Часть 1. «Натощак»

Ключевые слова: деревня, речка, розги, подглядывание, комары

***

      — Мама у Женьки Сомова была кореянка, в этом все дело было. Глаза черные, по-кошачьи раскосые, волосы прямые глянцевые, как вороново крыло — это ему досталось от нее. Еще мягкий, незлобивый характер. И скулы — такие, что порезаться можно.       Нос прямой, брови соколиные вразлет и мотоцикл — это у него было от отца. Какой мотоцикл? Не помню. Модель или марка — это мне было до лампочки. Красный. Тарахтючий. И жутко вонючий, если честно. Ява, что ли? Да это было и неважно! Я на нем и прокатилась-то всего разок, держась за горячую Женькину талию. Мне, кстати, совсем не понравилось — трясет. Кататься, в смысле, не понравилось, а не талия. Талия-то Женькина очень даже понравилась, хорошая была талия, что надо…       Полина Андреевна сладко потянулась и потрепала Артемку по волосам.       — Лучше моей? — робко спросил тот, отрываясь от мягкой груди.       — Не лучше, нет. Что ты, — успокоила она и ласково чмокнула в висок. — Твоя лучше всех.       Артем блаженно прижался щекой к ее плечу:       — Продолжай.       — Нам в то лето было по пятнадцать. Чудный возраст! У меня вдруг стала расти грудь. Собственно, это было мое главное преимущество перед местными девчонками в той компании. У него — мотоцикл, конечно. Статус в этом возрасте ужасно много значит. Подростки — дураки. А статус у Женьки был что надо: во-первых, городской. В деревне он бывал только летом на каникулах. Во-вторых, Ява. Или что там у него было… В-третьих, родители одевали его с иголочки. Даже спортивный костюм у него был фирменный, а не с рынка, как у местных. Да и носил он свой прикид правильно — без ложного кокетства. Легко. Небрежно. Плавки и те были в цветах британского флага: аккуратненькие такие треугольники. У меня, кстати, тоже купальник был отличный, идеально сидел. Лайкра, бирюзовый, под цвет глаз, где надо узенько, где надо — в обтяжечку. Катька Рябова как увидела меня в неглиже, так чуть дыру в полу не прожгла от зависти…       — Где увидела? — удивился Артем.       — Negligee. Это значит… Ладно, потом сам погуглишь. Так о чем я?       — Горячая талия, — напомнил Артем.       — Ах, да! Так вот, талия…       По Женьке тогда все девчонки сохли, а я, если честно, ничего в нем особенного не видела. Поначалу. Наверное, этим и зацепила — парни, они же такие, если кругом восхищенные взгляды, и вдруг твой — обычный, они такое не пропускают. Ну, он и расправил хвост: то рядом сядет, невзначай этак, то покататься пригласит. Взглядом во мне дыру чуть не протер. А мне что — мотоцикл меня не впечатлял, шмотки и на мне были хорошие. Улыбалась вежливо, не кокетничала. Другие девки завидуют, а мне пофигу.       Через неделю-другую он поостыл, перестал подкатывать, и тут я его рассмотрела. Парень-то оказался и симпатичный, и добрый, и не заносчивый. Спокойный, умненький. Скучно ему было в деревне с этими курицами, несмотря на мотоцикл…       — С курицами? — удивился Артёмка.       — Ну, с девчонками этими местными… Ладно, это уж я погорячилась, не курицы они были. Стервозность из меня лезет. Не слушай тетку злоязыкую.       — Ну уж нет, рассказывай дальше! — Артем перевернулся на спину и скорчил капризную мордочку. — К твоей злоязыкости я давно привык.       — Вот как? За дерзость потом рассчитаемся! — Полина Андреевна щелкнула его по носу. — Ладно, рассказываю…       Наверное, мы потому с ним и подружились, что оба были неприкаянные. Я томилась в деревенской глуши у бабки, к которой меня сослали предки на перевоспитание. Он явно скучал на хлебах у деда. Так и встретились два одиночества.       Нет, романа между нами не было. Даже смешного, нелепого — подросткового. Просто гуляли вместе, общались. Болтали о том о сем. О родителях, с которыми отношения у обоих были не очень. О школе. О всякой ерунде. У подростков бывает удивительно много тем для разговоров! Мне было с ним легко. Ему со мной тоже. Конечно, и кокетничали немножко — куда же без этого в пятнадцать лет. Ходили вместе на речку, благо рядом. Там я его и рассмотрела повнимательней. Без футболки и треников, в одних плавках…       Нырял он лихо! Как кинется в реку с обрыва — загляденье. Тело как струна. Ловкий. В воду входил как нож в масло. Плыл под водой долго, выныривал уже у другого берега. Отфыркивался — и брассом обратно. Загорелый, стройный. Мышцы на спине тугие, будто резиновые. Живот плоский. Ключицы… Черт, опять сбилась! О чем я?       — Там вроде порка должна быть? — напомнил Артем, посасывая электронную сигарету.       — Ах да, точно!       Как-то раз мы с ним здорово на речке задержались. Знаешь, как это бывает — теплая ночь, темнеет поздно. Костер на берегу развели. Сидим болтаем. Курим. Хлопаем друг на друге комаров. За временем не следили. Мне вообще хоть всю ночь гулять можно было — бабка моя только ворчала да грозилась родителям рассказать о моем вызывающем поведении, но мне было на это наплевать. Такая я была тогда буйная да смелая! А вот Женьке, оказывается, опаздывать было нельзя — к десяти часам его домой ждали. Но он предпочел рискнуть: ни словом не обмолвился, что проблемы будут. Джентльмен. А может, постеснялся.       Часов до двух ночи тогда засиделись, уже и ветки в костре прогорели, и на сыром песке задница задубела, а все было не разойтись. Болтали о всяком. О музыке, о книгах, о друзьях, о планах на жизнь. В пятнадцать лет планы на жизнь интересней всего обсуждать, конечно. Такие фантасмагории в голове, сплошные воздушные замки! Сейчас описалась бы, наверное, со смеху от тогдашней своей серьезности. Ну, неважно, опять я от темы отклоняюсь.       Уходить собрались, когда уже совсем стемнело. Идем, луна на небе светит. Тихо так. Тут я спохватилась и спрашиваю:       — Тебе домой, наверное, скорее надо? Ругать будут?       А он усмехнулся и говорит:       — Да ладно, можно уже не торопиться. Все равно дед высечет.       Я обомлела.       — Как это, — спрашиваю, — высечет? В смысле?       Я думала, он шутит, а он мне со смехом, но невеселым:       — Да так, — говорит, — очень просто. Как в старину, знаешь, розгами драли? Вот и дед Егор меня так же. Хворостиной порет на лавке. Не часто, не за ерунду. Но за то, что за полночь домой явился, точно завтра всыпет!       — А родители твои, — спрашиваю, — как к такому относятся? Это же дикость! Варварство!       — Мама не в курсе. Зачем ее лишний раз волновать, у нее и так сердце. А отец не против. Его самого дед Егор вплоть до армии драл. Знает, что со мной он палку не перегнет. Да я и привык уже! Философски отношусь. Летом совсем другая жизнь, ты не замечала? Новые радости появляются, но и новые проблемы случаются. Будто в другую страну на три месяца переезжаешь или даже на другую планету.       Вот это был номер!       Меня от неожиданного Женькиного признания даже в жар бросило. Ну, ты меня знаешь, у меня на эту тему пунктик с раннего детства был. Пока барахло свое по берегу собирали да поднимались к дороге, я Женьку аккуратненько порасспрашивала, как это у них с дедом происходит — не меняя, конечно, удивленно-негодующей интонации. Больно ли? Стыдно ли? Обидно ли?       — Больно, конечно! — удивился Женька вопросу. — Еще бы не больно! Но терпимо, пожалуй. Не стыдно. Обидно — когда как. Если здорово всыпет, то да. Трудно бывает в моральном плане сразу отойти. Но дед не злобливый, с пониманием. Бывает, и выдерет так — символически. А бывает, и сильнее. Но под горячую руку никогда не сечет. Всегда наутро.       — Розгами? — не отставала я. — До крови?       — Да что ты! — Женька рассмеялся. — Он же не палач какой, не инквизитор! Просто такой уж у него педагогический метод — так отец говорит. Вообще-то дед неплохой, добрый даже, просто есть у него свои правила…       — А завтра как будет? Символически? С пониманием? Или сильнее?       — Да кто же его знает. Смотря что он сейчас делает: если телек смотрит и дома меня ждет — это одно. А если по всей деревне бегает или в овраге ищет с пробитой головой — это, конечно, другое. Он меня вообще-то этим летом еще ни разу… — Женька поморщился и пожал плечами. — Может, и пожалеет. Завтра узнаем! Ничего, — весело подмигнул он, — жить буду. Хотя задница и поноет дня три, на мотасе покататься не выйдет. Да ладно, не бойся за меня!       Я за него и не боялась. Меня переполняли чувства совсем другие: горячие, как похоть, стыдные и нетерпеливые. Мне страшно захотелось за поркой подглядеть! И жалко было парня, и любопытство распирало.       Короче, выяснила я тогда, что дед Егор драть внука будет на следующее утро у завалинки перед домом. Если будет, конечно, — до последнего мне не верилось, что такое произойдет, слишком казалось невероятным, что городского мальчика, модного и симпатичного, будут сечь розгами, как бурсака в восемнадцатом веке. Но в душе я молила провидение, чтобы у них это дело не сорвалось и чтобы крепкая, как мяч, Женькина задница покрылась следами от розог.       Всю ночь я промучилась, словно в бреду. Воображение рисовало картины одна другой и страшнее, и пикантнее: вот дед привязал Женьку к столбу и хлещет по голой спине плетью. Тот терпит, лишь на лице застыла маска мужественного страдания. Багровые полосы наливаются кровью, и она течет по телу струями. Вот Женька, подобно спартанскому мальчику из легенды, прячет за пазухой лисенка, тот грызет ему бок острыми, как иглы, клыками, но Женька молчит, стиснув до скрипа зубы. Под утро приснилось, что дед все-таки запорол Женьку до смерти, и тот лежит на завалинке, завернутый в белую простыню. Бледный, мокрый и красивый до ужаса.       Сейчас, конечно, мне грезились бы другие картины, но тогда я была еще юная, совсем неиспорченная, и порка розгами на лавке представлялась мне мучительной казнью, несмотря на Женькины уверения, что дело это житейское и бояться нечего. Был в этом даже какой-то конфликт мировоззрений. Когнитивный диссонанс.       Утром я вскочила с твердой решимостью во что бы то ни стало увидеть все собственными глазами. Из дома вылетела пулей, даже не позавтракав, боялась опоздать — вдруг дед Егор поднял бы внука ради порки до зари.       — Шальная! — только и крикнула мне в спину бабка.       И она была права: шальная я была тогда, это точно. По деревне бежала, ног под собой не чуя. Сердце билось как сумасшедшее, а голова лихорадочно соображала, как бы лучше подглядеть.       Сомовы жили в крайнем доме, и это была большая удача. С трех сторон вокруг их участка была вместо забора изгородь с такими широкими дырами, что сквозь них к ним то и дело забредали с ближайшего пастбища телки. Вот через такую прореху я и забралась. Прошмыгнула по запущенному саду, подобралась поближе к крыльцу — и к той самой завалинке — и притаилась в кустах и высокой траве, молясь, чтобы меня не заметили.       «Вдруг опоздала? — стучала в голове тревожная мысль. — Вдруг дед Егор Женьку уже выдрал? А вдруг решил сечь дома, а не тут, на природе? А вдруг простил и совсем сечь не будет?»       Только я запаниковала было, что все интересное пропустила, как дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Женькин дед. В руках у него были садовые ножницы с ржавыми ручками, а взгляд был решительный и строгий. Он прошел к ближайшей яблоне и срезал со старого дерева два гибких и длинных волчка. Почикал на каждом листья и сучки, попробовал на изгиб и, видимо, остался доволен.       «Вот оно. Началось», — поняла я и замерла в кустах как мышь за плинтусом. Сидеть мне было неудобно, ноги затекли. Колючие ветки терновника царапали изнеженное городское тело. Комары, нагло пользуясь моей неподвижностью, кусали бессовестно, казалось, в десяти местах сразу. К тому же, по пути сюда, в свой наблюдательный пункт, я случайно прошла по крапиве, и под коленками теперь адски чесалось и зудело. Но это все было неважно. Совершенно неважно, потому что дед Егор вернулся к крыльцу, постучал секатором в окно и позвал, как все местные здорово напирая на «о»:       — Долго ждать-то? Жень? Покажись, внук любезный. Готово уже, пора!       Женька появился в дверях спустя полминуты, взъерошенный, недовольный и со скомканным байковым одеялом в руках. Одеяло он раздраженно швырнул на лавку, но дед Егор его поправил, расстелил во всю длину завалинки и кивнул:       — Укладывайся! Чего тянуть?       — До завтрака позвал, — проворчал Женька, нехотя развязывая тесемки на штанах. — Даже поесть не дал!       — А порка, она как лекарство, — со смешком ответил дед. — Лучше натощак принимать!       Он сунул один прут за резной наличник на окне, а вторым весело помахал, рассекая воздух с жутковатым резким свистом. Женьке, видимо, тоже от этого звука стало не по себе и он уселся на лавку, наполовину стянув штаны.       — Давай-давай, — подбодрил его дед. — Скорее закончим, а то еда стынет. Трусы-то пониже, ну! Или забыл уже?       — Забудешь такое, — недовольно ответил Женька, устраиваясь поверх одеяла. Лег он странно: грудью на самый край, так что голова свисала, а руками вцепился в перекладину между ножек лавки. Но, видимо, именно так и было принято, потому что дед Егор поддернул вверх его футболку и без лишних слов стегнул прутом по голой заднице.       Почему-то я была уверена, что Женька будет молчать как партизан, сурово стиснув зубы, и вообще вытерпит порку с холодным достоинством. Я ошибалась. Под розгой он совсем не был похож ни на партизана, ни на спартанского мальчика из моих фантазий. С первого же удара прутом по телу он стал вертеть задом, сучить ногами, а диапазон звуков, которые издавало его горло, колебался от громкого мычания до визгливых вскриков — таких пронзительных, что я никак не ожидала услышать их от юноши, который до этого говорил басом.       — Сейчас подрумяним бока, глядишь, и ума прибавится! — приговаривал дед Егор, поднимая и опуская прут. Замахивался он не так лихо, как до этого, когда пробовал розгу в воздухе, бил не со всей силы, а явно сдерживаясь, но свистело все равно громко, а следы от розги на белой заднице вспыхивали яркие, как маков цвет.       — Пробирает? — спросил дед Егор, после Женькиного особенно громкого вскрика.       — Пробирает!       — Вот и хорошо! Больно?       — C-c-c… Больно!       — Тоже хорошо! Вот и мне вчера было больно, пока тебя непутевого ждал! Столько всего передумал, что седина на голове по второму кругу белеть пошла!       С моей позиции мне все было видно отлично: и Женькино лицо, перекошенное от боли, и Женькину задницу, которая с каждым ударом все больше походила на стиральную доску: полосы от розги краснели и надувались — крови, впрочем, никакой, и правда, не было.       — Перерыв! — объявил дед Егор удара после двадцатого. — Отдохни.       Он швырнул прут в кусты (совсем рядом с моей головой) и сел на лавку возле Женькиных ног. Поглядел мутно-зелеными, как малахит, глазами на выпоротый зад внука и спросил:       — Неужели стоило оно того?       Женька пообмяк, расслабился. Вытер рукой нос.       — Стоило, — ответил он.       — Во как! Такая девчонка красивая? — усмехнулся дед.       — Красивая!       — Ишь ты! Ловелас… — Он встал, наклонившись, потрепал внука по макушке. — Сердцеед! Маркиз фон Абажур!       — Хватит, дед, — напрягся Женька, когда тот вынул из-под оклада вторую розгу и с сомнением ею помахал, проверяя на гибкость. — Куда больше-то?       — Хватит ли? Точно? Ну-ка проверим!       Он взмахнул прутом, стегнул по Женькиному заду, и внук запричитал:       — Ай! Не надо больше! Ай! Правда! Ай! Не буду я так больше…       — Я бы понял на час опоздать. Ладно! — приговаривал дед Егор. — Я бы понял к полуночи прийти, ладно! Но в третьем часу? Хулиган!       — Ай, да понял я! — пищал совсем по-детски Женька. — Ай, не повторится! Не надо, дед!       — Ну, раз понял, тогда и не надо, — согласился дед Егор. — Раз понял, так и незачем. Вставай уж, завтракать пошли.       Он швырнул прут в кусты, и тот снова едва не попал мне в лоб.       Я сидела до того завороженная увиденным, что забыла, как дышать. Комары накусали меня страшно, но я терпела, боялась пошевелиться. Женька после того, как дед ушел в дом, полежал неподвижно с минуту, вздыхая и утирая нос. Потом потрогал пальцами выпоротый зад, поморщился, выругался (но тихо). Обернулся испуганно на крыльцо, проверить, ушел ли дед, и снова выругался — погромче. Штаны он надевать не спешил, явно наслаждаясь тем, как утренний ветерок охлаждает тело. И тут куст, в котором я сидела, притаившись, внезапно хрустнул и затрясся — это я не вынесла пытки и стряхнула с себя обнаглевших комаров.       Женька дернулся, прислушался. Провел взглядом по зарослям. Своими зоркими глазами он наверняка заметил бы меня в засаде, но на мое счастье его окликнул дед Егор:       — Жень? Идешь, что ли? Или сознание потерял?       — Иду, — буркнул он обиженно и, шипя, натянул штаны. — Неделю, блин, не сесть будет…       — Ерунда, — отозвалось из дома. — До свадьбы заживет! Не сбежит твой железный конь, подождет денек-другой своего ездока. Накатаешься еще.       Я проводила Женьку взглядом — он, прихрамывая, пошел внутрь дома завтракать, — и ползком стала выбираться с чужого участка на дорогу. Чувствовала я себя странно: тело гудело и зудело, комариные укусы надувались на голых ногах волдырями. На щиколотках краснели ожоги от крапивы. Но оно того стоило. Увиденное того определенно стоило! Странное и стыдное любопытство было удовлетворено, воображение получило огромную дозу впечатлений. Сердце в груди стучало довольно, жизнь расцветала новыми красками.       Я пошла домой длинной дорогой. Через поля — еще зеленые в это время года. Через заросли ромашек и люпинов. Мимо садов, расточающих сладкие запахи. Я наслаждалась новым днем, я чувствовала, что подсмотренная мной сцена была наградой за ссылку к бабке «в глушь», за тоскливые дни, за… да мало ли за что еще. Это была награда смелой и терпеливой мне!       Дома бабка посмотрела на меня с опаской, как на помешанную. Проворчала, что я дикая, что все отцу с матерью расскажет и всякое такое. Поставила тарелку каши, не переставая недовольно бубнить. Я не слушала. Ковыряла лениво завтрак, смакуя еще горячие воспоминания: свист розги, Женькины совсем не спартанские повизгивания и мольбы, красные следы на голом теле… А потом мои сладкие грезы прервались: бабка сказала, что меня, непутевую, с улицы кличут.       Я выглянула в окно — конечно, это был он. Женька. Нос с горбинкой, черные шелковые волосы до плеч, глаза раскосые — красивый до чертиков. В фирменном спортивном костюме. И еще я теперь знала его секрет — что там, под стильными узкими плавками, его великолепная крепкая задница пылает после дедовой розги. И от этого он был мне еще милее и интересней!       Три дня мы с ним гуляли по окрестным далям на своих двоих, а потом он, когда смог наконец нормально садиться, прокатил меня на Яве… или что там у него было. Я держалась за его узкую талию, прижималась к спине. Уши закладывало от шума, трясло. Мне не понравилось, короче. Я бы лучше еще разок поглядела, как дед Егор охаживает его хворостиной по голой заднице, но, увы, не довелось: через несколько дней предки примчали за мной на машине и увезли догуливать каникулы в город — бабке я надоела.       Полина Андреевна отняла у Артема электронную сигарету и затянулась. Сладкий пар поплыл по комнате, заклубился, задрожал и растаял, как старое воспоминание.       — Какая интересная история! — оценил Артем. — Неужели вы с ним больше не виделись?       — Нет. Ни разу. К бабке в деревню я не ездила — она не приглашала. Да и родители предпочитали держать меня на глазах — было у них в период моей бурной юности такое странное желание. Телефонами не обменялись, адресами тоже. Да это и было такое, знаешь — летнее увлечение. Быстротечное. Эпизод. Яркий, как вспышка, но недолгий. Столько их потом еще было, этих вспышек! Все и не вспомнишь…       — А я? — напрягся Артем. — Тоже вспышка? Короткий эпизод?       — Ну что ты! — Полина Андреевна потрепала парня по оранжевым волосам. — Какая же ты вспышка? Ты целый фейерверк! Ты теперь вся моя жизнь. — И, прежде чем тот запрыгал на постели от радости, добавила: — неси ремень-то! За дерзость рассчитаемся.       — Только встали! — надулся Артем. — Даже кофе не пили еще!       — А порка как лекарство, ее натощак лучше принимать!