Глава 20 - Ценный Ресурс

За последние месяцы Бернадетт не раз задавалась вопросом: «Как бы сложилась жизнь, если бы тогда, перед графом Тэй, отец не оклеветал ее?», «Сжалился бы граф над слабой матерью?», «Продал бы он и ее добровольцем или эта участь постигла бы только Фрэнка?». Бернадетт пришла к выводу, что в любом случае она была обречена на страдания — будь то тяжелая многодетная жизнь без главного кормильца или, того хуже, без родителей вовсе, где все решения ложатся на нее как на старшую. Да, было бы несладко, но она бы старалась, цеплялась бы за любую работу, только чтобы жить. Однако теперь, сжавшись на полу в удушливой темноте под чужой плач и стоны, гадая, как быстро оборвут ее жизнь, Бернадетт мечтала оказаться в нищете и голоде, лишь бы в родном королевстве Валсор, в безопасности. Вместо ожидаемой вспышки боли раздался пронзительный крик Ирис, а затем к нему присоединился Тиш. Бернадетт резко распахнула глаза. В лазарете было темно, но ей удалось различить маячащие тени. Грег припал на колено: одной рукой он сжимал запястья Ирис, чтобы та не билась в истерике, а другой — локтем — отталкивал Тиша, который бросался на него, несмотря на сверкающий кинжал. — Отстань! Отстань! — кричал Тиш, в слезах колотя лекаря кулаками. — Не убивай! Не тронь! — Хватит шуметь! — сквозь зубы процедил Грег, отшвыривая Тиша в сторону с такой силой, что парень отлетел прямо к Бернадетт. Врезавшись в лежащие на полу лихорадочные тела, парень замер прямо у ее ног, весь дрожа и рвано хватая ртом воздух. Удар пришелся в грудь, из-за чего Тиш болезненно скрутился и жалобно застонал, а после повалился на бок. Тем временем оцепеневшая Бернадетт не могла оторвать взгляд от того, как Грег хладнокровно резанул по ноге Ирис кинжалом. Девушка только сдавленно пискнула, от страха забыв, как кричать. Затем лезвие взметнулось вновь. Бернадетт втянула спертый воздух и затаила дыхание. Она приготовилась зажмуриться, но пообещала себе сделать это лишь тогда, когда беспощадная сталь коснется груди Ирис, пронзая ее насквозь. Сердце болезненно сжалось в ожидании фатального удара. Кинжал полетел вниз. Послышался влажный звук разрезаемой плоти. На этот раз Ирис даже не всхлипнула. Но зажмуриться Бернадетт так и не смогла. Она застыла, глядя перед собой широко распахнутыми от ужаса зрачками в попытке осознать произошедшее. Грег чуть сдвинулся в сторону, и ее взору открылась истинная картина: темная, густая кровь стекала по ладони Грега из глубокого, только что нанесенного пореза. Он крепко прижал окровавленную руку к свежей ране на коже Ирис. Прошло несколько долгих, томительных секунд, наполненных лишь сдавленным дыханием, прежде чем он оторвал ладонь, смешав их кровь. Мимолетное облегчение на секунду захлестнуло Бернадетт. Но затем передернуло от подступившего к горлу отвращения — она только что получила подтверждение своей догадке. Следом бесстрашная злость заполнила ее сердце. Обида от того, что она давно обо всем догадалась, но ничего не смогла изменить; от того, что кошмара можно было бы избежать; от того, что ее, молодую и глупую, посчитали одержимой паранойей и не послушали. Злость от того, что Зарут могла бы жить, а Фрэнк, которого она — сама того не заметив — простила, мог бы вновь стать ее отцом. — Убийца! — с ненавистью выплюнула она в лицо Грегу. Голос ее задрожал, когда она смотрела на него снизу вверх, тяжело дыша. Бернадетт инстинктивно выставила руку, заслоняя свернувшегося на полу Тиша. Страх, сковывавший ее мгновение назад, исчез, выгорев дотла. Ей больше не было страшно. Она была готова умереть, сгорая от ярости на самодовольного, слепого монстра. Грег замер, а его брови взлетели вверх. — Она жива, — спокойно констатировал он, плавно опускаясь на колено перед Бернадетт. — Еще и лицемер! Ты прекрасно знаешь, что Ирис не выживет! Ты уже подписал ей приговор! Услышав свое имя, Ирис зарыдала в голос и безумно залепетала, прижимая раненую ногу: — Я жива... я жива... Ирис жива... — Я никого не убивал, — Грег упрямо покачал головой, ловко перехватывая запястье Бернадетт. — Она все еще дышит. Если умрет, значит, сама не справилась. Затем презрительно добавил, смотря ей в глаза: — Я уж точно не убийца. — Бред! Бред! Бред! — замахала головой Бернадетт. — Смерти начались с тебя. Это ты паразит! Самый настоящий убийца! Нахмурившись, Грег силой дернул ее за руку, чтобы заставить замолчать. Острая боль обжигающей волной прострелила плечо, а от резкого рывка Бернадетт прикусила язык. — Никого я не убивал, — раздраженно твердил Грег. Солоноватый привкус крови затопил рот. Бернадетт с презрением сплюнула натекшее на пол со словами: — Да оглянись же! Лицо Грега оставалось бесстрастным, когда он прикоснулся лезвием кинжала к раскрытой ладони Бернадетт. Она замерла, но не отвела пылающего взгляда. И вдруг заметила, как он повернул голову в сторону лежащих вокруг больных. Бернадетт могла бы убедить себя, что ей просто показалось в полумраке — настолько мимолетным и незначительным было это движение, — но ее сознание уже исступленно закричало: «Еще! Надо говорить!» — Называй как хочешь, но причина их смерти — ты! А значит, ты — убийца! Посмотри на Ирис! На Тиша! Что? Не хочешь? Страшно?! Стыдно?! Она резко выдернула руку и указала на Тиша, который хрипел, судорожно держась за ушибленную грудь, а его нос и подбородок были мокрыми от слез и соплей. — Ты обманул Войлека, обманул меня, Фрэнка! Всех! И ради чего? Чтобы спасти их! Помнишь? Ты же врач! Как такое можно забыть?! Бернадетт знала: Грег слушал ее. Он замер рядом, ловя каждое слово, а она тем временем вслушивалась в собственный внутренний голос, который кричал: «Говори-говори! Шанс есть!» — Забыл, как рисковал собой, чтобы сохранить чужие жизни, а теперь отбираешь и смеешь говорить, что невиновен?! Где твоя забота? Сострадание? Где твое человеколюбие?! «Запудри ему мозги!» — Не помнишь, как мучился? Голову ломал, как спасти Ирис и Тиша? Ты был врачом! Спасителем! Да что же с тобой случилось?! Ты чудовище! Ты виноват кругом! Один ты! Ты убийца, и не надо придумывать оправдания! Грег молчал, глубоко дыша. Его рука с зажатым оружием мелко дрогнуло, и клинок начал опускаться. «Выбей кинжал! Он почти его отпустил!» — Да повернись же ты и имей совесть посмотреть на то, что натворил! Одной рукой она потянулась к лезвию, в надежде перехватить его, а другой, собрав оставшиеся крохи сил, с ненавистью толкнула Грега в грудь. «Убей!» Не сопротивляясь, Грег, обескураженный ее словами, осел на пол посреди комнаты. Со звонким лязгом кинжал выпал из ослабевших пальцев и отлетел в сторону. А Бернадетт уже шарила взглядом по полу в поисках оружия и не заметила, как прямые плечи Грега вдруг осунулись. Сам же он уставился немигающим взором на лицо больного мужчины, который, криво разинув рот, обдавал жаром его окровавленную ладонь. Грег сделал глубокий вдох, затем придвинулся к нему ближе. Не смея коснуться, он маниакально разглядывал каждую деталь липкого от пота лица и изуродованной, распухшей шеи. Он то наклонялся вплотную, то отшатывался, пытаясь охватить взглядом всю картину целиком, и с каждым разом его дыхание становилось все прерывистее и громче. Дрожащая рука лекаря потянулась к отеку, но в миллиметре от воспаленной кожи его длинные пальцы замерли. Преодолев оцепенение, Грег неуверенными движениями ощупал горло, затем провел по безвольным рукам, нашел слабеющий пульс на запястье. Он было потянулся ко лбу, но тут его взгляд упал на другое тело. Забыв о первом пациенте, Грег подполз к следующему и принялся делать то же самое. Вскоре к жуткому хору страдающих присоединился и сам лекарь, чья грудь часто вздымалась от рваных, коротких вздохов. Тогда в полутьме угла он увидел Ирис. Девушка сжалась в комочек, во все глаза глядя на застывший силуэт. Заметив, что мучитель обернулся, она перестала дышать, полностью парализованная страхом. Грег же не сводил расширенных глаз с ее ноги, по которой все еще стекала кровь. Он дернулся было к ней, но тут же застыл. Сзади послышался надрывный голос Тиша. — Не надо... оставь… — обреченно прохрипел парень, держась за ушибленную грудь. Грег резко повернулся на голос. Когда он увидел раскрасневшегося, плачущего Тиша, его губы, как и нутро, мелко задрожали. Слабость обрушилась на него, а слезы, так долго жившие взаперти, в одночасье вырвались наружу, разливаясь тихой рекой. *** Холодная ладонь плотно зажала Грегу рот. Сердце в груди будто остановилось: все внутри замерло, и лишь мозг бил тревогу. Он не успел даже дернуться, как нечто мощное обвило его торс и с силой рвануло вверх. Ноги безвольно оторвались от земли, волосы цеплялись за ветви, причиняя боль, которую он не замечал, — и Грег исчез, оставив после себя лишь выроненную корзину. Его несло к кронам, ввысь. Крик канул в подкатившей тошноте. Уши заложило, а внутренности «подпрыгнули» от рывка так, что Грег сжал зубы до скрежета. Фигуры Бернадетт и Фрэнка отдалялись все дальше и дальше, и парень зажмурился от страха. Вскоре он приземлился на что-то жесткое, а хватка на торсе ослабла. Грег распахнул веки и тут же зажмурился снова, но уже от света. Здесь его было намного больше, чем на земле. Солнечные лучи плясали на красных листьях, окруживших со всех сторон, пока Грег вяло осознавал, что сидит на высокой ветви красного исполина. Он успел только ахнуть, когда от страха дернулся и, сорвавшись, полетел вниз. «Нет!» — только и успел подумать он, закрывая глаза и проваливаясь в красную листву. Но что-то дернуло его вверх, причинив боль в области подмышек. Крик вырвался из груди, в панике он задергался, и тогда его ненавистные лапти слетели, проваливаясь в черноту. Выдохнув, Грег распахнул глаза и увидел, как его голые ноги болтаются в невесомости. Он лихорадочно ощупал себя и обнаружил, что висит на ветви, туго обмотанный веревкой с железным карабином. Сердце бешено колотилось, мозг отказывался работать, и оставалось только глубоко дышать, пытаясь прийти в чувство, когда из густой листвы к нему потянулись руки. — Кто... кто вы? Не надо... пожалу... пожалуйста… Одна из ладоней была окровавлена, с порезом ровно посередине. На вторую руку был надет тонкий облегающий механизм, вплотную прилегающий к коже. Ладонь сжалась в кулак, и раздался щелчок — устройство выпустило острое лезвие-коготь на указательном пальце, которое тут же устремилось к лицу Грега. Парень забрыкался, попытался укусить нападавшего, но стоило чужой руке перехватить его запястье, как Грег понял: ему не отбиться. Ловкие пальцы силой раскрыли его ладонь и в одночасье резанули — так же ровно посередине. Затем их ладони соприкоснулись и сжались. Время для Грега потянулось медленно. Не дыша, не проронив ни слова, он почувствовал, как тело коченеет. Руки отпустили его, и Грег, как кукла на ниточках, взлетел вверх, снова оказавшись на ветви. Он припал к стволу, обвил его руками, до смерти боясь сорваться вновь. Затем раздался щелчок и веревка сползла с тела, но уже через секунду невидимые тиски снова обхватили его торс. Жесткий толчок в спину — и Грег понесся навстречу земле, разрезая воздух. Он закрыл лицо руками. Листья и хлесткие ветки нещадно сдирали кожу, пока он исступленно кричал про себя: «Нет! Я разобьюсь!» Твердая почва стремительно приближалась, готовая размазать его плоть, а встречный воздух с силой бил в лицо. Грег съежился. Но в метре от травы свободное падение резко оборвалось. Тиски, сжимавшие ребра, разжались, и Грег тяжелым кулем плюхнулся, поджав под себя руки. «Встать. Бежать.» Но тело оставалось неподвижным. Он беспомощно вертел головой из стороны в сторону, потерявшись в пространстве. Запрокинув голову назад, он наткнулся на спины уходящих Фрэнка и Бернадетт. «Помогите!» — изо всех сил закричал Грег, но вместо слов из горла вырвался сиплый хрип. Грег ловил ртом воздух, пока Фрэнк и Бернадетт обернулись и уставились в его сторону. Наконец Бернадетт подошла и опустилась перед Грегом на корточки, а Фрэнк напряженно замер рядом, так и не опустив меча. Грег видел, как Бернадетт шевелила губами, но слов почти не слышал, а те обрывки фраз, что долетали до него — не понимал. Гудящий звон заглушал все. Дрожь отбила язык до крови, холодный пот застилал глаза, а режущая боль пронизывала горло. «Ну скорее же!» — исступленно кричал Грег про себя, как вдруг Бернадетт, пораженная неизвестным снарядом, рухнула к его изголовью. Фрэнк тут же бросился к ней, опускаясь на колени, а Грег беспорядочно зашевелился. Его хрип стал громче, когда Фрэнк встретился с ним взглядом. Грег судорожно посмотрел на Бернадетт, потом снова на Фрэнка. «Ты мой должник! Спасен! Я спасен!» — забилась пульсирующая мысль. Горячие слезы облегчения выступили в уголках глаз. Борясь с душащим спазмом в горле, он прохрипел: — Спаси… Фрэнк потянулся к Бернадетт, а Грег забился на земле. Он беспорядочно метал взглядом и мычал все громче. «Нет! Брось ее! Спаси меня! Ты мне должен!» Их взгляды снова встретились. Наконец Грег тихо выдавил одно слово — не просьбу, а требование: — Меня. Фрэнк до боли зажмурился. Он глухо выдавил: «Семья превыше всего», подхватил Бернадетт и бросился прочь без оглядки. Грег остался лежать, задыхаясь в злых слезах. Взгляд, устремленный вслед, затуманился. Горячая волна жара обдала его внезапно, и Грег ощутил, что задыхается по-настоящему. Он закрыл глаза, хватая губами воздух. С каждым разом вдохнуть удавалось все меньше и меньше. Тело пробила крупная дрожь. Руки инстинктивно метнулись к горлу, но встретились с плотью гораздо раньше, чем он ожидал. Кожа на шее натянулась, готовая лопнуть. От разрывающей боли, прокатившейся по телу, Грег резко распахнул глаза и замер. Он часто заморгал, пытаясь сбросить темную пелену, а после — застонал от бессилия. Со свистом втянул воздух в последний раз и, обессиленный, напуганный до смерти, обмяк на сырой земле. Без сознания Грег пробыл больше суток. Проснулся он не оттого, что тело затекло в неудобной позе; не оттого, что одежда и волосы насквозь промокли от сырой земли и не от голода или жажды, которые должны были настигнуть его, но почему-то остались в стороне. Сознание его оставалось кристально чистым и необремененным земными переживаниями. Он проснулся оттого, что тело, истерзанное изменениями за прошедшие сутки, было готово подняться. Грег резко распахнул глаза, обнаружив себя все так же лежащим на боку, с запрокинутой головой и подмятыми под себя руками. Всепоглощающего страха, с которым он засыпал, больше не было. Ярость, бурлившая в нем оттого, что его бросили умирать, скулящая жалость к себе, желание жить — все растворилось, бесследно потерявшись в нем. Поднявшись, Грег сел и уставился на шрам на ладони. Он не мог понять, почему единственное, что сейчас плещется внутри него, — это безразличие и... Он попытался вспомнить мать, отца, брата Джорджа и Ялию. Грег помнил, как дороги были ему эти люди, но воскресить, воззвать к былой привязанности так и не смог. Почему теперь, в лесу, который пугал его до смерти всю жизнь, он испытывал спокойствие? Почему, сидя на сырой земле в окружении букашек, ползающих по ногам и забирающихся за шиворот, он не чувствовал отвращения, а ощущал всеобъемлющую благодать? Почему он никак не может надышаться терпким, запахом гниющей листвы и хвои? Почему этот аромат так дурманил его, и единственное, что вызывало в нем искренний трепет, — это красные исполины, безмолвно окружившие его? Откуда взялась эта привязанность? Грег задавался вопросами скорее технически, умом, нежели ему действительно хотелось узнать ответ. Он понимал, что это важно для разума, но его сердце не требовало никакой правды — оно было готово слепо бежать навстречу новым чувствам. Вдруг Грег услышал за спиной шорох. Потом еще один: слева, справа, прямо перед собой — везде. Он оглянулся плавно, без страха. Вокруг царила тишина, но спустя секунды среди стволов и ветвей начали проступать лица. Тел он разобрать не мог — они сливались с подлеском. Если Грег и ощутил укол страха перед неведомым, то лишь на долю секунды, где-то на дне сознания, под надежным слоем всепоглощающего умиротворения. Фигуры приближались, и вскоре его плотным кольцом окружили незнакомцы. Взглянув на них, он не почувствовал опасности. Его окутало теплое спокойствие, и, сам не ведая почему, он всем своим существом хотел им верить. Среди них были люди разных возрастов: кто-то совсем юн, а кто-то уже познавший жизнь, но неизменным оставалось одно — все они, так же как и Грег, были безмятежны. На их лицах не мелькнуло ни единой тени враждебности, лишь покой. Одна из них — женщина с остриженными волосами — вышла к нему, и Грег не смог отвести взгляд от ее облика. Она была облачена в наряд, подобного которому не видывали ни в одних мастерских королевства. То было не платье и не костюм, а некая диковинная «вторая кожа», облегавшая фигуру с той естественностью, с какой чешуя облекает змею. Ткань обладала тусклым перламутровым блеском и была испещрена тончайшим рельефом, напоминающим прожилки листа или крыло бабочки. Грег не без удивления заметил, как одеяние играет со светом, обманывая зрение: там, где на женщину падала тень папоротника, наряд казался густо-зеленым, мшистым; но другой ее бок, обращенный к гигантским красным стволам, вспыхивал багрянцем, точь-в-точь повторяя оттенок древней коры. Это было сродни фокусу в калейдоскопе, превращавшему человека в призрачное отражение самого леса. На бедрах ее покоился широкий пояс, сплетенный из неведомых волокон — столь же крепких на вид, сколь и изящных, точно кружево. К нему были приторочены приспособления: кинжал, веревка, кольца и карабины из гладкого, черного материала и длинная трубка-метатель. Держалась женщина гордо. Спина ее была ровной, а движения — текучими и плавными. Она аккуратно ступала по высокой траве босыми ступнями. Она протянула руку, и Грег, не раздумывая ни секунды, принял ее, поднимаясь с земли. — С пробуждением, Грег, — мягко произнесла женщина. — Что ты чувствуешь? Грегу не хотелось ничего скрывать от нее, и он ответил предельно честно: — Ничего, кроме..., — он лихорадочно пытался облечь в слова то огромное, распирающее грудь чувство, и, наконец, добавил: — любви. Ко всему, что меня окружает. Женщина понимающе кивнула, и ее губы тронула снисходительная улыбка. Люди вокруг так же одобрительно, едва заметно закивали. Никто из них не переговаривался, не шептался — они стояли смиренно, не нарушая величественной, первозданной тишины Красного леса. — Да, так и должно быть, — тихо сказала женщина. — Теперь ты один из нас — Верисапиенс. Истинное разумное существо. Остальные жители леса начали медленно расходиться. Если бы Грег не смотрел прямо на них, он бы даже не понял, что верисапиенсы прячутся в тенях. Кто-то бесшумно растворился среди листвы, кто-то ловко, почти беззвучно подпрыгнул, вцепился в ствол и, словно обезьяна, заскакал с ветки на ветку, скрывшись в вышине. — Как тебя зовут? — завороженно наблюдая за зрелищем, спросил Грег. — Мэри. — Вполне обычное имя, — пробубнил Грег. — Как и у тебя, — улыбнувшись, ответила она. — Напряги слух. Что слышишь? Грег прислушался. Он отчетливо различал удаляющиеся шаги новых знакомых. — Шаги, — сказал он. — Еще близко. — Нет, — Мэри покачала головой, — они уже отошли на десятки метров. Грег посмотрел на нее, приподняв брови, на что Мэри кивнула: — Да, не удивляйся. Ты больше не человек, и твое тело научилось новому. Взгляни вдаль, сквозь стволы, вверх. — Она указала рукой в том направлении. Грег послушно вскинул голову. Густая крона, которая раньше казалась сплошным темным месивом, обрела глубину. На головокружительной высоте он разглядел брошенное птичье гнездо. — Вижу гнездо, — он прищурился. — И даже перья, но размыто. — Ты видишь, да и чувствуешь в целом, лучше и тоньше, чем любой человек. Но твои слух и зрение не абсолютны. Кстати, о людях... Нам нужно их навестить. — Отряд? — Да. Грег послушно кивнул: — Хорошо. Только найду сначала обувь. Где-то здесь я обронил... Мэри, уже отошедшая от него на несколько шагов вглубь леса, обернулась. Она проговорила тихо, но Грег ясно услышал слова: — Нет, оставь. Обувь лишь мешает: тебе передвигаться плавно, а лесу... так ты оставляешь следы. Грег вновь кивнул и последовал за Мэри. Сделав первый шаг, он почувствовал в теле легкость. Сделав второй, он оглянулся назад, куда только что ступил, — его следы были еле различимы, так плавно он ступал, почти на цыпочках. Мэри ловко петляла между кустами и уклонялась от паутины. Грег неотрывно следовал за ней. — Значит, вы жители леса? — проговорил Грег себе под нос. Усмешка Мэри долетела до его ушей легким, переливчатым смехом. — Нет, я не живу в лесу. Я здесь работаю. Грег замолчал. Лес всегда казался ему краем света, смертельной, непостижимой ловушкой, а для нее это было лишь... местом работы? — Мир... он же огромный. Да, тяжело в это поверить, сидя в окружении гор, моря и Красного леса, уж я-то знаю. Но лес — это всего лишь малая часть мира. Я живу за его пределами. А лес — это моя работа. Я страж границы. — Значит дальше есть разумная жизнь? Есть люди? — Не люди, — сухо перебила его Мэри. — Вери. Грег кивнул: «Хорошо». И, не в силах противиться искренности, добавил: — Я чувствую кое-что еще. Кроме любви... Я чувствую любопытство. К тому, что же там, за пределами леса. — Это нормально. Ты не стал безразличен ко всему, кроме природы… ко всему живому. Просто теперь твоя преданность и любовь к ней намного больше, чем другие чувства. Эта любовь затмевает все. Ты можешь чувствовать другие эмоции, но они всегда будут бледнее на ее фоне. И чтобы ощутить что-то иное — например, удивление или страх, — тебе нужно столкнуться с чем-то поразительным. Только тогда ты ощутишь слабый отклик, когда обычного человека эмоции бы захлестнули с головой. — Я хочу скорее увидеть мир. — Нет, пока не можешь, — отрезала Мэри. — Может, тебе показалось, что твоя миссия Великого Расселения закончена, но это не так. Ты первый человек в этом году, которого нам удалось возвысить. И нам очень повезло, что ты оказался врачом. — Вы следили за мной? — Не только за тобой. За всем отрядом, конечно же. — Так и думал, — задумчиво протянул Грег, врезаясь лицом в паутину и как ни в чем не бывало смахивая ее прочь. — Коридор, построенный из деревьев... случайно ровными рядами они вырасти не могли. И у меня всегда было ощущение, что кто-то наблюдает. — Люди могут многое чувствовать, если мы не будем осторожны. Но, к счастью, они также многое списывают на воображение, — усмехнулась она. — Ты сказала, мы идем к отряду. Зачем? Чтобы… возвысить? — Да. Но, по правде сказать, придется делать это тебе одному. Это сложно, но не волнуйся: если что-то пойдет не так, мы попробуем тебя вытащить. Если, конечно, разозленная толпа не растерзает тебя раньше. — Сейчас я чувствую страх, — констатировал Грег. — Да, я бы тоже испугалась. Какое-то время они шли в полном молчании. Затем Грег спросил: — Почему мы не встретили ни зверя? Ни птицы? — Вери вывели их отсюда. Нужно было лишить отряд дичи. — Чтобы мы были слабыми и не сопротивлялись? — с уколом произнес Грег. — Да. — Но, Мэри... как мне возвысить их? Я не смогу это сделать. Я врач, не воин. И я так долго помогал людям... Я хочу верить тебе, каждая клеточка моего тела молит об этом, но разум... Он говорит мне, что нельзя доверять существам, которые взялись неоткуда, изменили меня и теперь хотят проделать то же самое с другими. — Понимаю, — мягко ответила Мэри. — Именно поэтому я веду тебя к отряду. Чтобы твои человеческие сомнения полностью развеялись. — И что нового я там увижу? Мэри не ответила. Остаток пути они преодолели в молчании. Вскоре показался лагерь. Грег еще за километр услышал, как сильно шумят поселенцы — человеческий рев врывался в его обостренный слух. Дребезжание котлов, крики, ругань, споры, постоянное чавканье... Он слышал, как они ступают по земле, втаптывая в нее цветы и зелень; как ломают ветки, оставляя сочащиеся обломки; как колеса телег въедаются в почву, выворачивая ее наизнанку вместе с жуками и червями. Он слышал все так ясно, что его охватил страх и мерзкое, скребущее чувство в ушах. Грег непроизвольно замедлил шаг. Мэри оглянулась. — Понимаю, неприятно. Но идем дальше. Увидев, как он глубоко задышал и сжал кулаки, она подошла и крепко взяла его за руку. — Все в порядке, — попытался отстраниться Грег. — Я сам. Все хорошо. — Я делаю это не для тебя, — загадочно бросила Мэри. В тот момент Грег ничего не понял. Но он вспомнил ее слова, когда они подошли ближе. Мэри показала ему, как запрыгивать на деревья. Сначала Грег делал это неловко, не понимая механики нового тела. Но стоило ему слегка оттолкнуться, как он словно сам полетел вверх. Он чувствовал невероятную ловкость; казалось, тело само знает, за что хвататься и как держать баланс. Однако не смотря на это, Грегу не достался чудо механизм, имитирующий когти, потому он часто норовил сорваться, но Мэри не отходила от него и всегда была готова его подхватить. Они устроились на нижних ветвях и принялись наблюдать за лагерем. Первым человеком, которого увидел Грег, была кухарка Хоппи. Она выливала на молодую поросль кипящую бурду из кастрюли. Пережаренный, вонючий жир с шипением падал на листья. Растения мгновенно гнили и скукоживались. Жгучая ненависть и желчь волной поднялась к горлу. Грег переводил взгляд с одного человека на другого, чувствуя, как пальцы скрючиваются в когти, а дыхание перехватывает, как во рту скапливается вязкая слюна. Черная ярость захлестнула его: люди топтали, ломали и без конца разрушали, ничего не создавая взамен. Вдалеке дровосеки рубили стволы, и он физически ощущал их боль, когда с оглушительным треском рушилась живая древесина. Каждый из поселенцев, просто существуя, приносил невыносимый вред всему: букашкам, траве, каждому сантиметру земли. Мэри вовремя заметила, как юноша нервно задергался. Он уже был готов спрыгнуть вниз и разорвать Хоппи голыми руками, когда страж жестко остановила его. Она перехватила Грега поперек груди и вжала в ствол. — Нет! — прошипела она. — Терпи. — Пусти! — прорычал Грег, пытаясь вырваться. — Дай мне что-то с этим сделать! Или дай уйти! — Нет, смотри! И учись контролировать эту злость. Каждому верисапиенсу знакома эта ярость, Грег. Она живет в тебе, она живет и во мне. Но ты должен держать ее в узде. Размахнувшись, Мэри наотмашь ударила его по щеке. Грег притих — никто и никогда прежде его не бил. На дне замутненного сознания испуганно забился шок, заставив его замереть. — Ты вернешься к людям. Будешь жить с ними бок о бок. И не навредишь им. Понял? Но не волнуйся... ты отыграешься. Ты возвысишь их, одного за другим. И тогда они перестанут быть грязными существами. Они наконец станут частью Природы. Понимаешь? Смотри. Смотри же на них! Грег пытался скинуть ее с себя, но Мэри оказалась сильнее. Она прижала всем весом, вдавив его голову в кору. Грег замер, до крови расцарапав щеку о ствол. Он безотрывно смотрел на людей, но ярость не затихала в его венах. Просидев в тенях под чутким наблюдением Мэри до середины ночи, Грег все еще метался в мучительном противоречии: между желанием наказать людей за их невежество и постоянным одергиванием самого себя от этих мыслей. Губы он искусал в кровь. Однако, вглядываясь в мирно спящих, Грег вдруг подумал: когда люди спят, они могли бы гармонично слиться с тишиной леса. Но эта мысль оборвалась, когда он скорее услышал, нежели увидел, как одновременно возле кострищ — начиная с середины лагеря — начали просыпаться люди. А вслед за их пробуждением последовали захлебывающиеся кровью вдохи. «Паразиты» молниеносно разделывались со спящими поселенцами. Они перебегали от одного к другому, перерезая им горло. Люди умирали прямо во сне один за другим, но так продолжалось недолго. Не все в отряде гордились крепким духом. Несмотря на часы пути, изматывающие тело до мозолей на пятках, разум все еще не отпускал мученицу. Скрестив руки на груди, девушка размеренно дышала и уже который час пыталась призвать сон, когда рядом зашуршали шаги. Недовольно вздохнув, она только крепче зажмурилась, ожидая, когда сосед уляжется. Но вместо тишины тот шумно испустил дух. В следующую секунду, распахнув глаза и увидев нависшего над собой убийцу, девушка закричала. Ее дикий вопль поднялся над кострищем, будя спящих. Умиротворенный уголок быстро превратился в бойню. Очаг сопротивления пришелся на середину лагеря — там люди начали вскакивать и отбиваться. И так, от костра к костру, разносился вой тревоги и вспыхивал бой. — Мы ничего не сделаем? Не вмешаемся? — поинтересовался Грег. — А что мы можем? — Мэри даже не шелохнулась. — Мы хоть и превосходим их в ловкости и немного в силе, но нас мало. Да и к чему нам это? Не так давно ты сам был готов растерзать их, разве нет? — Я не знаю, — честно ответил он и зажмурился, чтобы не видеть развернувшейся перед глазами резни. «Дикари», — вспыхнуло в сознании вместо ужаса. — Нет, смотри! — жестко скомандовала Мэри. — Ты должен понять: твоя человеческая часть еще по привычке хочет помочь им. Но твой новый разум должен осознать, что люди — букашки. Мы не должны вмешиваться в варварские разборки. Просто наблюдай. Наслаждайся. Они сами делают с собой то, что хотел сделать ты. Гадость сама себя и истребит. — Это мерзко. Как ты можешь такое говорить? Не знаю даже, что хуже: твои слова или их действия. — Твоя человеческая слабость говорит сейчас, Грег. Грег промолчал, но искренность, которую было не удержать в узде даже за прикушенным языком, вырвалась: — Человеческая часть молчит. Я не хотел возражать тебе. И возразил лишь потому, что испугался не резни, а себя. Мне все равно на этих людей. Я должен быть напуган, думать, что это все — жестоко, но я так не чувствую. Я… я даже рад. И почему я так откровенен? Раздражает. — К счастью, искренность пройдет со временем. Это лишь на первое время, когда ломается человечность и приходит сознание верисапиенса, — спокойно объяснила Мэри. — А насчет жестокости… Мы спасем выживших. Возвысим их. Они станут верисапиенсами — разумными существами — а не тем кровожадным сбродом, которым являются сейчас. Разве страдания не выгодная плата за возвышение? «Я не просил возвышения», — глухо откликнулось со дна сердца, но Грег промолчал. Так они и сидели в тени, наблюдая, как один за другим поселенцы падали от рук нападавших. Грег ненавидел их. Ненавидел людей за то, что те убивают друг друга и вместе с этим втаптывали в грязь, жгли и разрушали живое вокруг. Острое чувство ненависти въедалось в его сердце. Только желание открыть людям глаза на то, какие они ничтожные, сдерживало его от того, чтобы не уподобиться им в резне. Под утро предсмертные крики и вопли сошли на нет. Грег наблюдал за финалом трагедии с холодностью, даже когда остатки человечности рвались из оков к умирающим, молящим о помощи. Но он держался. Грег неустанно убеждал себя: разрушители не имеют права на милосердие — так нашептывал ему его новый разум. Тем временем Мэри рассказала, как жить с новым телом. Она поведала, что ему больше не обязательно есть — он берет жизненную энергию напрямую от солнца, уподобляясь растениям. Но пить он все равно должен, хотя и далеко не так часто, как обычный человек. — Вери, просто живя рядом, ускоряют рост растений. Мы постоянно обмениваемся жизненной силой: для нас быть рядом с природой так же важно, как и для нее держать нас при себе. Поэтому здесь, на границе, деревья такие гиганты, — Мэри бережно, почти с любовью погладила грубую кору. — Мы постоянно рядом. Но это не единственная причина их роста… О другой я расскажу, когда твоя миссия успешно завершится. Она объяснила, что, вернувшись к людям, Грег должен будет намеренно ступать грузно, двигаться грубее и резче, чтобы ничем не выделяться. Говорить громче, чем ему теперь хочется, и приучить себя имитировать эмоции. — Думай об этом как об игре в театре. В Валсоре же они еще не перевелись? Стань актером, — наставляла его Мэри, на что Грег кивнул, не представляя, как выполнить требование. На третий день изрядно поредевший отряд, подчиняясь непреклонному приказу вождя Войлека, вновь отправился в путь. Но Мэри сказала, что пока они не последуют за ними. Когда обоз скрылся из виду, женщина легко поднялась с ветви. — Ты молодец, — удовлетворенно кивнула она. — Даже больше не заикнулся о помощи людям. Этого я от тебя и ждала. Она подняла руку и указала на верхушки деревьев. — А теперь — туда! Ловко оттолкнувшись ногами, Мэри прыгнула на отвесный ствол и проворно поползла по нему, цепляясь за ветви. Грег последовал за ней. Вскоре они добрались до кроны. Пронизывающий ветер хлестнул Грега по лицу, заставив крепко зажмуриться. Он вцепился в верхушку красного исполина, а когда наконец разлепил веки, у него перехватило дух. Мир действительно был огромен. — Я же говорила, — мягко произнесла Мэри, без труда угадав его мысли. — Нас, верисапиенсов, мало. И никакой великой цели у нас нет. Только жить. Но... мы тоже эгоисты. Если бы не было людей, не было бы и нас. Только посмотри! Мэри указала рукой вдаль. Там, за границей Красного леса, простирались бескрайние просторы королевства Валсор. С двух сторон горизонт зажимали горные хребты, чьи силуэты были размытыми, едва различимыми из-за плотной толщи воздуха. Грег вглядывался перед собой, пытаясь рассмотреть море. Он никогда там не был, лишь слышал рассказы, но даже сейчас, с высоты птичьего полета и с новым, острым зрением, не мог разглядеть долгожданной бескрайней воды. И вдруг его словно ударило молнией. «Джордж». Грег замер, прислушиваясь к еле уловимому трепету в груди. Он скосил взгляд на Мэри: — Люди могут жить вместе с вери? — Нет. — Почему нет? Взгляд Мэри мгновенно стал жестким. Ее брови нахмурились, а остриженные волосы, как острые шипы, развевались на ветру. — Скот должен сидеть в загоне, — отрезала она. — Но люди не скот, — по инерции возразил Грег. — Чем они отличаются от скота? — холодно парировала Мэри. — Люди держат взаперти животных, едят их и живут за их счет. А мы держим взаперти людей и живем за их счет. Мы — истинные разумные существа. — Но люди тоже разумны. — Это не имеет значения. Люди — животные для верисапиенсов. Грег промолчал. Он обернулся назад, на бескрайние, дикие просторы за Красным лесом. «Брат мог стать вери… Или…» — подумал он. — Неужели люди никогда не выбирались за пределы Леса? Или поселенцы не возвращались обратно в королевство? — Было такое или нет — мне неизвестно, — пожала плечами Мэри. — Но что я точно знаю, так это нашу основную задачу. Мы должны сдерживать людей в загоне, пока те наивно думают, что свободны. Грег нахмурился и непроизвольно ослабил хватку. Пальцы соскользнули с коры, и он едва не рухнул в пропасть, но Мэри вовремя перехватила его за плечо, без труда удержав на шквальном ветру. — Валсор…, — вдруг протянула Мэри, растягивая слова. — Какие же люди разумные существа, если за столько веков даже не поняли, что название королевства — это название клетки? — Что? — Грег резко повернулся к ней. — Валсор, — она покачала головой. — Забавно, правда? Живя как человек, я тоже была слепа, даже и подумать о таком не могла. Я не знаю этого языка, какой-то мертвый диалект. У нас говорят, что это был язык ученых. Она посмотрела Грегу в глаза, пока его сердце вдруг пропустило удар. Брови сдвинулись на переносице. — Каждый вери знает: «Валсор» значит «ценный ресурс». Грег обернулся, взглянул вниз, на бескрайние расчерченные квадраты, на горы, Красный лес, невидимое для его глаз море... и увидел: изолированность королевства никогда не была случайностью… Ему стало противно от того, что еще совсем недавно он и сам был покорной частью этого скота. Ему было мерзко от того, что они, люди, самонадеянно возомнили себя хозяевами земли, венцом творения, даже не допуская мысли, что все может быть иначе. — Значит, предназначение человечества... Это быть для верисапиенсов ценным ресурсом? — Да. Представляешь? Он не представлял, но охотно верил. Грег кивнул. Пока поселенцы медленно, но верно приближались к границе Красного леса, Грег и Мэри продумали байку о том, как ему удалось выжить. А затем начали вырисовываться и первые шаги плана по возвышению людей. — Ты врач, и это нам на руку, — сказала Мэри, устроившись на пологом берегу реки и опустив босые ноги в прохладную воду. — Люди привыкли верить лекарям. Воспользуйся этим. Грег сидел рядом, точно так же мерно болтая ногами в воде. — Хорошо. Но что потом? После того, как я возвышу первого? — Когда кровь вери и человека смешается, он уснет примерно на сутки. Может, чуть больше или меньше — у каждого это происходит по-своему. Когда он проснется, будь рядом. Ты возвысился здесь, среди нас, тебе было легче принять нового себя. Но поселенец проснется среди людей. Он будет зол на них, но сам не сможет понять истинной причины злости. В первые часы после пробуждения ярость будет слабой, но затем она возрастет. И тогда ты, — она повернула голову и пристально посмотрела ему в глаза, — станешь его проводником. И вот вас уже двое. — А если нас поймают? — Тогда бегите назад, сюда. Прячьтесь в лесах. Мы будем следом и найдем вас. Но… — Мэри вздохнула. — Если тебя поймают, прольется кровь людей. Мы не хотим еще больших смертей. Не допусти этого. Грег кивнул, а Мэри продолжила: — Направляй возвышенных. Учи их контролю. И объясни: теперь они действительно разумны. Они пойдут за тобой так же, как ты идешь за мной. А когда вас станет достаточно много, придем мы. И покажем вам мир, который построили вери. Отголосок сомнений и страха свернулся холодным комком в груди Грега. Его ровная спина поникла, а ноги, до того беззаботно болтавшиеся в воде, безвольно застыли. Заметив тень на его лице, Мэри ободряюще положила ладонь ему на плечо и мягко произнесла: — Не переживай. Ваш отряд — далеко не первый, кто проходит через возвышение. У тебя все получится. А после... после ты будешь наслаждаться жизнью. Ну, а если вдруг заскучаешь — всегда можешь стать стражем границы, как я. Грег взглянул в ее невозмутимые глаза. От этих слов легче не стало. «Будь актером», — прозвучали в голове наставления Мэри, и Грег дал им шанс. Он послушно перекроил выражение лица и улыбнулся. В последующие дни они наблюдали за отрядом из тени, но неизбежно наступил момент, когда поселенцы достигли края Красного леса. Тогда Грегу и пришлось переступить черту. Он вышел к людям с гордо поднятой головой, вопреки здравому смыслу всем своим видом показывая, что он выше них. Вскоре люди увидели его, закричали, и сдерживать злость с каждым шагом становилось все сложнее. Грег склонил голову, чтобы не видеть их потных лиц, но на глаза попались молодые ростки травы. И, скрипя сердцем, Грег намеренно растоптал их. Он ступал грузно, переступая через собственную природу. Чем дальше они отходили от деревьев, тем слабее он слышал шорохи вери — без густого массива те не могли близко следовать за отрядом. Поселенцы приняли Грега враждебно, устроили допрос, но придуманная вместе с Мэри байка усыпила их бдительность. Бернадетт же, вопреки подозрениям остальных, постоянно крутилась рядом, злила его и раздражала одним присутствием. А Грег, хоть и считал это тактически неразумным, держался от нее и всего отряда в стороне — чтобы не накинуться на них. Люди принялись разбивать временный лагерь, а Грег — выискивать первую жертву. Но поселенцы шарахались от него. Все, кроме Бернадетт. Тогда Грег выбрал ее первой целью, однако подходящий случай никак не подворачивался. К счастью, она сама к нему пришла. Бернадетт опустилась сбоку от него на выступающие из земли узловатые корни и что-то обеспокоенно болтала. Грег отвечал через силу, избегая ее взгляда. Он боялся: «А вдруг прочтет мои мысли?». Однако… все его мысли были заняты лишь одним — треском древесины, которая с грохотом падала от ударов топоров вдалеке. Грега пробивала крупная дрожь от очередного удара. Он сидел неподвижно, тяжело дыша и до крови впиваясь ногтями в ладони. Вскоре, разочарованная его отстраненностью, Бернадетт ушла, бросив напоследок что-то про хлеб с плесенью. Грег же остался сидеть, яростно коря себя за упущенную возможность. Только под вечер, когда дровосеки ушли на отдых, Грег обессиленно выдохнул. А когда лагерь накрыла ночь, напряжение и злость отпустили его окончательно. Он скользнул к спящей Бернадетт, склонился над ней, готовый нанести один точный порез. Но застыл. Во сне лицо девушки выглядело невинным, мягким и спокойным. В ней не было ни капли суетливой, разрушительной природы, которую он так ненавидел днем. А без злости вся решимость испарилась. Постояв над ней неподвижно с полчаса, он с досадой опустил оружие и ушел под раскидистый клен, коря себя еще больше. Была глубокая ночь, когда ему на глаза попалась забытая миска с бульоном. Он уже собирался вылить его на землю, когда увидел пушистую голубую плесень на куске хлеба. «Хлеб с плесенью… хлеб с плесенью…» — голос Бернадетт в его голове постепенно исказился, перетекая в те же самые слова, когда-то сказанные герцогом Фиделисом. Грег оказался в тусклой лаборатории герцога. Он снова стал мальчишкой, который борется с неизвестным рецептом. Он снова чувствовал. Слова из гримуара всплыли в памяти, и руки сами, повинуясь мышечной памяти, взялись за забытое дело. Той же ночью он украл кусок мяса у кухарки и ушел за холм, подальше от человеческих глаз — творить чудо. На три дня он стал свободным от нового «я». Он не помнил ни кем был раньше, ни кем являлся теперь. Был лишь восторженный мальчишка, чье сердце билось от жгучего научного любопытства и триумфа от удачного эксперимента. Созданный антибиотик он без колебаний испытал на Ирис и Тише. Грег почувствовал робкий голос радости, когда те пошли на поправку. Но чувства стремительно развеялись, разбившись о жестокие обвинения Бернадетт. И Грег снова стал верисапиенсом, а мир разделился на черное и белое. Первый возвышенный — Рико — принес Грегу облегчение. Рико быстро понял и принял новую истину. А повторяя ему слова Мэри, Грег и сам все больше в них уверялся. Вдвоем оказалось проще: и сдерживать злость, и планировать возвышение людей. Грег понимал, что выгоднее всего было бы обратить Войлека, однако подобраться к вождю они никак не могли. Поэтому новой целью стал Фрэнк — человек, приближенный к лидеру. Грег все ломал голову, как начать разговор и вернуть утраченное доверие, когда на ум пришли слова самого Фрэнка: «Семья превыше всего». Сопоставив известные факты, Грег понял: Бернадетт — его дочь, и, более того, Фрэнк ею дорожил. Снова все упиралось в надоедливую девчонку, и, решив, что это судьба, Грег стал за ней следить. Он держался поодаль, напрягая слух. И каково же было его потрясение, когда вместо ожидаемого девичьего трепа он узнал, что находится на грани разоблачения! Решено было действовать во время привала, который выпал на поселение «Перекресток». Держась на людях на расстоянии друг от друга, Грег и Рико незаметно переговаривались, выжидая момента для возвышения. Чтобы окончательно отвести от себя подозрения, Грег вызвался помочь с чисткой колодца — тяжелой работой, в которой как раз участвовал Фрэнк. Тем временем Рико поселился рядом с Бернадетт и Зарут, искоса наблюдая за ними. Как девушки и договорились, вскоре Зарут торопливо побежала к Войлеку. Рико, бросив соседу по дому, что отлучится за дровами, метнулся за ней. Поселение было обширным, но людей на улицах было мало, поэтому Рико без труда затерялся среди пустых домов. Он затаился на пути к дому Войлека, выжидая девушку. Изначально он планировал просто заговорить ей зубы и увести в сторону, но в последний момент инстинкты подсказали, что это займет слишком много времени. Куда проще было ее похитить. Рико напряг слух. Он отчетливо слышал ее сбивчивое дыхание — и никого иного поблизости. Когда Зарут поравнялась с его укрытием, он резко рванул ее за руки, сбивая с ног. Она рухнула на колени и охнула, но Рико зажал ей рот одной рукой, а другой крепко обвил талию и, как тряпичную кулку, поволок к забору. От шока Зарут похолодела. Рико чувствовал, как ее бешено колотящееся сердце бьется прямо о его ладонь. Поравнявшись с оградой, он мощно оттолкнулся и перемахнул через нее, однако с непривычки не рассчитал сил нового тела: ноги пленницы ударились о острые деревянные шипы. Зарут забилась в его руках. Стоило им приземлиться, как она вырвалась и, ослепленная страхом, бросилась бежать. Но в следующее мгновение споткнулась, кубарем скатилась вниз по крутому склону ко рву и осталась лежать неподвижно. Тихий стон ударил по обостренным ушам Рико. В один прыжок он подскочил к лежащей девушке и вгляделся в ее бледное лицо. Крепко сжав ее дрожащие руки, он тихо позвал: — Зарут! Ты как? Девушка лишь испуганно замотала головой, бормоча: — Пожалуйста… пожалуйста… Рико несколько секунд сидел неподвижно, разрываясь между человеческой жалостью и инстинктами вери. — Молчать… Я буду молчать… только отпусти, пожалуйста… — скулила она. Выдохнув, Рико достал кинжал, переданный Грегом, и полоснул по ладони Зарут. Вздрогнув, он понял, что рука дрогнула и рана получилась гораздо глубже, чем он рассчитывал. Девушка закричала от боли, но крик вышел слабым и тут же потонул под широкой ладонью Рико, намертво зажавшей ей рот. — Не бойся. Ты будешь жить. Только молчи. Ты поняла? Кивни. Зарут робко закивала, а Рико быстро резанул по собственной ладони и крепко сжал ее раненую руку, смешивая кровь. Он просидел так около часа, слушая слабеющие уговоры Зарут отпустить ее, пока кровь верисапиенса не подействовала. Затем Рико ушел. В последующие часы все было спокойно, пока пропажу подруги не заметила Бернадетт. Грег и Рико тут же вызвались помочь с поисками, чтобы иметь возможность незаметно переговариваться на ходу. Грег велел, чтобы именно Рико был первым, кого увидит Зарут после пробуждения — через нее они планировали подобраться к Бернадетт и возвысить ее. Однако Бернадетт наговорила лишнего Фрэнку, а тот сразу же передал ее опасения Войлеку. Пока поселенцы прочесывали поселение в поисках Зарут, Войлек и его приближенные решили пресечь распространение «заразы» на корню. Алиби Грега их не убедило, и они твердо намеревались избавиться от лекаря, как только наступит ночь. Однако Войлек всегда был под чутким присмотром Грега. Услышав свой приговор, лекарь предупредил Рико и принял решение бежать. Но напоследок, под покровом темноты, Грег и Рико проникли в один из домов через приоткрытое окно. Люди уже крепко спали, когда вери оказались в их жилище. Без малейших колебаний они полоснули кинжалами по рукам поселенцев и прижали к ранам свои ладони. Дровосек и его сосед проснулись от обжигающей боли и забились на кроватях, однако вырваться из хватки нападавших им так и не удалось. Только убедившись, что процесс возвышения начался, вери покинули дом. Рико вернулся играть роль человека, а Грег бросился прочь. И как раз вовремя: в тот момент в его жилище ворвался Войлек с верными людьми, но они застали лишь убегающую тень. Ночью же Рико пришлось возвысить и своего соседа, чтобы беспрепятственно выходить и подслушивать у лазарета — не очнулся ли кто. Однако утро принесло неожиданную новость — оказалось, не все переживают возвышение. Это стало удивлением и для Грега, который прятался неподалеку. Ночь он провел в ближайшей роще, разместившись на перине из мха. Других вери он не обнаружил, поэтому оставался рядом и следил за поселением, чтобы в случае чего вытащить Рико, на которого теперь была вся надежда. Фрэнка и Бернадетт он заметил, как только те вышли за ворота. Тело Зарут на руках мужчины сразу показалось Грегу слишком бледным. Притаившись в кустах, он гадал, что побудило их покинуть безопасное поселение. Это так заняло его мысли, что он не заметил лопату в руках Бернадетт. И только когда Фрэнк вонзил ее в землю, начиная копать яму, Грег осознал произошедшее. Он замер, перестал дышать. Вглядывался в мертвенную бледность Зарут и, не моргая, все пытался уловить хоть малейшее движение вздымающейся груди. «Что случилось?» — лихорадочно спрашивал он себя, игнорируя разум, шептывавший правильный ответ. — «Рико ошибся? Все-таки шею свернула?» Фрэнк выкопал яму и бережно поднял Зарут на руки. «Нет, тогда она еще была жива. Должно быть Бернадетт с отварами напутала.» С глухим стуком тело Зарут опустилось на сырое дно ямы, а сверху полетела первая горсть земли, застелившая ей полуоткрытые глаза и рот. «Возвышение же безопасно. Я и Рико тому подтверждения.» За первой горстью посыпалась еще одна, за ней другая, и так продолжалось, пока над Зарут не вырос свежий земляной курган. «Я совершенно ни при чем, это уж точно… да…» Бернадетт попросила оставить ее одну, чтобы проститься. На что Фрэнк послушно кивнул, отошел на несколько шагов и оперся о ствол дерева, повернувшись спиной к роще. Грег мгновенно уловил это движение. Ноющая человеческая вина, едва успевшая поднять голову, трусливо уползла в самые темные глубины души, уступив место расчету. Как изголодавшийся хищник, почуявший цель, Грег начал приближаться. Он двигался медленно, выверяя каждый шаг, чтобы под босыми ногами не шелохнулся ни один листочек, не хрустнула ни одна ветка. В правой руке он уже крепко сжимал кинжал, а левой — распорол себе ладонь, щедро омывая лезвие кровью. Он больше не видел скорбящей у могилы Бернадетт, не слышал ее надрывных всхлипов. Каждая клеточка тела была напряжена и потому контролируема. Ведомый инстинктами, он плавно опустился на четвереньки, уподобляясь дикой кошке на охоте. Он подобрался вплотную. Грег уже чувствовал тепло чужого тела и почти дышал Фрэнку в спину, когда коротким, неуловимо плавным движением полоснул его по обнаженной щиколотке окровавленным кинжалом. Удар был настолько точен, а сталь так остра, что Фрэнк даже не шелохнулся. Лишь спустя минуту легкое покалывание сменилось нарастающим жжением, заставившим мужчину обернуться. Но к тому моменту след Грега уже простыл. Возвышение Фрэнка стало точкой невозврата. С его помощью за короткое время поселенцы один за другим впадали в лихорадочный сон возвышения, однако выживали лишь единицы. Войлек и несколько его преданных людей, до смерти напуганные ползущей по лагерю «заразой», наглухо заперлись в доме вождя. Они так слепо верили в безопасность изоляции, что не заметили, как кольцо из умерших и новообращенных неумолимо сжалось вокруг них. Грег больше не прятался. Он открыто вернулся в поселение, когда обратить оставалось только вождя и его свиту. Все эти дни он получал вести от Рико, прекрасно зная, что смерть щадит лишь немногих, но у него ни разу не возникло мысли прекратить миссию. Еще после гибели Зарут он выковал для себя железное оправдание, которое вложил и в голову Рико: «Мы даем людям великий шанс. Если они умирают, значит, сами не справились». Верисапиенсы свободно разгуливали по лагерю, готовясь возвысить оставшихся. Группа новообращенных сгустилась у дома Войлека и в одночасье вышибла двери, ворвавшись внутрь. Краем уха Грег уловил, как вождь с ревом сопротивлялся. Убедившись, что у того не осталось ни шанса на побег, Грег прислушался к шуму леса: «Вдруг Мэри уже на подходе?». Однако вместо шелеста листьев он уловил беспокойные шаги, а за ними звонкий, жалобный голос: — Бернадетт! Мы голодные! Грег сразу узнал голос Ирис. «Пропустили одну», — подумал он, неспешно выходя из-за угла соседнего дома. Он не торопился, точно зная, что бежать ей некуда. Грег только выглянул — и его взгляд скрестился с расширенными от ужаса глазами Бернадетт. Он видел, как от резкого движения дернулась ее коса и как в одну секунду кровь отхлынула от ее щек, оставив лицо мертвенно-бледным. Она судорожно дернула стоящего рядом Тиша за руку, и вместе с Ирис они в панике бросились бежать. На мгновение Грег замялся, сбитый с толку. Последние дни Бернадетт передвигалась по поселению бесшумно, была настолько молчалива и безразлична ко всему происходящему, что Грег был уверен — она одна из них. Но теперь страх в ее глазах… нельзя было спутать со спокойствием верисапиенса. Больше не теряя ни секунды, он рывком кинулся за беглецами и легко загнал их в тупик — в лазарет. Одним точным движением Грег полоснул по руке Ирис, возвышая ее, и уже приготовился сделать то же самое с Бернадетт, когда девчонка выкрикнула невероятную глупость. Якобы он — убийца! — Я никого не убивал, — Грег упрямо покачал головой, ловко и жестко перехватывая тонкое запястье Бернадетт. — Она все еще дышит. Если умрет, значит, сама не справилась. — Бред! Бред! Бред! — отчаянно замотала головой Бернадетт, пытаясь вырваться. — Смерти начались с тебя! Это ты паразит! Самый настоящий убийца! «Паразит? Я? Какая глупость! Разумное существо паразитом быть не может!» — возразил он ей, но слова почему-то так и остались внутри, застряв в горле. Бернадетт продолжала что-то истошно кричать, но смысл ее слов ускользал от него. Краем глаза Грег заметил лежащего на полу зараженного: его криво разинутый рот и распухшую, багровую шею. Грег дернулся от ужасного зрелища и перевел взгляд в другую сторону, но и там на него уставились те же пустые глаза. — Страшно?! Стыдно?! — прорывался сквозь нарастающий гул в ушах голос Бернадетт. «Это она про меня, что ли? Мне не страшно! И тем более не стыдно! С чего бы? Я верисапиенс!» — …ты обманул меня… обманул Фрэнка… Ты же врач! «Врач… да, я врач… Или когда-то им был… но я ведь все еще спасаю людей! Даю им единственный шанс на разумную жизнь, а не на существование…» — билась в черепе мысль. — …отбираешь жизни и еще смеешь говорить, что невиновен! — надрывалась она. «Я и невиновен! Я же никого не убивал!» — …где твое человеколюбие?! Ты чудовище! «Ну уж нет! Я не чудовище! Прекрати нести бред!» — …виноват кругом! Один ты! «Я даю им шанс! Хватит! Замолчи! Они сами не справились… Я ни при чем!» — Ты — убийца! И не надо придумывать оправдания! Одной рукой Бернадетт потянулась к лезвию, зажатому в его пальцах, в наивной надежде перехватить оружие, а другой, собрав последние крохи сил, с ненавистью толкнула Грега прямо в грудь. «Оправдания… Это все оправдания! Как она догадалась…» — эхом отозвалось в его раскалывающемся разуме, когда ее ладонь с силой ударила его. Жар изо рта зараженного обдал окровавленную ладонь Грега. Тогда он опустил взгляд и наконец увидел мучения людей. В голове не осталось ни единой связной мысли. Лишь голые чувства, разрывающие его нутро на две половины. Чувства человека и чувства вери. Они дрались друг с другом до крови, срывая с сознания защиту из оправданий. Подавленные эмоции, запертые в измученной душе Грега, вырвались наружу. В одночасье он ощутил всю острую боль, что тянулась за ним с того момента, как его оставили в Красном лесу. Он вновь пережил страх последних секунд жизни, когда в панике раздирал себе горло до крови. Вновь почувствовал себя маленьким, испуганным мальчиком — преданным братом, отвергнутым родителями, забытым всем миром. Ледяной волной накатил страх перед самими верисапиенсами. Совсем один, окруженный неведомыми существами, которые ломали его разум и перекраивали тело, насильно выращивая в нем ненависть к людям, когда при жизни единственное, что он испытывал к ним — это любовь и искреннее желание помогать! Врач был вынужден ненавидеть. Грег маниакально потянулся холодными пальцами к больным, вслушиваясь в их горячечный бред и последние, сиплые вздохи. «Возвышающиеся» были кругом. Он нащупывал их пульс, чувствовал, как он слабо бьется под кожей, и... не знал, чем помочь. Он смотрел на одного, оборачивался — а там лежали еще двое. Он ничего не мог сделать, оставалось лишь смотреть, как судьба решает их участь. «Я — убийца.» Он ясно видел: в каждом человеке, умершем от возвышения, была его вина. Его кровь, струящаяся по их венам. «Я — паразит.» Он ненавидел себя. Как человек — за пролитую кровь. Как верисапиенс — за то, что в нем все еще жил человек. Грег испытывал такую сокрушительную ненависть к самому себе, что инстинкты верисапиенса ослабли, позволив человечности вступить с ними в равные права. Разум разрывали противоположные идеи, и, оглушенный этой болью, Грег не услышал, как к поселению подступают сородичи.