жмётся к нему бёдрами и лопатками, обмякая:       — О, монсеньор!..       Да, он почувствовал. Его грудь мучительно сотрясается. Нет, нет, он не переступит черту! Священник вновь отталкивает прекрасную нечестивицу. Совсем несильно, только лишь чтобы отстраниться. Но Брижит делает вид, что не смогла устоять на ногах и мягко падает на руки и колени, блудливо довольная поводом показать свою наготу ещё и так. Она выгибается, давая ему, насколько позволяет светильник, насладиться очертаниями молодого тела, одетого лишь в подвязанные кожаными ремешками чулки цвета облепихи.       Проклятье! Повернув голову, она снова смотрит прямо на него. Даже прищуренные, эти веки не могут полускрыть её огненный взгляд. Даже твёрдый камень под коленями не разучивает её губы усмехаться с уверенностью в праведности грешного… Он сможет с собой совладать, сможет. Надо только не видеть её глаза.       Клод приказывает вполголоса:       — Отвернись.       О, святой отец, Ваша худшая прихожанка только рада. Что бы ни сулило Брижит неведенье — будь то поцелуй или кнут — она не станет подглядывать и портить игру. Она слышит невнятный шорох — и в следующее мгновенье её тело, добровольно выбравшее холодные плиты, бросает в жар. Архидьякон ведёт горячим языком от ямки её крестца до шеи, которой щекотно от слегка растрепавшихся волос. Он опускается сверху, и Брижит чувствует спиной голую кожу, а по обе стороны от неё ложатся складками борта расстёгнутой сутаны. Она коротко стонет. Он прикладывает палец к губам, в низком голосе слышится искушающий гнев:       — Тише.       Здесь нельзя шуметь, никак нельзя. Но как сдержаться, если господин архидьякон Жозасский берёт её так яро, если, ослушавшись, она сумеет навлечь на себя вожделенное наказание? Брижит снова стонет — и нетерпимая рука зажимает ей рот. Она не ошиблась тогда — от его пальцев и вправду исходит запах металла. И, скользнув между её приоткрытых губ, эти пальцы заставляют её давиться страстью.       Отвергнувшая двух женихов и ныне изнемогающая от счастья под священником, дочь кузнеца Готье лихорадочно шарит рукой по полу, пытаясь за что-то ухватиться, но камень не простыня. Она чувствует под пальцами что-то круглое, обтянутое тонкой шерстью, из которой шьются обычно сутаны. Отец Клод замирает, тяжело дыша, накрывает её ладонь своей. Брижит вкладывает ему в руку свою находку:       — Вы обронили, господин архидьякон.       Он ощупывает крошечный предмет, секунду медлит, затем зажимает его в её ладони:       — Ты нашла мою пуговицу. Славно. Занеси мне её завтра.