Часть 1

На улице разгар теплого майского дня. На окраине городского рынка кишит жизнь воров, убийц на заказ, фальшиво- монетчиков и малоизвестных деятелей искусства. В этой же подворотне, на картонке, сидел мужчина, а рядом с ним десяток картин. "Адам! Давно не виделись. Много в последний раз получил?"— к художнику подошёл, хоть и не роскошно, но достойно одетый, мужчина. "Ох, Степан Васильевич! Достаточно дали тогда.."— художник пожал руку знакомого.—"Есть ли опиума, Васильич?.."—чуть тише произнес Адам, протягивая мятые купюры. "Есть-то есть, но это ли не последние твои деньги? Знай, в следующий раз я в долг не дам, а картинами не возьму!"—Степан взял деньги и отдал небольшую бутылочку с содержимым. "Будут деньги! Сейчас знаешь как любят сюрреализм? Богачи что то в нем ищут, а я их под опиумом пишу!" Мужчины ещё немного поболтали, а позже разошлись. День шел, а картины, хоть и неохотно, но разбирали. В час, когда картины совсем не продавались, Адам вколол шприц опиума в вену. Он наблюдал, как прозрачное вещество медленно течёт из шприца в вену. Теплая волна прокатилась по телу художника и приятная истома наполнила тело. В это время к нему подошёл средних лет мужчина и, судя по всему, его дочь, богато одетые. Мужчина в дорогом фраке рассматривал корявые картины и временами шептался с милой панночкой. Всё же мужчина обратился к продавцу: "Уважаемый господин, за сколько будет вон та картина?" Адам тупо, как травоядное животное, смотрел то на пана, то на панночку ещё секунд тридцать. Вдруг он заулыбался самой блаженной улыбкой, потянулся к подолу платья пани и на коленях стал тянуть платье на себя медленно проговаривая:"А я хочу на вас жениться". Последнее слово переросло в гомерическй хохот. Красный от ярости пан стал бить ногой по голове художника, но он все приговаривал своё:"Милая, милая", а панночка лишь смущенно отвела взгляд и спрятала лицо за веером. К пану присоединились и другие посетители рынка, а на защиту Адама встали местные продавцы и ремесленники. Понятное дело, что, ни продавцы, ни посетители, не разбирались в ситуации, и совсем скоро началась массовая потасовка. Художник огреб по голове тростью и потерял сознание. Вдруг кто-то тянет Адама за плечи и вытаскивает из переулка. Проходит время и на художника полилась холодная вода. "Ааааа.. блин.. ты че делаешь?"— все ещё пьяным голосом пытается кричать мужчина. "Это из за тебя там опять драка случилась? У тебя с башкой все в порядке? Колоться на улице— это твое увлечение?"— кричит и трясет его Степан. Адам поднимается на ватных ногах, держась за плечи Степана, попутно пытаясь избить друга. Васильевич продолжает отчитывать художника, но тот лишь потупил взгляд куда то в даль. "Адам? Ты чего?"— заметив этот взгляд Степан поворачивается в ту сторону, но ничего не наблюдает. "Ну вон, такая красивая девушка стоит. Не видишь?.. Ну вон, вон там.."— всё ещё смотрел и указывал пальцем в ту сторону. "Совсем тебе плохо..."— мимо стала проезжать карета. Степан остановил её, поговорил с извозчиком и закинул Адама внутрь.—"Дома отоспись. Не выходи, пока лучше не станет." Доехав до дома, художник вышел напротив старой, обветшалой церкви на самом краю города, где-то на обрыве. Её башенка немного обвалилась, купола совсем перестали блестеть, а побелка сыпалась со стен; от былого величия не осталось ничего. К слову, это и был его дом. Он поднялся наверх и, не придумав занятия лучше, стал рисовать. Рисовал долго, трепетно вырисовывая замысловатые узоры. Писал, отходил, любовался работой и снова писал. Но отведя взгляд в выбитое окно, он снова заметил её. Ну а как же не заметить ту, что следует за тобой по пятам? Высокая, голубоглазая и златокудрая; та, что, точно звала юношу за собой. Адам, уже объятый страхом, отвёл взгляд и снова стал писать. Так пришел вечер. Написав несколько картин на продажу, довольный своей работой, художник достал из тайника кусок хлеба, отломил кусочек поменьше и стал жевать его, думая о том, сколько он заработает завтра. Адам снова решил расслабиться и вколол ещё дозу опиума. И снова тепло укутало его с ног до головы. Он подошёл к окну. Теплый ветер из оконной рамы обдувал его, доставляя ещё больше удовольствия, только одно мешало его покою. Шепот чего то далекого и стоящая рядом с обрывом девушка, та же самая красавица. Сердце ускорило ход, в глазах его помутнело, а сам он бросился под лавку. Закрыв голову и уши руками и поджав ноги к груди, так он просидел, по меньшей мере, пол часа. Наберясь храбрости, Адам выглянул в окно и... никого не увидел. "Неужто просто кажется?"— пробормотал он себе под нос. До самой темноты он продолжал писать картины, и ничто не отвелкало его. Когда же время подошло ко сну, он спустился на на нижний этаж и улёгся на пружинистую кровать и накрылся изъединным молью покрывалом. Но снова что то гложело его слух. На гране сна он вскочил от резкого стука в дверь и тихого шёпота, настолько тихого, что были понятны слова, но не голос:"Открой, иди, открой, иди, иди..". Адам подпрыгнул с постели, накинул старый бушлат и открыл дверь. Перед ним не было никого, но он не унялся, а выбежал. Весь мокрый от холодного пота, ватный и почти плачущий, он оббежал всю церковь, но никто так и не объявился. Теперь шепот стал пустым серым шумом в его голове. Вновь и вновь оглядывая окрестности, он увидел её. Она стояла там же. Такая же красивая, голубоглазая и златокудрая. На таких же ватных ногах он пустился к ней, как рыси бегут к своему ужину. Краснея от злости и излишней нагрузки, он протянул к ней руки, схватил её и свалился на каменный берег внизу. С раннего утра на берегу дежурит команда полицейских. И темный блонд трупа превратился в красное окрашивание, и негустые волосы его слиплись из за сгустков крови. Камни покрыты бордовой жидкостью. К телу подходят сержант и ещё один мужчина. "Уважаемый господин Степан Васильевич. Вы знали умершего? Что его сподвигло"— сержант стал что то записать в блокноте. Степан же достал и зажёг попироску.— "Вот вам и шерше..."— отрывисто сказал Степан, затянувшись сигаретой—"Ля фам."— выдохнул он.