***

***       Жан и подумать не мог, что почти три недели могут пролететь в мгновение. Обычно было совсем наоборот. Любой день, проведенный в Эверморе, казался бесконечной пыткой – секунды там ощущались часами, минуты – сутками. С Рене все было иначе.       Думать о том, что через каких-то три дня ему нужно улетать обратно к «Троянцам», совсем не хотелось. Забавно вышло, что изначально он не планировал уезжать из общежития на каникулы, как бы Джереми его не уговаривал, но на предложение Рене согласился спонтанно, а теперь сидел за столом, доедая кашу, и думал о том, что ему очень не хочется, чтобы каникулы заканчивались.       – Что такое? – Рене, подкравшись сзади, невесомо провела рукой по его волосам, чтобы убрать кудри от лица, и склонилась ближе, обнимая за плечи. – Не хочешь ехать?       – Нет. – Жан сдался, оставив ложку в тарелке, и запрокинул на нее голову.       – Потому что не умеешь кататься?       Он уже было открыл рот, но стушевался на полуслове. До него вдруг дошло, что они говорят о разном. Углубившись в мысли, он и забыл о том, что сегодня они собирались на каток – закрепить воспоминания о проведенном вместе времени. Жан невольно улыбнулся, хоть и не без доли грусти.       – Не хочу уезжать от тебя.       Эти слова будто бы застыли между ними. Теплая улыбка стерлась с лица Рене, сменившись удивлением. Жан спешно отвел взгляд, чувствуя, как краснеют уши.       – И разве это повод портить оставшееся время? – Рене скользнула руками по его плечам и склонилась ближе. – А ну-ка посмотри на меня.       Жан послушно повернул к ней голову и встретился с серыми глазами, которые, слегка прищурившись, искрились интересом с легкой толикой озорства. Рене вновь улыбнулась и подняла руку к его лицу так, чтобы погладить по щеке. Жан прикрыл глаза, сосредоточившись на том, как теплые пальцы оглаживают его скулу и заправляют непослушную вьющуюся прядь за ухо, а потом, замер и зажмурился, когда короткие волосы Рене защекотали его лицо, стоило ей кратко прильнуть к его щеке губами.       – Учись жить моментом, и тогда таких мыслей разом станет меньше, – Приятный голос прозвучал близко и отчетливо ласковым полушепотом. – Пойдем, нам уже нужно собираться.       Запоздало сообразив открыть глаза, Жан кивнул. ***       Пальцы Рене ловко цепляли шнурки за крючки в перекрестных движениях и сильно затягивали, пришнуровывая конек к ноге. Быстро расправившись с одним, она приступила ко второму, перед этим мельком взглянув на него с краткой улыбкой. Жан наклонился, чтобы последовать ее примеру.       – Подожди.       Он понял, что Рене за ним наблюдает, только когда ее пальцы коснулись тыльной стороны его руки, останавливая. Она вдруг цепко обхватила его щиколотку и покачала ногу из стороны в сторону, чтобы показать, как та болтается. Жан инстинктивно напрягся, стоило ему подумать о том, как в этом придется выходить на лед.       – Видишь? Вот тут нужно лучше затянуть.       Стоило ему качнуть головой в знак согласия, как пара непослушных прядей скатилась на глаза. Он тут же по привычке попытался сдуть их, а потом повертел головой, потому что они упорно не хотели ложиться на место, и замер, когда Рене тихо посмеялась. Жан мельком глянул на нее, прежде чем вернуться к конькам, и та, уловив его взгляд, вернулась к своим уже зашнурованным, всем видом показывая, что ничего такого не делала.       Он, со вздохом, принялся шнуровать вторую ногу, чтобы потом вернуться переделывать первую.       – Не торопись.       Рене сползла с лавочки на корточки и принялась перетягивать шнурки, до того, как он успел возразить. Поспеть за ней, как бы он не старался, не получалось, поэтому пришлось сосредоточиться на том, чтобы затянуть потуже, чтобы Рене не пришлось переделывать за него еще и вторую ногу.       – Пойдем?       Жан поднялся после того, как встала она, придержавшись за его колени. Пошатнувшись, он расставил для баланса руки в стороны и до катка шел, практически все время смотря себе под ноги. Коньки совсем не внушали ему доверия хотя бы потому, что балансировать на лезвии, отрывающем от земли на несколько сантиметров от привычного роста, не то, чем он когда-либо планировал заниматься.       Каток, украшенный к праздникам гирляндами-фонариками, распростерся перед ними во всем своем масштабе – он представлял собой незамысловатый, но длинный и широкий лабиринт, так что если стоять у самого входа, конца видно не было.       Рене для удобства села на дощатую платформу, на которой они стояли, и, спустив ноги на лед, поднялась, слегка придерживаясь за бортик. Стоило ей расправиться с этим первоочередным препятствием, как она тут же на него обернулась.       – Дай мне руку.       Жан перехватил протянутую ему ладонь и, поджав губы, слегка присел, чтобы шагнуть на лед сначала одной ногой и, переместив на нее баланс, перенести к ней и вторую. Рене было попыталась отпустить его руки, но он рефлекторно зажал ее пальцы своими сильнее.       – Это несложно, – она качнула руками так, чтобы костяшки их запястий попарно соприкоснулись, а потом развела обратно, чтобы повторить. – Смотри сейчас на мои ноги, хорошо?       Жан нехотя выпустил одну из ее рук.       – Хорошо.       Она показательно оттолкнулась влево, чему он запоздало последовал, и приподняла правую ногу, чтобы, вильнув, выровнять направление слишком быстро, так что он, замахав руками, едва удержался на ногах только благодаря тому, что рядом был бортик.       – Попробуешь начать? – Она тут же одернула его, стоило ему неуверенно повести ногу. – Просто смотри за тем, чтобы коньки шли параллельно.       Жан, набрав в легкие побольше воздуха, получше перехватил ее за руку, прежде чем снова оттолкнуться. Поначалу он много оступался, то и дело хватаясь за Рене, но, кусая губы и глотая возмущения, ради нее пробовал снова.       Она ехала рядом, буквально на шаг позади. Жан на автомате обернулся, когда понял, что они уже не останавливаются через каждые три шага, а действительно по-настоящему катаются, хоть и медленнее других.       – Молодец, – Рене кивнула и вдруг потянула его за собой, лишая возможности держаться за бортик.       – Я не.., – Жан, поджав губы, проглотил возмущения, стоило ей перевести на него взгляд. – Мы же просто вперед?       – Просто вперед, – подтвердила она и оттолкнулась, задав темп.       Жан все еще крепко держал ее за руку. Теперь, когда по правую сторону не было бортика, он никак не мог себя заставить хоть немного расслабить ноги, опасаясь, что колени вот-вот затрясутся или предательски подкосятся в самый неудачный момент.       – Не думай, – короткие пряди Рене взметнулись вверх, стоило ей на ходу повернуть голову в его сторону. – Лучше смотри вперед. Ноги сами помнят, как ехать.       Смотреть вперед, правда, оказалось куда проще. Перед ними простиралась ледяная дорога, иссеченная коньками во всех существующих направлениях в чудаковатых узорах. Их сцепленные руки покачивались вперед, то и дело мелькая на периферийном зрении приятным напоминанием о том, что Рене все еще находится с ним, совсем рядом. Цепляясь взглядом за руки, он время от времени то и дело поглядывал на нее, пробегаясь по откинутому на плечи шарфу, влажным от тяжелого воздуха постельным кончикам волос, раскрасневшемуся от катания и мороза лицу, которое всякий раз улыбалось, когда его за этим ловило. Казалось, у них получилось отстать практически ото всех. Если в начале им еще попадались люди, то теперь Жан видел от силы человека три на приличном расстоянии. Оборачиваться он не рисковал. Ветер подгонял вперед, трепля волосы перед самым носом и кусая за лицо и руки, будто стремился разбить их переплетенные пальцы. Он невольно поймал себя на том, что стал чаще на них коситься, потому что глазам сейчас верил больше, чем закостеневшим конечностям, когда Рене вдруг отстранилась, ловко выскользнув из ослабевшей хватки. Всего пара юрких движений, и она обогнала его больше чем на две вытянутых руки. Еще немного и она скроется за поворотом, потом догонит остальных и затеряется, развеясь в раскрасневшихся незнакомых лицах, потеряется уже сейчас, еще до того, как он улетит.       Жан метнулся вперед, вытянув к ней руку на уровне инстинкта, знал, что уже не дотянется, не сможет перехватить, по сути, хватаясь за воздух. Сердце гулко барабанило в груди, вторя сбитому дыханию. Он поспешил и запнулся, отчаянно балансируя руками ровно в тот момент, как Рене, плавно развернувшись, покатилась ему навстречу. По инерции, отрывая коньки ото льда, так если бы он был в обычных ботинках, Жан сделал еще пару шагов вперед, едва ли не столкнувшись с ней, и притянул в крепкие объятья.       Он смутно ощущал, как пальцы комкают складками пальто, отчаянно за нее цепляясь, и не слышал ничего, кроме боя крови в ушах и гулко бьющегося сердца. – Больше так не делай.       – Ты хорошо ехал, пока не понял, что я отпустила твою руку, – ее губы едва заметно дрогнули в улыбке, руки поднялись вверх, чтобы сомкнуться за его шеей.       Они постояли так еще минуту-другую, прижавшись друг к другу и не проронив ни единого слова. Жан склонился, уткнувшись носом в ее макушку, и прикрыл глаза. Только сейчас он понял, насколько успел устать, хотя на катке они вряд ли пробыли дольше часа. Ноги гудели, а пальцев и кончиков ушей он по большей части уже почти не чувствовал.       –Прости, но пробный урок подошел к концу, – Рене вдруг подхватила его под локоть и шмыгнула носом, – Поехали обратно. Думаю, нам двоим просто жизненно необходимо куда-нибудь зайти погреться и выпить какао. ***       Жан придержал дверь, пропуская Рене вперед, и поспешил зайти сам, не без труда прикрыв дверь так, чтобы ей не хлопнул подгоняющий их ветер. Теперь, стоило им оказаться в помещении, раскрасневшиеся от мороза лица и руки закололо от тепла. Рене уже успела поздороваться с официантом за стойкой и, завертевшись, обернулась на него и начала раздеваться. Пока она разматывала шарф и расстегивала пальто, он, растирая ладонь о ладонь, успел немного оглядеться.       Глаза довольно быстро привыкли к приглушенному теплому свету, оттенявшему светлые стены и делающему акцент на столиках, которые спрятались за высокими спинками мягких диванов под кожу. На фоне приглушенно играла музыка. По залу от силы можно было насчитать несколько человек. Как раз то, что им сейчас было нужно. Ему сразу приглянулось место за аркой в самом углу, там, куда свет почти не попадал, а людей совсем не было. Этакий теплый укромный уголок, в котором можно было укрыться от посторонних глаз и попить какао.       – Кажется, мы только что подумали об одном и том же.       Рене, слегка запрокинув голову, улыбнулась и вручила шарф, перекинув ему через локоть. Жан, придержав ей пальто за плечи, подождал, пока она выберется из одного рукава, потом из второго, и пристроил его на вешалке, чтобы быстрее приняться за себя.       Краем глаза он видел, как к Рене подошел официант предложить меню и пригласить за столик. Жан поспешил повесить свое пальто и шарф и меньше чем за пару шагов уже оказался рядом, приобняв Рене за плечи.       – Идем?       – Только там...,       Жан не стал дожидаться, пока тот договорит, переманивая их за другой столик, и шагнул вперед, чему тут же поддалась и Рене. Впрочем, они сразу поняли, о чем их хотели предупредить, когда подошли к столику. На одном и диванчиков, который был повернут спинкой к кафе и сидением к плотно зашторенному большому окну, свернувшись так, чтобы обнимать друг друга хвостами, спали две пушистые кошки, черная и белая.       Рене заулыбалась, глядя на эту картину, и поднесла указательный палец к лицу, на грани шепота проговаривая:       – Похоже, не одни мы приметили это место.       – Простите, – отозвался за спиной, нагнавший их официант. Жан видел, что тот не хочет встречаться с ним взглядом и обращается теперь принципиально к Рене. – Если вы хотите, я могу…       – Они нам не мешают. – Рене качнула головой, заправляя волосы за ухо. – Все в порядке.       – Вы уже выбрали? – Жан приметил, что тот, все же не сдержался и мельком глянул на него, чтобы тут же, стушевавшись от встречи с пристальным взглядом, смотреть теперь только на его спутницу. Вероятно, теперь ему просто хотелось побыстрее обслужить их и ретироваться.       – Можно какао и десерт, пожалуйста? Жан?       – Мне тоже.       Он отшагнул к дивану и облокотился на спинку, пропуская бедного паренька, который, наконец-то, поспешил оставить их одних. Рене лишь показательно покачала головой и потянула его за руку на свободный диванчик.       – За что ты с ним так? – Она заговорчески склонилась ближе, укладывая голову ему на плечо.       – Не понимаю, о чем ты, – мельком покосившись на нее, Жан тут же отвлекся на одну из кошек, которая, вильнув хвостом, удобнее устроила его поверх бока второй кошки, так, если бы хотела изобразить половинку сердца. – Разве их можно тут держать?       – Не знаю, – Рене ловко извернулась, приобнимая его за руку, – Может быть, их тоже пустили сюда погреться.       Белая кошка, вздрогнув, завертела головой и зевнула, широко открывая пасть, а затем ткнулась носом в лоб другой кошки и кратко лизнула. Черная лениво приоткрыла один глаз, потом вдруг поднесла лапку ко рту и начала ее вылизывать, в то время, как первая уже потягивалась, взметнув шерсть дыбом.       Жан отвлекся на тихий смех рядом, и Рене, уловив его движение, потянулась к нему ближе, чтобы, едва-едва соприкасаясь с его носом своим, пободать. Он невольно улыбнулся ей, отвечая тем же.       Бесшумно подошедший официант виновато поставил перед ними сначала практически доверху полные чашки, из которых поднимался пар, а затем два небольших блюдца, на каждом из которых лежало по кусочку тортика, и необходимые приборы.       – Приятного аппетита, – в полголоса смущенно отозвался он, видимо, боясь их прерывать, и поспешил удалиться туда, откуда появился.       Жан выпрямился, клонясь ближе к столу, и, едва касаясь кожей керамики, окольцевал руками чашку. Рене тоже оживилась, невесомо отстраняясь от него, чтобы попробовать торт, а потом склонилась ниже, заглянуть под стол, ровно в тот момент, когда он почувствовал, что об его ногу, не стесняясь, погладились.       – Погладь ее, – шепотом отозвалась Рене, протягивая руку к спине белой кошки. Жану пришлось склониться на бок чуть ли не в половину роста, чтобы просунуть руку под стол и сделать то, о чем его попросили.       Не успели его пальцы коснуться шерсти, как кошка сама подставила мордашку под ласки и утробно замурчала, хотя на прикосновение Рене предупредительно взметнула вверх хвост. Жан на пробу погладил ее под шейкой и за ушком, чтобы убедиться, не последует ли он той же участи, но, вопреки его ожиданиям, кошка лишь разыгралась, замурчав громче.       Он почувствовал, как Рене слегка задела его рукавом толстовки, когда взяла со стола чашку, и поспешил тоже вернуться к еде, наспех отряхивая под столом руки. Правда, стоило взяться за вилку с чашкой, как кошка прыгнула к нему на колени и, продолжая мурчать, стала тереться о предплечье.       Жан отложил вилку, не в силах отказать этой неслыханной наглости, и поднял глаза от кошки на Рене.       – Похоже, теперь моя очередь ревновать, – с легкой улыбкой заключила она, отпивая какао.       Черная кошка, которая все это время неторопливо вылизывалась, наблюдая за ними с диванчика напротив, вдруг тоже спрыгнула под стол. Белая в это время практически устроилась спать дальше у него на коленях, позволив поочередно есть и пить одной рукой, пока вторая ее гладит.       Рене подвинулась к нему ближе, освобождая место для второй кошки, и похлопала рядом с собой по диванчику. Черная кошка, примеряясь, смешно потопталась у ее ног и, наконец, запрыгнула, бросив самодовольный взгляд на белую приятельницу, чтобы тут же повернуться к ней задом. Где-то на этом этапе Жан отметил, что черной пушистой кошкой все это время был кот.       Он в очередной раз за день поймал себя на том, что улыбается даже такому глупому открытию – сегодня это происходило слишком часто. Теперь, когда оживленный каток сменился на теплое уютное кафе, от этого заметно болели щеки. Непривычно тепло и спокойно. Даже когда не звучит ни единого слова. Они сидели совсем близко с мурчащими котами и вкусным какао, то и дело переглядывались или ненароком касались друг друга. Сейчас не хотелось думать о том, что придется прощаться в аэропорту через каких-то два дня, и тем более не хотелось думать, когда получится в следующий раз встретиться. Хотелось гладить мягкую шерстку, вдыхать аромат теплого какао, подмечать, как Рене мимолетом убирает короткие цветные пряди за уши и улыбается ему с озорным хулиганским взглядом. И все это окружало его, ко всему можно было прикоснуться, чтобы на деле ощутить, что эти образы вполне себе материальны и не спешат ускользнуть. От этого осознания в животе разливалось приятное тепло, и дело было не только в какао.       – Тебе понравилось кататься? – Неожиданный вопрос Рене вырвал его из рассуждений.       – Я почти за час научился не падать.       Она тихо посмеялась, чему тут же возмутилась белая кошка, навострив уши, и, отставила пустую чашку, чтобы завертеться, устраиваясь к нему вполоборота. От чего та, не выдержав конкуренции, взметнула вверх хвост, чтобы ударить им в прямом предупреждении, чтобы ее больше не гладили. Жан, уловив намек, оставил ее и обернулся к Рене.       – М?       Рене слегка склонила голову набок, всматриваясь в его лицо.       – Я просто рада видеть тебя таким. Смотрю и не могу в ответ не улыбнуться. Жан покачал головой, дав волосам волю лечь так, как им захочется, прежде чем вновь поднять на нее взгляд. Несмотря на все старания «Троянцев», которые упорно его захваливали, он все еще не научился принимать комплименты.       – Я не могу с тобой по-другому.       Он мысленно выругался за то, что не смог сказать ничего путного, однако Рене к его удивлению, хмыкнув, кивнула.       – Раз так, то нам нужно поторопиться. Хочу показать тебе еще одно место. ***       В городе поздний вечер ощущался по-другому – фонари создавали обманчивый контроль над природной темнотой, из-за этого, если не сверяться с часами, легко отвлечься и потеряться во времени. Пока они грелись в кафе, на улице пошел снег и стих ветер. А еще уже почти совсем стемнело. Однако, несмотря на все это, теперь казалось, что было совсем не холодно, хотя вряд ли это обманчивое впечатление продержится долго. Рене уверяла, что то место, которое она хотела показать, не так далеко отсюда и оттуда легко будет поймать последний автобус до дома.       Сначала Жан старался не идти слишком быстро, но она, передразнивая, умудрилась его перегнать, утягивая за руку к следующему фонарю и, едва он успел ее нагнать, уже зашагала к другому. От такой нехитрой игры под ногами растягивались и исчезали их собственные тени, догоняли, а потом отставали. И так раз за разом.       Рене вдруг замедлила шаг, притормаживая его. Только тогда Жан отметил, что стало заметно светлее, а из встроенных колонок играют знакомые рождественские мелодии. Она привела его на городскую площадь.       – В этом году тут особенно красиво.       Она была права. От фонаря до фонаря растянули гирлянды, чуть дальше расположилась тематическая рождественская зона – целый райончик с домиками-витринами, уже закрытыми на ночь. Но впечатляли отнюдь не городские декорации. В такой час, всего час до последнего автобуса, вокруг уже совсем никого не было. С неба, освещенного гирляндами и наполненного музыкой, лениво падали снежинки, оседая на волосах, воротниках пальто, шарфах, даже ресницах, и явно не спешили таять. Все это сейчас принадлежало только им.       – Как в сказке, правда? – Рене отпустила его руку и немного отошла, чтобы перекрутиться вокруг своей оси. – Мне почему-то сразу вспоминается та сцена из «Красавицы и Чудовища», где они танцуют, – вторя своим мыслям, она шагнула правой ногой назад, подставила к ней левую, которой затем шагнула вперед.       Жан понятия не имел, о каком моменте она сейчас говорит, но успел слегка наклониться, как бы припадая на одно колено, и протянуть ей руку ровно в тот момент, когда она в своем нехитром танце к нему обернулась. Рене распахнула глаза в удивлении, но потом, подыграв, попыталась воссоздать подобие реверанса, прежде чем перехватить его за руку.       – Умеешь удивлять.       Жан шагнул назад, увлекая ее на себя, и подставил левую ногу, перед тем, как, качнувшись, шагнуть уже вперед.       – Мне нужно немного вспомнить. – Стоило ему это сказать, как он, едва не наступил ей на ногу, когда настала очередь шагнуть вбок.       Поджав губы, он тихо выругался себе под нос. Рене, уловив заминку, медленно перекрутилась и теперь сама потянула его на себя, чтобы закончить «квадрат» и более уверенно начать новый.       – Не думала, что вас там этому учили.       – Это Джереми, – Жан понял, что это прозвучало двусмысленно, только когда произнес. – Он почему-то был уверен в том, что мне это обязательно пригодится.       Рене пару раз хлопнула ресницами и многозначительно улыбнулась, намекая на то, что Джереми определенно угадал. Вымучав первые несколько попыток, захотелось повторить уже быстрее, чтобы не сильно отставать от музыки. Тени, также как и в догонялках с фонарями, стремились за ними поспеть, покачиваясь в складном танце двух приближающихся и отдаляющихся фигур.       – Это проще, чем с коньками, – вдруг, выдохнув, отметил он.       Где-то на этом моменте Жан понял, что у них действительно получается. Правда, стоило посмотреть на ноги, как он, сбившись, запнулся и потерял равновесие. Рене, сориентировавшись, поспешила поддержать его под спину, стараясь сначала дать опору, а потом хотя бы просто поймать. Жан инстинктивно обнял ее, прижимая к себе, до того, как они упали, когда понял, что все равно сильно перевешивает.       В ушах зазвенело, непослушные, сбитые легким ветром кудри, посыпались на глаза. Он еще мгновение-другое крепко прижимал к себе Рене, пока та, тихо смеясь, не потянулась поправить его волосы. Ее серые глаза искрились озорством от детского нелепого веселья, когда ты еще способен смеяться над тем, что падаешь, а не принимаешь это, как поражение. Этот смех показывал, что все хорошо. Жан невольно расслабился, поверив ему, и, высвободив одну из рук, последовал примеру Рене, убирая от ее лица, приклеившиеся влажные от снежинок светлые пряди.       Жан заметил, что музыка стихла, только когда Рене перестала смеяться. Теперь, когда они смотрели друг на друга в полной тишине, он только осознал, как отчаянно колотится его сердце от одной лишь встречи с ее глазами. От одной подобной мысли взгляд невольно опустился от глаз к губам. Видимо, Рене вновь уловила ход его мыслей, потому что, подавшись навстречу, кивнула, слегка улыбнувшись. Жан, прикрыв глаза, потянулся ее поцеловать.       – У нас с тобой сегодня самый настоящий День святого Валентина, – мягко разорвав поцелуй, на грани шепота сказала она практически в самые губы.       – Он разве не в феврале?       – Ты так думаешь только потому, что тебе об этом сказали, – возразила она. – Я никогда не понимала, почему людям нужно обозначать день в календаре, чтобы вспомнить, что они кого-то любят. Ведь это звучит совсем глупо, правда?       Жан кивнул прежде, чем успел это обдумать.       – Люди чувствуют себя счастливыми не только на праздниках, просто не хотят этого замечать, – она вдруг как-то растерянно опустила взгляд и потянулась к карману в пальто, стоило вспомнить о времени.       Жан проследил за тем, как она достает телефон и поднимается, придерживаясь за его плечо, как искрящиеся весельем и томным счастьем серые глаза становятся серьезными, как слегка нахмурились брови, когда, нажимая на кнопки, она сосредоточенно пыталась сверить расписание, и понял, что Рене и в этом опять права. Он был счастлив сейчас, когда голова шла кругом от накопившихся за день впечатлений и пережитых эмоций, когда щеки болели от улыбки, от холода покалывало нос и пальцы, а перед глазами то и дело всплывали мимолетные моменты – то, как зарождается и обрывается ее смех, как она льнет к его руке и заправляет прядь за ухо, то как озорные искорки в ее взгляде сменяет томная осмысленность.       Он думал об этом, пока поднимался и отряхивал пальто. Все это было с ним здесь, сейчас, и становилось как-то без разницы, когда там в календаре отмечен День святого Валентина.       – Мы еще успеваем, – Рене кивнула своим мыслям и поспешила убрать телефон обратно в карман. – Идем?       Жан, кивнул, поджав губы.       – Не делай такое серьезное лицо, – Рене вдруг протянула к нему руки, чтобы прислонить ладони к его щекам, вынуждая опустить на нее взгляд, – Ты опять думаешь о том, что уедешь?       – Нет.       Жан покачал головой из стороны в сторону, не зная, кого пытается убедить в достоверности своих слов больше, ее или все-таки себя. Время, которое позволило ему забыть о себе напрочь, вдруг обозначило себя последним автобусом, на который им нужно было спешить. За этим «последним автобусом» наступит «последний день», а потом «последний час» до рейса, только теперь он думал об этом не с горечью, а скорее с меланхоличной грустью. И «последний автобус», и «последний день», и «последний час» – такие же моменты, как и те, что подарил ему этот день, и только в его силах убрать из каждого пункта слово «последний».       – Ты всегда можешь вернуться, – сама того не подозревая, она подтвердила его мысли, и повела вперед, перехватив за руку.