Никогда больше!

Гедони́зм — учение, согласно которому удовольствие является высшим благом и смыслом жизни, единственной ценностью. *** Когда Сукуна говорил про «взять от жизни все, чего желаешь», он никогда не представлял, что у него могут появиться «т а к и е» желания. Чёртов маленький ублюдок. Да, у пацана есть имя, но Рёмен Сукуна даже мысленно не собирается его называть. [ложь] [ложь] [ложь] Будь ты проклят, Итадори Юджи. — Если тебе так нужно моё тело, то бери, — пацан раздражённо поджимает губы и действительно уходит вовнутрь, тонет в крови озера рядом с троном Сукуны, погружается на глубину, одновременно выталкивая Рёмена наружу. Всего-то и требовалось — пару дней напоминать мальчишке о том, что омеги всего лишь похотливые сучки, готовые раздвинуть ноги перед кем угодно. Итадори Юджи и есть омега. Парадокс, учитывая какая сила заключена в подростковом теле, но… всякое случается. Особенно если это эксперимент чертового Кэндзяку. Сукуна когда-то был доминантным альфой, для него любая омега это всего лишь хнычущий комок плоти, не способный себя контролировать, стоит поманить её феромоном. Однако спустя полторы тысячи лет люди научились немного обманывать свою природу. Итадори каждый день пил маленькие белые таблетки в сладковатой оболочке и Сукуна очень долго не подозревал, что его сосуд как раз одна из тех самых омег, которые пригодны для двух целей — присунуть им в горячую мокрую дырку ради удовольствия или чтобы обеспечить себя детьми. Черт побери, да многие из омег даже хозяйство вести не могли. Слабые, никчёмные, тупые создания, болеющие от любой лишней нагрузки, не подходящие ни в качестве слуг, ни в качестве управляющих из-за вечно действующих на мозги инстинктов, требующих трахаться, трахать и ещё раз трахаться. — Никогда не думал, что в «т в о ё» время омеги были таковыми именно из-за гребаных феромонов, ослабляющих тело и мозг, а также знатно укорачивающих жизнь? — Итадори бурлил и злился, его тело нагревалось от грядущей течки, эмоции становились нестабильными из-за поднимающегося уровня гормонов. — Судя по тому, что я чувствую, даже не смотря на все выпитые лекарства, во время течки ты всё равно растеряешь последние мозги, пацан, — Сукуна смеётся, собираясь всласть насладиться тем, как его сосуд будет скулить и мучиться, стоит только циклу Юджи достигнуть своего трёхмесячного, сезонного пика. До того момента осталось недолго, считанные часы. Итадори же вдруг замолкает. Открывает баночку с лекарствами и высыпает все, до единой, таблетки, в раковину, смывая в канализацию. Хотя, стоит признать, оставалось там не больше десятка, но Сукуна уже чует подвох, замолкает сам, внимательно отслеживая чужие действия… только для того, чтобы через пару минут оказаться выброшенным наружу. То, что ощущалось сквозь призму восприятия сосуда, как поднявшаяся температура тела, ударило по мозгам жаром, словно молот по наковальне. Рёмен, невольно, с силой выдохнул, кажется даже видя облачко горячего пара, вырвавшееся изо рта, ведь за окном уже царила прохладная осень, а в общежитии магического техникума никто не задумывался о центральном отоплении. — Сучёнок! — мужчина почувствовал, как свободная домашняя одежда Итадори становится меньше на несколько размеров, ведь занимая свой сосуд, Сукуна невольно его видоизменял, подгоняя под более удобные пропорции, пусть это и не особо заметно со стороны. Более резкие черты лица, шире разворот плеч, длиннее ноги. Пара сантиметров плюсом всюду. Если бы Итадори Юджи не предпочитал носить мешковатые шмотки, то в первые моменты одежда точно болезненно врезалась бы везде и всюду. Во время первой синхронизации Сукуны со своим сосудом именно неудобные, давящие вещи заставили Рёмена избавиться от них, попросту сорвав с тела. Если бы только неудобная одежда сейчас вообще являлась самой большой проблемой Короля Проклятий. Магический всплеск и изменение физиологии, сопровождавшие момент смены одного владельца тела на другого, подстегнули все физиологические процессы разом. Если «до» у Юджи ещё имелось несколько часов перед началом течки, чтобы подготовиться к ней, выпив все необходимые лекарства, то «после» у Сукуны не осталось ни минуты форы. В голове помутилось. Казалось, его личность просто рассыпается на отдельные детали мозаики — сотни и тысячи частей, летящих в темноту, полную вязкого влажного жара. Отчасти в себя удалось прийти, когда колени болезненно соприкоснулись с дощатым лакированным полом, но, по крайней мере, Рёмен смог ощутить окружающий его реальный мир, упираясь руками во всё тот же пол… … отчасти он пожалел о том, что какая-то часть его разума уцелела, потому что мозг тут же вспыхнул отвращением, ненависть, злостью и ещё сотней оттенков всех этих эмоций, направленных на собственное тело, предающее его. Обратная техника. Он попытался. По крайней мере попытался. Магия всколыхнулась, плеснула волной расплавленной магмы по коже. И не принесла ни капли облегчения. Обратная техника помогала восстанавливать повреждённое тело, но течка — состояние совершенно привычное и [сука, чтоб его] «н о р м а л ь н о е», для тела омеги. Следующим порывом было к чёртовой матери выдрать всю репродуктивную систему. Однако даже воспалённый разум прекрасно осознавал тщетность подобного действия — придётся просто отрезать себе всю нижнюю часть тела, как минимум. Как максимум, придётся ещё и мозги выдрать из черепной коробки, так как часть гормонов, вызывающих течку, вырабатывалась именно в мозгу — может Сукуна и делал вид, что не слушает пацана, пытавшегося объяснить ему как все происходит с точки зрения науки, но это не значит, что Рёмен не запоминал информацию. В конце концов, хоть какое-то развлечение. Как итог, оставалось лишь два выхода. Либо попросить прощения у раздражённого и взбешённого Итадори, решившего показать Сукуне на собственной шкуре каково переживать течку без лекарств… … либо перетерпеть её. Естественно, первый вариант даже не рассматривался. Рёмен Сукуна не будет просить ни прощения, ни помощи. Тем более у этого малолетнего, бесячего и бесящего застранца. Он справится сам. [он] [справится] [сам] От того, как Король Проклятий пытался удержать себя в руках, на полу остались длинные глубокие следы — Рёмен невольно выпустил когти, погружая те в твёрдые толстые доски, как в мягкое подтаявшее масло. Тело горело и это было больно, но… не больно в привычном понимании данного слова. Ноющее, выворачивающее наизнанку разум ощущение, завладевающее твоими мыслями, на подобии наркотика. Если бы Сукуна мог, то добрался бы до холодной ванной, тем более, что он точно знал, как пользоваться современной сантехникой, благодаря все тому же наблюдению за жизнью пацана. Вот только в санузле жилой комнаты общежития имелась лишь раковина и унитаз. За душем требовалось спускаться в общие душевые. На самом деле то, что происходило сейчас с его сосудом до ужаса напоминало начало гона. И, будь это действительно гон, Сукуна просто не стал бы сдерживать своих желаний, позволив инстинктам захватить себя, а потом отправившись на поиски любого, мало-мальски подходящего партнёра для спаривания и, естественно, даже не думая озадачиваться добровольным согласием этого самого партнёра. Однако течка подразумевала, что это не Сукуна будет в положении хищника, ищущего самку. Течка подразумевала, что именно Рёмен окажется той самой жертвой, на запах которой соберутся все альфы в округе и будут пускать его по кругу либо до тех пор, пока течка не кончится, либо до тех пор, пока его тело не понесёт от одного из них. Ещё и магия отказывалась подчиняться. Просачивалась меж пальцев водой, когда Рёмен привычно пытался потянуть её на себя. О, этот эффект он тоже помнил. Маг во время течки — не маг, а кусок мяса, не способный толком себя защитить, не зря же Великие кланы не считали омег за людей, даже если у тех хоть что-то болталось между ног. Черт, да Итадори даже в магический техникум принимать не должны были, но сделали великое исключение из-за его опасного содержимого. [засада] [ловушка] Рёмен низко зарычал, как зверь, попавшийся в капкан и готовый бросаться на стены своей тюрьмы от безысходности, от унизительного положения жертвы. — Если ты считаешь… что я… стану понимающим… после этого… то сильно ошибаешься… пацан… Сукуна невидяще уставился в пол, все ещё пытаясь дотянуться хоть до какой-то магии. Ни на какое сражение контроля не хватит, но вот оставить от общежития огромный кратер, заодно спалив всех мирно спящих товарищей маленького ублюдка… о, да, это вполне можно было бы устроить. От того, как сильно Сукуна пытался сконцентрироваться у него приоткрылся рот, наружу потекли ручейки тёплой слюны, пачкая губы и подбородок, и капая на исцарапанные доски. «Как минимум у меня будет чем заткнуть тебе пасть в следующий раз» — голос Итадори поднялся со дна озера глухим эхом. — «А ты сам, в кои-то веки будешь знать, о чём говоришь» Они поменялись местами. Если раньше Сукуна издевался над Юджи, пытаясь измотать мальчишку и вынудить того отдать контроль над телом, например, не давая спать неделями и сводя с ума кошмарными сновидениями, то теперь Юджи Итадори поступал в точности так же. Видимо, ощутив, как его поселенец пытается дотянуться до магии, он плеснул в Рёмена пригоршней ощущений и воспоминаний, которые просто не могли принадлежать Сукуне, заставляя того попросту рухнуть на пол. Острое, лишённое любых мыслей, удовольствие от фантомного прикосновения сзади. Пальцы, кружащие у края, у входа в тело, всего лишь ласкающие чувствительное колечко мышц, снимающие самое первое возбуждение после того, как тело перестраивается и переходит из состояния лихорадки в состояние готовности к спариванию. Внутри мокро и тяжело, меж бёдер стекает густая вязкая смазка, слизистая воспалилась и стала сверхчувствительной. Достаточно всего лишь самых лёгких касаний, чтобы внизу живота все стянуло взлом и взорвалось искрами фейерверков, как на летнем фестивале. Сукуна свернулся в позу эмбриона, содрогаясь от острого и яркого оргазма, полученного на одних лишь этих воспоминаниях. В штанах стало противно тепло, липко и мокро. «На самом деле тебе повезло» — даже вибрация голоса Итадори превращалась в гребаные прикосновения, просто Сукуну касались не снаружи, а изнутри. — «Я стабильно пил таблетки весь цикл. Поэтому течка продлится от силы три дня, а не полную неделю. И, слава ками, мы с тобой не залетим» — мальчишка закончил свою короткую речь болезненным [больным] смешком. И им же подавился. Первый оргазм дал Сукуне немного прийти в себя. Немного… короткая-коротка-блядски-короткая передышка. Но достаточно, чтобы он бросил в ответ другой образ, даже не пытаясь расходовать силы на речь. Образ того, как затащит пацана в своё личное пространство, стоит им только поменяться обратно. И заставит того пожалеть, что течка кончилась, потому что вставит ему в задницу оба своих члена. Рёмену даже не требовалось напрягаться, потому что он прожил долгую и насыщенную жизнь, и секса в ней было столько, сколько наивный малолетний идиот даже представить себе не мог — как не мог представить каково это, оказаться под доминантным альфой, способным вызывать у омеги течку даже вне цикла. Свести организм с ума, превратить разумное существо в похотливое животное за самый короткий срок… не выпуская из этого состояния столько, сколько ему захочется. Да, у души нет пола — ни первичного, ни вторичного, именно поэтому, будучи заточённым полторы тысячи лет подряд, Рёмен не испытывал никаких проблем на подобии гона. Но проживая жизнь в физическом теле, душа деформируется и запоминает все, что с ней происходило. Внешность, любимая и привычная одежда, особенные отметки вроде татуировок, украшения… и, конечно же, где-то внутри, душа помнит каково это — быть альфой, омегой, гаммой, бетой. Достаточно сильной воли, чтобы вытащить всё это на свет божий. «… а у меня сильная воля, пацан. Отныне твои ночные приключения выйдут на новый уровень» Вместо ответа раздалась лишь блаженная тишина — Итадори нырнул настолько глубоко, насколько вообще мог, полностью отгораживаясь от яркого образа Сукуны, в котором мальчишку держали сразу четырьмя руками, натягивая его задницу на два члена без особой подготовки. Сукуна в деталях представлял болезненно раскрытое колечко мышц, с мелкими трещинами разрывов и алыми каплями выступившей крови. Дырки у омег, конечно, просто бесподобно растягивались даже для очень жёсткого секса, вот только если вставлять насухую, то даже видавшей виды шлюхе будет больно. [любая омега — шлюха по умолчанию] — Попадись мне в руки, сученыш… — Сукуна с трудом заставил своё-чужое тело расслабиться. На предплечьях остались свежие царапины от ногтей, потому что мужчина инстинктивно вцепился сам в себя, пытаясь пережить недавнюю вспышку. Футболка и толстовка быстро превратились в лоскутки, стоило лишь потянуть за одежду, но на сей раз Рёмен просто не рассчитал силу. Естественно, последние шансы дотянуться до собственной магии оказались утрачены. То-то, сучка-Тенген сидит под своими щитами и носа наружу не кажется — одна единственная течка и нет великого древнего мага-омеги. Черт. Тенген. Рёмен болезненно поморщился, вставая и пошатываясь. Тело горело так, словно ему снова пять-шесть лет, и он умирает от высокой температуры. Уродливый ребёнок, даже не умеющий пользоваться магией, не способный защитить свою никчёмную отвратительную жизнь. В глаза словно насыпали песка, кожа и мышцы горели, кости гудели, а губы высохли и готовы были треснуть, как земля в засуху. Инстинктивно хотелось их облизать, однако во рту вместо слюны скопилась лишь мерзкая слизь. Безумно хотелось пить, но Рёмен не добрался бы до раковины. Его хватило ровно на один шаг к постели — чтобы рухнуть поверх мягкого покрывала, утыкаясь лицом в поверхность ткани. Неумолимый бесчувственный голос внутри, принадлежащий самому Сукуне вёл отсчёт до следующей вспышки возбуждения… но всё равно просчитался. Вторая волна оказалась мягче первой. [и намного хуже] Плеснула на кожу ласковой, тёплой морской водой, неумолимо утаскивая на мелководье неспособное сопротивляться тело. В этот раз Рёмен вогнал когти уже в постель, пытаясь остаться «на берегу», но едва царапнул ткань самыми кончиками. Руки бессильно соскальзывали, голова безумно кружилась, глаза даже не стоило открывать. После ебейшего жара и болезненных спазмов, мышцы начали расслабляться, превращаясь в самое настоящее желе и никакая сила воли не могла заставить их сокращаться так, как Сукуна привык. Нет, он не лишился способности двигаться совсем, но теперь каждое движение было медленным, вялым, бескостным. Невольно вспомнились слабеющие руки омег и гамм, на которых Рёмен когда-либо воздействовал своим феромоном. Если первичное сопротивление чаще всего было яростным или отчаянным, то затем оно превращалось… вот в это. Тело просто отказывалось слушаться, переставало принадлежать Сукуне, становясь узлом из нервов и чувствительных рецепторов. Даже трение ткани о кожу воздействовало на что-то глубоко внутри. И это «что-то» точно не являлось внутренними органами. Скорее уж это было зверем, живущим под кожей, являющимся частью любого омеги, гаммы или альфы. Ты и «не ты» одновременно. Кто-то, с кем стоило быть в ладу, чтобы не свихнуться, пытаясь сопротивляться древней сути, пульсирующей в венах, наполняющей каждую клеточку тела, вшитую на генетическом уровне, как говорил этот придурошный пацан. Со своим внутренним альфой Рёмен поладил далеко не сразу. Но омега… как поладить с омегой вовсе не представлял. Нет, он просто не хотел представлять! Он хотел перебороть это, но оно оказалось отвратительно сильнее его воли. Оно наполнило его вкрадчивым, мягким и тугим теплом, будто животное, вползшее в уютную и тесную нору, идеально ему по размеру. Только этой норой был Рёмен Сукуна. Оболочка. Ненужное для спаривания сознание. Внутренний зверь Итадори Юджи зашипел на Сукуну, а Сукуна зашипел в ответ на него, пытаясь удержать в памяти то, что он альфа, попытаться разбудить инстинкты… которых просто не было. Это тело, столь похожее на его собственное и, одновременно, безумное отличное от него. Он словно пытался нажать на несуществующие части головоломки. Там куда раньше привычно ложились невидимые пальцы собственной воли теперь оказывалась лишь пустота и темнота. Новое прикосновение изнутри оказалось все таким же мягким, но более плотным. Омега притиралась к нему, привыкала к нему, становилась им. Рёмен зло зарычал, вцепляясь зубами в край подушки, поняв, что, когда почувствовал следующее движение внутри самого себя… невольно и практически неосознанно его повторил. Омега потёрлась о его внутренности, о его мышцы, жилы, кости и кожу, а он повторил её движения, прогибаясь в пояснице до болезненно-сладкой, ломающей истомы. А еще… [он] [отставил] [бедра] [назад] Отвёл их, подался в пустоту, словно надеясь притереться к кому-то позади себя, прижаться к твёрдому, горячему и тяжелому. — Ссссссссука! — вместо рыка прозвучал мерзкий скулёж. Омега захныкала, а звуки вырвались из «е г о» глотки. Омега хотела, чтобы её погладили, приласкали вдоль линии выступающих позвонков, чтобы прихватили зубами за холку, удерживая и пристраиваясь сзади. От одних только этих мыслей, переданных ему гребанными инстинктами, буквально втиснутыми в разум Рёмена против его воли, внутри тела зародилась новая волна. Возбуждение. Желание. Сосущее, тянущее, выворачивающее наизнанку ощущение, свернувшееся меж бёдер, в чаше из тазовых костей. Оно пульсировало и набухало, упиралось в пределы тела, оно было горячим и мокрым, именно от него наружу, по воспалившейся из-за температуры слизистой, потекла смазка… даже не капли — ручейки. Вряд ли Сукуна признался бы даже самому себе, но он с затаённым ужасом почувствовал, как оно устремилось наружу и попытался судорожно сжать мышцы. Это было сродни тому чтобы обоссаться на виду у огромной кучи свидетелей — настолько сильно долбануло его по мозгам. Ассоциация, тоже из детства, о котором он так старательно пытался забыть, о котором действительно почти забыл, заставил себя не помнить время, когда был слабым и беззащитным. Инстинкты омеги вытаскивали воспоминания наружу безжалостней, чем сам Рёмен вытаскивал бы ещё исходящие теплом недавней жизни внутренности из поверженного противника, раскладывая их по разделочному столу, чтобы позже отделить лучшие кусочки и приготовить их. Маленький дрожащий ребёнок присел на корточки, прячась среди массивных корней высоких древних деревьев. Его чувства. Его отвратительные чувства резонировали с чувствами омеги Итадори Юджи. Он хотел, чтобы его обняли. Чтобы его согрели чужим теплом. Жаждал обернуться в чужой «с и л ь н ы й» [родительский] запах, как в уютную шкуру. Маленький Рёмен Сукуна мечтал о том, о чём мечтает любая жертва и любой крохотный ублюдок, ещё не понимающий всей жестокости мира, пусть даже тот окунул его в эту самую жестокость с головой. Чтобы его защитили. Чтобы его присвоили. Чтобы его спрятали и заботились о нём. Омега вытащила эти воспоминания наружу, вцепилась в них, начала сливаться с ними, нашла слабое место, до которого не смог бы добраться никто иной. Эти воспоминания являлись частью Рёмена, как бы тот не пытался от них избавиться. Лазейка. Брешь в обороне из злости, ненависти, агрессии и самодовольства. [кто-нибудь] [умоляю] [я буду хорошим] [пожалуйста] [хоть кто-нибудь] Сукуна взвыл, когда тихий шёпот наполнил его сознание. Худшая пытка из всех возможных. Худшая пытка из всех, что ему доводилось пережить — снова ощущать себя беспомощным и слабым. Нуждающимся в ком-то ещё. Тощее тело, покрытое ранами — ссадинами, синяками, порезами. Рваные грязные тряпки, бывшие некогда чьим-то косодэ, вывешенным на просушку и исподволь украденным, пока хозяйка не видит. Чёрные от земли, сбитые и мозолистые ноги, не знавшие обуви, все в шрамах от острых деревянных сучков и камней. Четыре руки, переломанные много-много раз, уже к пяти-шести годам. Если бы Сукуна не пробудил в себе магию, то с возрастом стал бы инвалидом, обречённым просить милостыню на дороге, не способный больше ни на что. Или уродцем в чьем-нибудь частном зверинце, экзотическим рабом, игрушкой для богатого господина. «Я не знал» — голос Юджи Итадори оказался неожиданным и неприятным сюрпризом. Мальчишка, что, настолько желал увидеть, как Сукуну размазывает этой гребаной течкой, что снова рискнул высунуть свой острый нос? — Съебись! — хотелось рычать, но голос осип и наружу вырвался лишь сдавленный шелест. Не хватало только той блядской жалости, на которую пацан был столь омерзительно щедр. Пускай сунет эту самую жалость себе через задницу до самой матки. Или Сукуна сам это сделает, как только вернёт контроль — пропихнёт Итадори его же жалость внутрь сразу двумя членами, в точности как обещал недавно. Картинка как наяву вспыхнула перед глазами… … чтобы Сукуна уже сам пожалел о подобной фантазии. Низ живота стянуло так, будто кто-то изнутри завязывал Рёмену кишки узлом. Боль и острая нужда, потребность настоль же яркая, насколько сильной может быть жажда умирающего посреди пустыни. На какой-то миг Сукуну просто потерял самого себя, вновь, как кошка, прогибаясь в спине и толкаясь бёдрами назад, в пустоту. Он так остро хотел, чтобы в него вошли — глубоко, сильно, резко, чтобы его наполнили собой, растянули до отказа и мысль о двух членах показалась не просто привлекательной, но желанной до скулежа. Два… три члена. Сколько угодно, только бы растянуть его дырку, заткнуть её, как ещё один голодный рот. Может быть даже лучше всего подошёл бы чужой кулак — чтобы стенки раскрылись до невозможности, чтобы влажная скользкая плоть соприкасалась с чужой по максимуму. У Рёмена остекленел взгляд от того, как глубоко это желание погрузило его в себя, а член болезненно напрягся, натягивая уже итак мокрую, испачканную ткань нижнего белья. Только теперь к сперме от прошлого раза прибавилась льющаяся из задницы смазка. Проще будет выкинуть эти трусы, чем отстирать. «Мне действительно жаль…» — глухо прошелестел Юджи, но не услышал ответа, потому что его слова вряд ли вообще дошли до Сукуны сейчас. И все же. Все же. Не смотря на свою жалость, Итадори не стал меняться с Рёменом обратно. Отстранённый от своей течки впервые в жизни, полностью отдавший это проклятье Сукуне… сейчас Юджи вряд ли являлся тем милым и понимающим мальчиком, что обычно. Наверное, будь Сукуна чуть более в себе, он бы счёл «э т о г о» Итадори незнакомцем. «Омега будет требовать все больше и больше. А если ты не дашь ей того, чего она хочет — потеряешь себя окончательно» — тихо проговорил мальчишка. Они в точности поменялись местами. Обычно именно Сукуна говорил с ним вот так, словно находился прямо за спиной. Прикосновения и голос от которых не избавиться и не уйти. Итадори слишком быстро учился. Схватывал буквально на лету, прибавляя своему незримому присутствию вес и объем, притираясь к судорожно выгнутой спине Рёмена, прижимаясь бёдрами к его бёдрам. Пускай это всего лишь ирреальное фантомное прикосновение, но Сукуна снова дёрнулся, снова подался назад. Он не знал каково это — пускать чужой член в себя, но, черт побери, его инстинкты знали, подобное было заложено в гребном теле омеги с самого рождения. Ебля, как смысл жизни. Само воплощение нужды в сексе и в продлении рода, возведённое в абсолют природой. Итадори судорожно выдохнул, невидимыми руками обнимая собственное тело, занятое чужой душой. От ощущения тёплого рта на шее сзади, от чувства скольжения крепких зубов по запаховой железе на загривке… Сукуна просто кончил. Всего одна мысль о том, что кто-то может пометить его, всего одна фантазия о том, как чужие зубы смыкаются в этом чувствительном месте, хватило, чтобы Рёмен содрогнулся всем телом и задрожал от, возможно, самого сильного оргазма в своей жизни. Даже будучи альфой, находящимся в состоянии гона он не получал столь сильной разрядки, напоминавшей наркотик. Скорее уж наоборот — ему хотелось трахать партнёра ещё, ещё и ещё из-за острого чувства постоянной неудовлетворённости. Сильнее, глубже, жёстче — только так можно было кончить ярче и острей. Сукуна без сил растянулся на покрывале. В голове царила пронзительная пустота, постепенно вновь наполнявшаяся его сознанием. «Чтобы было легче, лучше представить хоть какого-то альфу» — голос Итадори теперь напоминал проклятье, от которого не спрятаться и не скрыться. Сукуна сдавленно, зло и раздосадовано застонал. Даже на ругань и проклятия не нашлось сил. — «Не подчинишься течке — и она подчинит тебя. Можешь не слушать меня и идти против просто из-за своего поганого характера, Рёмен Сукуна. Но тогда очень скоро ты обнаружишь, что вышел из этой комнаты и начал искать себе любого альфу. Очнёшься с чужим членом в заднице, а потом будешь иметь потрясающий набор воспоминаний о том, как сам просил тебя трахнуть» — выдох поганца прозвучал почти… удовлетворённо. Малолетняя мразь возбудилась от того, какую картину рисовала перед Рёменом. — Вот и все твоё хвалёное сочувствие, пацан, — не смотря на усталость и опустошённость, Сукуна всё-таки зашёлся хриплым смехом. — Не такой уж ты и святой, каким хочешь казаться. Может быть всё происходящее сейчас даже стоит того — чтобы потом макать тебя лицом в то, как явно ты наслаждаешься местью. Рёмену даже смотреть не надо, он просто почувствовал, как Итадори вспыхнул, охваченный стыдом за то, что поддался столь низменным порывам своего эго, а затем вновь исчез, оставляя Сукуну одного — разбитого так, как не бывало даже после выматывающей драки, на границе жизни и смерти. Там было чем гордиться. А здесь и сейчас даже оргазм — как поражение. — «Представить альфу» — Сукуна продолжил потешаться, пока у него ещё оставалась передышка. — Ты именно это во время течки делаешь, а, пацан? И кого представляешь? Свою подружку, Мегуми? Так даже у второй твоей подружки яйца и член побольше будут, чем у этого недоразумения, — мужчина снова зашёлся лающим надтреснутым смехом, пополам с кашлем. — Или ты собирался в эту течку дрочить на своего нового учителя? Доминантный альфа на дороге не валяется, да? То-то ты рядом с ним вьёшься и смотришь так, словно сожрать готов. Просто идеальная шлюха от рождения. И даже то, что ты сейчас запихнул меня в свою шкуру — ничего не меняет. Потому что я переживу этот пиздец и вернусь к своему изначальному состоянию альфы, а ты снова станешь омегой, пригодной лишь для того, чтобы раздвигать ноги. Пускай слова Сукуны падали в пустоту и темноту, и не понятно было слышит ли их Итадори Юджи там, куда он спрятался, — маленькое ссыкло, — но Рёмен не собирался затыкаться. Как и не собирался признавать поражение, чтобы с ним не происходило, как и не собирался уважительней относиться к омегам, даже побывав в их шкуре. — Есть такая штука — карма, пацан. Я родился альфой, ты родился омегой. В курсе, что это значит? Это значит, что тебе судьбой приписано подставлять мне свою задницу. Сукуна найдёт способ. Обязательно, не будь он Королём Проклятий. Мужчина судорожно вдохнул и выдохнул. Было по-прежнему ужасно жарко — так жарко, что у него кипела в жилах кровь. Получившее разрядку тело снова начинало напоминать о себе. Оно хотело секса, ебли, траха. Оно хотело, чтобы его отодрали, залили спермой эту мокрую дырку, пока матка не окажется заполнена под завязку, пока внутри у Итадори Юджи не заведётся маленький щенок, а то и два, или может даже целый выводок. Ёбаная природа. Сукуна с отвращением и ленью стянул с себя грязное белье, бросая на пол, к лоскуткам одежды, а потом обтёрся краем одеяла. Мысли о сексе, — и особенно о проникновении, — накатывали горячими мягкими волнами, но он уже понял, что если будет пытаться грести против течения, то потеряет остатки мозгов. — Альфа, значит. Первым делом, конечно же, вспоминался Сатору Годжо. Сукуна даже за полторы тысячи лет вообще редко видел доминантных альф, поэтому шестиглазый нынешнего поколения не мог не привлечь его внимание. Вот только представить, что даёт ему Сукуна не мог, не смотря на то, в каком теле находился… или не хотел. Сатору Годжо скорее был тем, с кем хотелось смахнуться, выясняя кто сильнее и чья тут территория. А доверить ему свою задницу? Ну нахрен. Но следующий кто пришёл на ум… да. Он ведь именно о нём вспомнил краем сознания, когда омега начала вытаскивать на свет божий самые старые воспоминания. Единственный альфа, который не раздражал Сукуну даже во время гона. Его феромон был настолько мягким и приятным, что скорее успокаивал, нежели приводил в бешенство. Может быть все дело в том, что запах этого феромона был тем, что окутывал Сукуну вместо родительского… хотя именно родителем для Рёмена его обладатель не стал. — Урауме… Он заставлял себя забыть, но всё равно всегда помнил. Белые волосы, белая кожа, белые монашеские одежды. Тонкие, но сильные руки, поднимающие Сукуну так легко, словно он ничего не весит. На самом деле в его худом и болезненном детском теле самым тяжёлым являлись воспоминания и мысли. Урауме не задавал тупых или глупых вопросов. Не спрашивал где родители найденного им уродца, почему тот весь в синяках и шрамах, отчего он замотан в грязные тряпки, даже не похожие не одежду. Отчасти, странствующий монах и сам был уродцем по меркам мира где жил, рождённый без капли пигмента в своём теле. Ему не требовалось рассказывать насколько жестоки неотёсанные и даже грамоты не знающие крестьяне. Сукуна спал с ним, когда был ребёнком. Просто спал рядом, без намёков на близость. Прижимался к нему, когда стал подростком. Собственнически притискивал к своему боку, когда превратился во взрослого мужчину. Как предмет роскоши. Как что-то драгоценное в окружавшем их уродливом ублюдочном мире. Как свою вещь. Как ещё одну часть себя. Даже спустя полторы тысячи лет он помнил этот запах — запах умерших от первых заморозков цветов, застывших, заиндевевших и от этого пахнущих особенно пронзительно. Запах смерти и жизни, свивающийся воедино с едва заметными нотами мускуса, свойственным всем альфам. Рёмен тихо застонал, почувствовав, как тело вновь наполняется желанием и острой потребностью, как призрачная похотливая тварь вцепляется в воспоминания об Урауме, делая их ярче, оборачиваясь в них, втягивая их аромат, поскуливая от восторга и желания. Только вот скулёж вырывался изо рта самого Сукуны. Никогда в жизни ему не доводилось представлять Урауме в таком ключе. Как максимум — мог представить под собой, ведь уже будучи подростком он продавливал чужую волю, подминая её под себя. Но сейчас его воспоминания выворачивали наизнанку. Реальность плыла, мозг полнился образами, которых никогда не было, смешивая их с реальностью. Когда-то Сукуна выглядел именно так, как сейчас Итадори Юджи — тощий, сухой, одни жилы и мускулы, длинные руки и ноги, острые черты лица. Нашедший его совсем мелкий, Урауме и глазом моргнуть не успел, как пролетели годы, превращая умирающего от голода малявку в парня выше его самого на голову. Сукуна подгребал Урауме ближе к себе, прижимал к своему боку, утыкаясь носом в мягкие, будто шёлк, волосы. Прохладный запах альфы успокаивал раздражённые инстинкты в отличие от слишком будоражащих запахов омег и простых людей. Из-за первых подростковые гормоны доминанта сходили с ума и было просто невозможно постоянно ходить со стоящими колом членами. Вторые же пахли мясом. Добычей. Мягкой плотью, сладкой кровью, хрусткими костями, радующими Сукуну криками и мольбами о помощи. Хищник внутри него сходил с ума… но Рёмен не мог позволить себе быть сумасшедшим. Запах Урауме перекрывал всю эту вонь и Сукуна затаскивал на себя тощее тело странствующего с ним монаха, оборачивался его прохладой. Чистый, пронзительный аромат… Он вспомнил его до последней ноты, проваливаясь в своё прошлое, чувствуя вес тела Урауме в руках, поверх себя. Чужая прохлада остужала огонь течки, превращала бешеное желание в мягкую нужду, пульсирующую, тянуще-сосущую внутри, где-то меж бёдер, где воспалились все чёртовы детородные органы. Рёмен, не открывая глаза, провёл рукой по обычно плоскому, поджарому, хорошо проработанному прессу, удостоверяясь в том, что живот едва заметно округлился. Даже такое прикосновение к нему, как и лёгкое нажатие сверху вызвало новую вспышку боли между ног, судорожное сокращение мышц прямой кишки, пустой, что воспринималось сейчас неправильным и ужасным. Рёмен посмеялся бы, если б мог. — Господин Сукуна… — тихий голос Урауме наполнил сознание, а сухие прохладные губы притронулись ко лбу Рёмена, так же, как и в детстве, когда этот парень пытался понять в порядке ли его маленький спутник. — Позвольте вам помочь… Такие тонкие руки, такие длинные пальцы. Сколько смерти и боли они могли принести и сколько принесли окружающим. Обманчивая хрупкость. Урауме был таким хищником, каким сможет быть далеко не каждый альфа. И единственный не боялся Рёмена Сукуну, даже когда тот вошёл в полную силу. Сам Кэндзяку опасался, держался чуть поодаль, прятал за вечными улыбочками опасение оказаться сожранным окончательно и окончательно же попрощаться с жизнью, со всеми своими перерождениями от тела к телу. Урауме не боялся ничего. … только потерять Рёмена. Чуткие тонкие пальцы скользнули на грудь, прошлись по животу, огладили воспалённый и болезненно пульсирующий, набухший и сочащийся смазкой, член, что не принесло почти ничего кроме ещё одной вспышки внутри тела, не желающего принимать другого успокоения, кроме проникновения. Дрожащий мягкий выдох осел у Сукуны на плече. — Перевернитесь пожалуйста. Вот так… — лживо-хрупкие руки легко помогли Рёмену перекатиться сначала на бок, а затем на живот. Заботливо подпихнули в руки Сукуне подушку, чтобы можно было прижать к себе, навалившись сверху и снова приподнимая бедра вверх. Блядски открытая поза. Рёмен с удовольствием бы убил любого, кто увидел его в таком положении… но не Урауме. Урауме не позволил бы себе перейти границ и даже то, что он делал сейчас, в фантазии Сукуны — всего лишь заботился о чужой нужде, не позволяя себе превратиться в похотливую тварь, не позволяя себе воспользоваться ситуацией по полной. — Вот так — хорошо? — постель прогнулась под воображаемым весом, когда Урауме лёг сзади, прикасаясь губами к чувствительному загривку, выцеловывая воспалённые за́паховые железы, набухшие под кожей и вместо ответа Сукуна позволил себе глухо застонать. Впрочем, стоны быстро перетекли в низкое клокотание, когда рука Урауме скользнула ему между ног. Сукуна буквально всей своей сутью ощущал, как опухло и набухло внешнее кольцо мышц, став объёмным. По своим воспоминаниям альфы он даже мог представить этот ярко-розовый цвет слизистой и влажный блеск сочащейся наружу смазки. Кончики чужих пальцев огладили вход в его тело, с силой нажимая на чувствительные рецепторы. Именно это местечко во время случки обхватывало и сжимало узел на члене альфы, не давая парочке расцепиться и поддерживая острый уровень возбуждения, кровяного давления, наполнявшего член, что только провоцировало новые оргазмы до тех самых пор, пока смешанная со спермой смазка не дойдёт до матки, наполняя ту и обеспечивая зачатие. По крайней мере примерно так было в идиотских книгах Итадори. Самого Сукуну данный вопрос вообще никогда не волновал. От него никто и никогда не залетал, не смотря на сводящие с ума инстинкты во время гона. Может ли залететь тело Итадори Юджи? Все мысли об этом очень быстро вынесло из головы, когда Урауме вдруг пропихнул руку дальше и с силой сжал в кулаке мошонку, выбивая из Сукуны громкий скулёж. Он скулил, скулил и скулил, как загнанное животное, пока чужой кулак, то стискивался сильнее, практически до боли, то разжимался, создавая безумную пульсацию и буквально заставляя тело взорваться, кончив, из-за чего сзади хлынула, — практически брызнула, — небольшая волна смазки — тёплые капли прыснули на заднюю часть ног, попали даже под колени и на икры. Это… Сукуна обмяк, разжимая пальцы и перестав насиловать несчастную подушку, тяжело дыша и осознавая окружающий его мир в короткую передышку, полученную благодаря ещё одному оргазму. Только вот ощущение чужого тела рядом не пропало. — Урауме? — сорванным голосом пробормотал Рёмен. — Да, господин Сукуна, — ответил сдержанный мягкий голос за спиной. Тонкие, но сильные руки обвили тело Рёмена за талию, когда невысокое изящно-худощавое тело прижалось сзади, изгиб в изгиб. Сукуна едва заметно выдохнул, уже даже не пытаясь себя контролировать. Вещи, надетые на Урауме приятно тёрлись о кожу, давили на тело каждым узлом и ремешком. — Как ты тут оказался? Хотя, о чём он спрашивает? — Я заключил договор, чтобы последовать за вами, когда и где бы вы не возродились, — хватка чужих рук стала сильнее, но не смотря на наполняющие комнату густые запахи феромона текущей омеги, Урауме вёл себя так сдержано, как невозможно вообще ожидать от альфы… разве что… Рёмен втянул глубже в лёгкие окружающий его запах. Хорошо хоть он не чувствовал свой собственный аромат. Холодные ноты цветов ворвались в лёгкие, омега внутри Сукуны заскулила от восторга… но эти ноты слишком яркие, ярче, чем Рёмен помнил. — Ты… — … это женское тело, — смущённо пробормотал Урауме. Или… пробормотала? — Какого хрена… Да, Кэндзяку поиздевался что ли, впихнув самого Сукуну в тело омеги, а его Урауме вообще в женское?! — Это условие позволяет сосуду не отторгать душу. Так мне объяснил мой контактор. Альфа продолжал избегать называть имя и это было очень хорошо ощутимо, ведь обычно Урауме вёл себя максимально прямолинейно, всегда называя вещи своими именами и проговаривая вслух абсолютно всё, о чём думал, отчего окружающие могли счесть его грубым. Как будто самого Урауме это вообще волновало. Видимо, сейчас не стоило озвучивать имён, из-за того, что Итадори Юджи мог в любой момент подслушать их разговор и разнести о нём остальным магам. Значит, Урауме как минимум следит за тем, что происходит с Сукуной. — Это как два магнита… одинаковые плюса отталкивают друг друга, разные — притягивают. — Унизительно, — процедил Рёмен, приподнимая голову от покрывала, только чтобы снова впечататься в него лицом. Хотя, куда сильнее хотелось побиться головой о стену, но до этой самой стены он сейчас вряд ли бы дошёл. И все же. Ситуация стала намного лучше — от одного только присутствия Урауме рядом, похуй на женское тело. Хотя Сукуна даже не представлял, как именно переживёт течку, если эту задницу хорошенько не оттрахают, но даже феромон альфы рядом облегчал его состояние. [сам факт нахождения тут Урауме позволял вздохнуть свободней] Хорошо хоть не припрётся этот придурок, Годжо — пацан Итадори заранее предупредил всех, чтобы к нему в комнату не лезли в ближайшие дни и гордо отказался от предложения пережить течку в изоляторе медпункта. Магический техникум не принимал омег, только факт наличия Итадори рядом уже мешал работать, не говоря уже о том, что инстинкты альфы вне зависимости от наличия феромонов протестовал чтобы рядом с ним был кто-то настолько слабый. Сучкам не место рядом с самцами. Отвлекают, мешают, бесят. Знай своё место, Итадори Юджи. Сукуна мелко завибрировал от сочащейся злости… и тут же обмяк. Гормоны омеги и состояние течки удушали, не позволяя даже злиться. Хочешь каких-то эмоций? Держи новую волну возбуждения. Рёмен стиснул подушку в пальцах так, что затрещала ткань. — Трахни меня, Урауме, — жёстко проговорил Король Проклятий, больше не собираясь оттягивать неизбежное. Если уж встречать такое блядство, то по своей воле, а не превращаясь в слюнявое нечто, не могущее и пары слов связать и мечтающее только о чужом члене. — Как прикажете, — в голосе Урауме не слышалось подобострастия, лишь та мягкость, с которой он разговаривал, когда подобрал маленькое озлобленное четырехрукое чудовище. — Если вам что-то не будет нравиться — только скажите. У Урауме бывали омеги, и он знал, что с ними делать — об этом Сукуна был в курсе, как и о том, что многие были бы счастливы повторить, вот только спутник Рёмена так же не воспринимал этих существ всерьёз. Просто использовал к своему удовольствию. Урауме… отстранился. Горящему от течки телу Сукуны тут же стало невообразимо холодно, а когда пропал запах феромона и вовсе начало казаться, что он задыхается. Зашуршала одежда и Урауме положил рядом с Рёменом своим вещи, свёрнутые как ещё одна подушка — так, чтобы тот мог утыкаться в него носом. Король Проклятий невольно застонал, так и делая, погружая лицо в ткань, пахнущую морозом и цветами столь ярко, что голова начинала кружиться, а мозги — отказывать. Он просто выпал из реальности на несколько минут, за которые его можно было убить добрый десяток раз, а пришёл в себя от того, как сомкнул зубы на ткани чужой одежды и… жевал его. Пиздец. Ёбаный гребаный пиздец. Будь у него магия он бы сейчас просто разнёс этот чёртов техникум, а потом приставил руку к шее и отрезал себе голову, чтобы избавиться от главного виновника всего произошедшего — Итадори Юджи. Сам-то Сукуна точно не умрёт — у него ещё девятнадцать пальцев разбросано по всей Японии. Рядом на постель что-то упало, отвлекая от мрачных мыслей. Сукуна скосил глаза, не поворачивая головы, просто потому что даже шевелиться было тяжело. Какая-то херня, которую он видел среди вещей мальчишки, но так и не понял её назначения. Урауме вытащил её из комода? Вытащил-а. Черт, даже думать так казалось странным. — Что за хрень… — пробормотал Рёмен. — Итадори Юджи — омега, но не имеет пары. Значит ему нужны игрушки, чтобы переживать течку, — кровать снова прогнулась, когда Урауме вернулась к мужчине, притираясь к его спине. В области торса ощущалась плотная намотка бинтов, которой, видимо, он/а скрывала грудь. Та наверняка или мешала, или бесила, или и то, и другое вместе взятое. — Игрушки? Сукуна слабо помнил, что некоторые омеги в его время, переживая течку в одиночестве, что только не использовали, пихая в себя. Чаще всего это было наказанием, когда их запирали и не пускали к альфе. Обычно такое практиковали семьи, где имелась омега, которую ещё не выдали замуж и за «чистотой» которой приходилось следить. Эта хрень странной формы и странного цвета — средство Итадори чтобы пережить течку одному? Сукуна сам не понял, как брезгливо скривился, наморщив нос словно недовольный кот. Что за стыд. — Это поможет, — в голосе Урауме послышалось неожиданное… веселье? Она прикоснулась губами к шее сзади и лизнула то место, где запах Сукуны вытекал наружу через кожу. По телу тут же пробежала невольная дрожь, по позвоночнику ссыпались сладкие мурашки, а из головы вынесло и вымело любые лишние мысли. Урауме лизала его, как животное, мелкими, частыми и широкими движениями языка, иногда прихватывая кожу зубами, оттягивая её, как самец оттягивает шкурку на холке у самки, но при этом Сукуну не пытались пометить. Часть его была этому рада, часть разочарована. Та самая блядская часть, что вся буквально запульсировала, от такой интенсивной животной ласки. Бедра Урауме прижались к бёдрам Сукуны сзади, он задницей ощутил гладкий мягкий пух в чужом паху, когда к нему притёрлись так, будто членом пристраивались. Вот только именно члена у Урауме не было. К сожалению. Изящные руки легли на ягодицы Сукуны, с силой разводя их в стороны, раскрывая до боли и открывая воспалённую дырку. Когда-то Сукуна бывал на рынке рабов — Итадори завопил бы сиреной, если б узнал какие места когда-то являлись обыденностью для Японии. Подобным жестом продавцы раздвигали задницы своего товара. И правда, если омега не способна даже домашними делами заниматься, то у неё всего одно предназначение — быть удобной дыркой для своего хозяина. Именно эту дырку продавцы и показывали — насколько ровные края, насколько равномерен цвет кожи, как узко может смыкаться и как широко расходиться вход, как хорошо из него течёт. Но Урауме не собиралась унизительно рассматривать… она сдвинулась ниже, отодвинулась от спины Рёмена, оказываясь сидящей позади него и фактически на нём, прижалась своими влагалищем к воспалённому внешнему сфинктеру. Напоминало удар током, когда слизистая соприкоснулась со слизистой. Урауме и сама выдохнула с явным удовольствием, продолжая тереться, заставляя возбуждение нарастать горячими волнами. В это же время [её] пальцы стали намного жёстче, холодными, как лёд — Урауме нарастила себе когти проклятой энергией, чтобы жёстче держать чужие ягодицы и оставлять на них яркие полосы царапин. Лёгкая приправа из боли, из-за которой у Сукуны задёргались мышцы сзади, судорожно пытаясь обхватить несуществующий член. Урауме тут же толкнулась бёдрами сильнее, вжимая внутрь довольно крупный клитор и получая своё собственное удовольствие. Её смазка текла в дырку Сукуны, смешивалась с его собственной, обжигая, будто происходила химическая реакция, когда два разных вещества, растворяясь друг в друге, должны привести к возгоранию. Сукуна явственно ощутил, как сходит с ума. -… сюда. — Что? — Урауме замерла, подалась вперёд, пытаясь расслышать что именно ей хочет сказать её Король. — Господин Сукуна? Вы чего-то желаете? — Иди. Сюда. И откуда только силы взялись. Рёмен перевернулся на спину, глядя на Урауме дикими, горящим, алым глазами. Его взгляду предстала точно такая же фигурка, как и была у Урауме в их прошлой жизни. Мужчина схватил обмотку на теле, — единственную оставшуюся ткань в которую Урауме оставалась одета, если это можно так назвать, — бинты лопнули под его пальцами, высвобождая небольшую грудь, с яркими полосами красного там, где швы от впивались в белоснежную кожу. Ярко-розовые соски, как бутоны цветов, как чёртовы лепестки сакуры, которой он никогда не умел любоваться. На самом деле эта женская грудь вполне бы могла сойти за мальчишескую — совершенно крохотная, постыдная припухлость, как у только достигшей пубертата девчонки, даже в ладони не стиснуть. Но Рёмен всё равно сжал её в руках, наслаждаясь своими новыми, обострёнными чувствами и этой шелковистой кожей, прохладными, — замёрзшими, — сосками, которые хотелось отогреть. Урауме подалась вперёд, подчиняясь приказу, нависая над Сукуной, пока его руки изучали её новое тело. Пальцы Итадори, которыми пользовался сейчас Король Проклятий, сухие, крепкие и почти не имеют мозолей. Как у девки, ей богу. В нынешнем веке у всех слишком нежные руки. Хотя… возможно у Сатору Годжо кулаки, как у нормального мужика — сбитые до жесточайших мозолей. Но думать о Сатору Годжо здесь и сейчас означало не воздавать Урауме должного и не наслаждаться её телом так, как она того заслуживает. Обхватив узкую талию, Сукуна прижал девушку ближе к себе, впиваясь ртом в её грудь, заглатывая не только сосок, но и ореолу и все то нежное мягкое вкусное мясо, которое мог обхватить, пользуясь шириной своей пасти по полной. Будь он собой прежним, — альфой, — и мог бы захотеть откусить эту восхитительную нежную мякоть. Нет, не откусил бы, это всё-таки Урауме… но захотеть — вполне мог. [с Урауме хотелось другого] Сукуна впился, потянул ртом с такой силой, что девушка вскрикнула, вцепляясь пальцами в его волосы, выгибая спину, вжатая торсом в лицо Рёмена. Молоко. Он бы хотел, чтобы из этой груди текло молоко. Урауме бы пошло́. Потёки белого на белой же коже, стекающие вниз, эта маленькая грудка, вздутая как два шара из-за давления молока, которое он бы запретил ей сцеживать. Чтобы от малейшего касания оно само вытекало наружу, а он мог бы слизывать его бесконечное количество времени, рыча от удовольствия. От одних только подобных мыслей Сукуна чувствовал, как в нём просыпается животное. … только, к сожалению, совсем не то животное. Низ живота прострелило болью, кишки скрутило от острой потребности быть наполненными. Ещё чуть-чуть. Черт побери, Рёмен Сукуна не просит и не умоляет. Король Проклятий упрямо заклокотал, с силой втянул носом воздух и феромон Урауме. Это альфа, тупая ты омежья суть! Заткнись и наслаждайся, а не скули! С влажным чавкающим звуком Рёмен раскрыл рот, отпуская девушку. Засос, оставшийся после такого, растекался во все стороны, а сосок распух и наверняка саднил, но Урауме выглядела плывущей и пьяной, тяжело дышащей. Из её промежности на живот Рёмена капало почти столько же смазки, сколько вытекало из его задницы, черт побери. Если омега внутри него так хочет альфа-феромон… что ж, она его получит. — Вы́ше, — Рёмен потянул девушку так, чтобы он перебралась к нему на грудь. — Господин Сукуна… — Урауме сглотнула, посмотрев на него дикими… и голодными глазами. Всё-таки она альфа и её ощущения, чувства и желания в данный момент он более чем мог понять. — Можно мне…? [быть чуть жёстче] [дать волю инстинктам] Сукуна лишь зубасто оскалился в ответ, обхватывая её узкие ляжки и погружаясь ртом в текущую яркую щель между ног — ещё один мазок розового в потрясающей воображение, зимней белизне. Раз нет молока, он может выпить хотя бы это — смазка вытекала из её нутра, будто нектар из цветка, кисловато-сладкая и заставляющая рот гореть из-за того, как много феромонов она содержала. Тело омеги не могло не реагировать, это всё равно что сперма альфы. Пускай без возможности оплодотворить, но достаточно, чтобы некоторые мальчишки-омеги выбирали себе девушек-альф. Такие практики тоже существовали, что уж тут. Случались и просто омеги, обожавшие сосать у альф, это тоже, отчасти, затыкало голод тела и сейчас Сукуна прекрасно понимал, как оно работает. У него крыша текла от осознания собственного положения и от жесточайшего желания сосать, сосать и ещё раз сосать, наполняясь чужим соком, словно он мог залететь через желудок. Если бы не спёкшиеся мозги, Рёмен бы изрядно посмеялся над подобным вывертом сознания. Кстати, он оказался прав — клитор Урауме был крупным, чувствительным, тугим, похожим на небольшой член. Сантиметра три-четыре, практически головка члена, разбухшая и выбравшаяся из-под небольшого капюшона крайней плоти. Он чуть сжал клитор зубами, оттягивая с низким рыком, а потом снова начал посасывать, то и дело сглатывая набегающую в рот густую и вязкую, жидкость с ароматом цветов. По крайней мере именно так её воспринимал из-за феромонов мозг. Сукуна ощущал языком и лицом, как сокращается влагалище Урауме, как с силой сжимаются мышцы. Она альфа… однако её женскому телу тоже не хватало сейчас члена внутри и Сукуна щедро толкнулся языком внутрь — своим длинным и совсем не человеческим языком. — Хороший… мальчик… — кажется, Урауме потеряла контроль над собой, жёстко хватая его за волосы, наваливаясь сверху, но в нынешнем состоянии Сукуна был готов позволить ей и не такое. Девушка низко по-животному зарычала, фиксируя положение головы Рёмена и начиная двигать бёдрами в том ритме, в котором хотелось ей самой, словно мечтая забить себя и свой несуществующий член Сукуне в глотку или вытащить все несколько метров языка, что есть у этого тела, чтобы запихнуть себе во влагалище до самой матки. Рёмен не мог не ощущать это её хищное нечеловеческое желание. — Кусай, — зрачки Урауме расширились так, что почти поглотили вишнёвую радужку. И Сукуна укусил. С силой стиснул острые зубы на мягкой, набухшей кровью плоти — ещё и ещё раз, так, что обычная женщина завизжала бы и попыталась сбежать, несмотря на то, что ей даже ещё ничего не «в ы к у с ы в а л и» Урауме же застонала и прогнулась в спине, так, что её ровное каре́ волос достало кончиками прядей до острых лопаток. Мышцы влагалища задёргались, когда девушка кончила, стискивая коленями голову партнёра, в глотку Рёмену потекло сильнее, а клитор Урауме запульсировал в бешеном рваном ритме. Конфетка, которую хотелось обсасывать и обсасывать. Да, вот оно. Рёмен чувствовал, как теряет способность принимать какие-либо решения, как в голове становится пронзительно пусто и все мысли, что оставались — это мысли, пропитанные желанием продолжать, раздвинуть ноги перед альфой, давившей на него своим феромоном. Сукуна уже не соображая ничего продолжал лизать, сосать и кусать, пока его с силой не отодрали от своей промежности. Урауме явно с трудом себя сдерживала. Её лицо приняло жадное, голодное, нуждающееся выражение и она вполне была способна сама начать жрать Сукуну заживо. Её инстинкты сейчас перебивали его инстинкты. Он хотел траха и проникновения, она — подчинения и доминирования, только затем уже секса. Короля Проклятий вжали лицом в уже растрепавшийся свёрток из одежды Урауме, переворачивая на живот, наваливаясь сзади так, будто в изящном лёгком теле альфы появилось несколько лишних десятков килограмм веса, состоящих из сплошных мышц. На самом деле она просто перестала скрывать чудовищную силу, спрятанную в этих тонких птичьих костях и нежной плоти, напоминавшей фарфор. Девушка стиснула чужие ягодицы, полоснула когтями уже сильнее — чтобы из узких и тонких ссадин выступили капли алой крови, набухли шариками, бусинами, выточенными из драгоценного камня, прежде чем начать стекать по золотистой загорелой коже вниз. Сукуна заскулил, не соображая ничего, подаваясь бёдрами назад и судорожно думая лишь о том, как хочет, чтобы альфа в него вошёл. И, в какой-то момент, в него толкнулось толстое и твёрдое — Урауме дотянулась до брошенной ранее на постель игрушки, вталкивая её внутрь, вводя медленно, но жёстко, пока та почти полностью не скрылась в чужом теле, отчего оно буквально затряслось. Так хорошо. Длинное проникновение, упирающееся в кишки. Не хватало лишь толщины, но скоро и это желание оказалось удовлетворено, когда Урауме стиснула клапан, находящийся на конце длинной трубки, начиная накачивать внутрь воздух, отчего предмет внутри Сукуны стал раздуваться, сначала просто достигая, наконец, воспалённых скользких стенок, а затем надавливая на них и раздвигая. Эта штука могла увеличиваться до размера, равного ширине сразу нескольких членов, втиснутых в дырку омеги, а у основания даже сильнее — там надувался самый настоящий огромный шарик-узел, идеально раскрывавший мышцы так, чтобы они не могли сжаться вокруг, только поверх, когда омега кончит и произойдёт псевдо-сцепка. — Лежи вот так, — чужие руки ещё раз огладили ягодицы Сукуны. Если бы он хоть немного соображал, то понял бы, как трясутся пальцы Урауме от желания полоснуть когтями ещё и ещё раз, пока тугая задница не превратится в кровавое пиршество и каждое прикосновение будет вызывать боль, смешанную с наслаждением, потому что в течку, омега воспринимает боль совсем по-другому, согласная на такое, на что в здравом уме не пойдёт даже видавшие виды шлюха. Альфа могла бы лизать эту кровь, смешивая боль с удовольствием и заставляя партнёра извиваться, сходя с ума. Урауме выдохнула, беря себя в руки и упираясь ладонями в поясницу Сукуны, чувствуя, как под горячей влажной кожей напрягаются тугие, хорошо проработанные мышцы. У Итадори было прекрасное тело, но, когда это тело наполнял собой Король Проклятий, оно становилось идеальным. Бедра девушки скользнули поверх бёдер Сукуны. Она заранее заблокировала клапан игрушки, чтобы из неё не выходил воздух и вынула трубку. Теперь наружу торчало твёрдое округлое основание с небольшим утолщением там, куда трубка обычно вставлялась и вкручивалась. Основание начиналось поверх надутого псевдо-узла и выступало примерно на палец. Пока мышцы не стянуло очередным оргазмом игрушка то и дело норовила выскользнуть из мокрой дырки, когда Сукуны с очередным стоном пытался сжаться, чтобы усилить давление, чтобы быстрее получить свою разрядку, пока окончательно не свихнулся. И чтобы этого не произошло — чтобы игрушка в итоге не оказалась снаружи, Урауме надавила на её основание своей раскрытой промежностью, упираясь в рельефный верх чувствительной слизистой. Двинув бёдрами вперёд, она втолкнула уже немного вышедший фаллоимитатор обратно и закусила губу, когда твёрдая верхушка чувствительно прошлась по набухшему входу во влагалище. Твёрдое, даже жёсткое, приятно царапающее ощущение. … но ещё приятнее — стон Сукуны, когда головка игрушки упёрлась в его кишки под давлением чужого тела. Урауме чуть отстранилась, позволяя фаллоимитатору снова выскользнуть, а потому плавным движением повторила свои действия — ещё и ещё, и ещё раз, набирая ровным и плавный ритм, так, чтобы твёрдый верх, то врезался во влагалище, даже чуть-чуть входя в него, то с силой проходился по набухшему клитору, до сих пор пульсирующему от укусов Сукуны. Лицо девушки искажалось от каждой вспышки удовольствия, от каждого толчка. Она приоткрыла рот, размыкая бледные мягкие губы, выпуская наружу нежные стоны, сплетающиеся с глухими стонами Рёмена, вцепившегося зубами в одежду самой Урауме. Какая-то часть его сознания все ещё не позволяла Сукуне скулить вслух, как сучке, умоляющей трахать её быстрее, сильнее и глубже. Вот только Урауме все прекрасно понимала — и как альфа, которой доводилось частенько трахать омег, и как существо, отчасти связанное с Сукуной ментально. Именно эта связь сегодня позволила ей ощутить неладное. Нечто настолько непривычное и выбивающее из колеи, что она рискнула пробраться под щиты Тенген, чтобы увидеть своего Короля. А сейчас, вблизи и благодаря их «б л и з о с т и», связь только сильнее натянулась, благодаря чему чувства Урауме стекали внутрь Сукуны… но не наоборот. Рёмен всегда был слишком закрыт и даже теряя голову не позволял увидеть, что у него на душе. Когтистые пальцы Урауме сильнее стиснули чужие бока, рассекая кожу до крови. Между ног всё сводило судорогами, пульсация уже почти достигла предела и движения девушки становились резкими, жёсткими, быстрыми. Если бы Урауме сейчас находился в своём прежнем теле, то загонял бы себя в чужое тело даже не думая об удовольствии партнёра, практически насилуя его, если можно изнасиловать такую тварь, как омега в течке. Сознание Сукуны наполнилось этими мыслями, видениями, желаниями и следующий же толчок игрушки внутри оживил их, доводя возбуждение до пика. Рёмен кончил, пачкая постель под собой и туго сжимая игрушку внутри своего тела, идеально обхватывая всю её длину своей слизистой, как пульсирующая перчатка. А в особенности — узел у основания. Мышцы буквально свело болезненной судорогой, которую он не смог бы разжать сам, даже если бы захотел, не смог бы вытолкнуть из себя максимально надутый фаллоимитатор. Однако Рёмен ничего не хотел. Его мозг полнился цветными всполохами и буквально кипел, пока тело представляло собой сплошной обнажённый нерв, подёргивающийся от удовольствия. Урауме сильнее насадилась на торчащее основание, и сама кончила, стискивая бедра мужчины под собой. Как у любой альфы её оргазм был слабее, а отсутствие давления внутри и вовсе оставило болезненно-надсадное ощущение незавершённости, но… «Это же господин Сукуна» Окрашенная сладким восторгом мысль растворилась в озере крови внутри Рёмена. Девушка упала ему на спину, обхватывая руками как свою неотторжимую собственность, притискивая ближе, будто Рёмен являлся мягкой игрушкой. [её собственной игрушкой на сегодня] Острые мелкие клыки Урауме сомкнулись на солёной влажной коже плеча Короля. Она оставляла глубокие кровоточащие отметены, вгоняя зубы в тугую плоть, как настоящий хищник, которым по сути и являлась. Отмечала и присваивала, была фактически готова сожрать точно так же, как сам Сукуна готов был сожрать её. Почти добралась до загривка, когда внутри Сукуны всё вздрогнуло. — Не смей! — панически вскрикнул Итадори, используя для этого рот Рёмена. Сукуна раздражённо зарычал, выныривая из блаженного состояния растянутого во времени оргазма, которое создавало давление игрушки внутри на чувствительные точки, пока тело отказывалось выпускать ее. — Не сметь «что»? Помечать тебя, сучку? — обманчиво-ласково проворковала на ухо Короля Урауме, обращаясь к Итадори Юджи. — Боишься оказаться во власти альфы, которая может сделать с тобой что угодно? Сукуна низко засмеялся, услышав такое предположение и тут же ощутив вспышку страха пацана, лишь подтверждающую слова Урауме. — Когда мне доведётся выбраться из тебя, пацан, я с удовольствием уступлю тебя ей, после того, как вдоволь развлекусь сам, — Король Проклятий только добавил жара. Вряд ли он захотел бы делиться своими игрушками с кем-либо… но не с Урауме. Пока Урауме с ним и на его стороне, она получит всё, что только захочет. Пока Урауме будет сама принадлежать Сукуне. — Знаешь, Итадори Юджи, я, может и женщина-альфа… только ты сам же будешь подобному не рад. Видишь это? — острые ледяные когти ласкающе прошлись по щеке Короля, но и пацан вполне мог видеть их глазами Рёмена. — Я могу оставить тебя без подавителей, а потом, когда наступит течка, заставить лизать мне, пока ты с ума сходить не начнёшь от желания, чтобы тебя трахнули. Потеряешь голову окончательно и будешь согласен на всё-всё-всё. Тогда я выращу кусок льда нужной формы, и ты сам насадишься на него своей чудесной тугой задницей, отмораживая внутренности. Для стимуляции ещё и шипов могу добавить. Хочешь? Вместо ответов Сукуна ощутил дрожащую тишину. Итадори не знал, что ответить на столь «заманчивую» перспективу, нарисованную ему этой обманчиво-хрупкой девушкой. Если бы его обещали бить — наверняка перенёс бы легче, но омега прекрасно знал свою суть и знал — без таблеток он может потерять контроль достаточно, чтобы все сказанное стало явью. Сам будет рад любому орудию пытки в своей дырке. Будет рад сосать, лизать, раздвигать ноги, будет рад насилию, будет рад носить в своём пузе чужих щенков, будет рад и мимолётной ласке хозяйской руки, и обжигающей пощечине… [особенно] [если] [его] [пометят] Такой юный и гордый. Настоящий продукт своего времени. Подавители подарили омегам ненужную храбрость и глупые мысли о «равноправии», заставили этого мальчишку думать словно с ним всю жизнь будут сюсюкаться и «у в а ж а т ь» его чувства, его решения, его желания. Смешно. — Я скорее язык себе откушу, чем позволю с собой такое сотворить, — зло произнёс мальчишка. — Да и как бы Сукуна сам не оказался в описанном тобой положении, если я специально не буду принимать подавители перед следующей течкой. А ты сюда вряд ли попадёшь ещё раз. Думаешь, я не расскажу о таком госте учителям? Сукуна удовлетворённо прикрыл глаза и тихо хрипло рассмеялся. Мальчишка всё равно дерзкий, даже когда боится. Но… тем приятней его будет ломать. — Поговорим об этом в следующий раз, пацан.