Драко Малфой. Поздно пить боржоми.

      Латунная пробка отлетает со звякающим чпоканьем, красивый резной стакан наполняет шипящая лимонная минералка. Она мне страсть как осточертела, но лучше уж она, чем это тёплое, пузырящееся, приторное пойло, которое называют «сливочным пивом». Пусть его люмпены хлебают на здоровье.       Мне чудовищно хочется огневиски, смородинового рома или хорошей ледяной водки — но крепкий алкоголь на рабочем месте у нас не особо поощряется. Особенно на таком рабочем месте, как у меня.       Проглатываю минералку одним глотком. Она еще долго отзывается шипением в моем пищеводе, в нос ударяют пузырьки воздуха. Какая мерзость.       Где мои сигареты?       Минералку мне прописали врачи, якобы для улучшения настроения. Как бы я хотел прописать этим врачам пару недель профилактики в нашем карцере. Без сна и без жратвы.       Во рту остается кисловато-сладкий, наждачный привкус лимона. Ненавижу сладкое. Это корм для чревоугодников и сопливых детей. А я, к счастью, ни то, ни другое.       Я один из последних истинно чистокровных волшебников. Волшебник, чья исключительность, о которой ему с младенчества ссали в уши все, кто только мог, стала его проклятием. Но я привык.              А что остается делать? Noblesse oblige.       Весь нынешний мир — гонка вооружений, в которой законы Дарвина достигли самого своего уродливого апофеоза. Homo sapiens эволюционировал в Homo aptabilis. Человек разумный превратился в человека приспосабляющегося. Правда, мне до сих пор не ясно, в какую конкретно сторону направлена эта эволюция, и эволюция ли это вообще.                    Студеный, октябрьский дождь рыдает в полуслепое, темное окно, точно он хоронит кого-то. Из музыкального автомата, напоминающего вымерший аквариум, тоненько мурлычет губной гармошкой блюз, повествующий о какой-то неразделенной и несбывшейся любви. Всё чаще меня начинает интересовать вопрос, какой дуролом и с какого потолка взял, что мне, старшему перквизитору Серпентария, центрального органа государственной безопасности Нового Режима полезно слушать блюз и джаз?       Лично меня воротит от этого комариного нудения вперемешку с горловым хрипом вечно счастливых нигеров. Хочется пойти в сортир, опорожнить кишечник, а потом притащить сюда этого музыкального теоретика, сунуть вместе с его рекомендациями в содержимое кишечника напыщенно умной рожей и завалить тяжеленной деревянной тушей этого опостылевшего автомата сверху. Самое интересное, что если бы я сейчас не говорил гипотетически, а действительно загорелся идеей этой унизительной и от того особенно приятной моему закостенелому от злобы сердцу экзекуции, этот недоделанный музыковед появился бы на пороге моего кабинета для совершения экзекуции уже через час.       Но сейчас, в наш прозаический и жестокосердный век, загораться чем-либо опасно. Да и бессмысленно. Мир и без наших карликовых возгораний неплохо так пылал последние восемь лет.       Третья Мировая Война. Великий Исход Человечества. Ядерное оружие. Судный День, распавшийся по итогу на мириады чёрных и мрачных дней сурка.       Это были страшные и поначалу казавшиеся бесконечными четыре года, разрушившие все предпосылки к светлому будущему, которое обещал режим Золотого Трио. А всё потому что всеобщее равенство и глобальная гармония в мире — это утопия на уровне розовой детской сказочки с налетом рафинированного космополитизма.       Всеобщее равенство — продукт всеобщей заурядности. А для современного, настоящего чародея заурядность равняется смертному приговору.       И ведь нас, Пожирателей Смерти, еще кто-то называл безжалостными чудовищами за наши методы. Уважаемые гуманные дерьмоеды, давайте вы сначала переживете ковровую бомбардировку, военный плен и ядерный взрыв в качестве вишенки на торте, а потом обниметесь и дружно проследуете нахер.       Одно радует — в полноценную ядерную войну весь этот кромешный мрак так и не перерос. Сначала зарядила своей ядеркой по русским Америка, потом не преминула ответить Матушка Россия. Потом Штаты зарядили ещё раз, только на этот раз жесточайше прокололись и запустили свою бомбу куда-то в Охотское море (бедная Япония, опять она козел отпущения в атомных междоусобицах). Бомба русских в свою очередь грохнула где-то в Саргассовом море, как запоздалый акт Карибского кризиса. А потом все маглы резко перетрусили от того, что наделали и поспешили сесть за стол переговоров. Вот тут мы и подсуетились.       Ну как подсуетились…

***

      Если честно, мы, молодые Пожиратели, после Второй Магической войны, которая, кстати, хрен пойми чем закончилась (но об этом чуть позже), сразу занялись диверсионными мероприятиями. Лично мне было поручено устранение верхушки магловского правительства Великобритании.       И скажу, обойдясь без ложной скромности — я справился блестяще. Так, что муховертка жала не подточит. С кем-то мне удалось договориться, кто-то просто исчез, кто-то вдруг оказался недееспособен из-за Обливиэйта, а кого-то пришлось ликвидировать. Причем последнее делать нужно было так, чтобы Британия обязательно подумала на кого-нибудь из своих недругов. По итогу британцы обвинили во всех смертных грехах Шотландию, Россию, иранских террористов и включились в набирающую ход войну.       Да, да, да, да, да. Можно сказать, что Британию в Третью Мировую втянули мы, Пожиратели. А так ведь наверняка и считают эти дрянные, вонючие человеколюбцы, у которых вместо мозгов сгусток гноя бубонтюбера. Как хорошо, что я облачен властью лечить наше общество от этих раковых пятнышек.       Ведь я — верховный перквизитор Серпентария, тайной розыскной службы, подчиняющейся напрямую Тёмному Лорду. Верховный перквизитор Серпентария. Звучит гордо, неправда ли?       Правда, для меня по-прежнему остаётся загадкой, к чему эта словесная мишура. Есть же нормальные слова — «следователь», «изыскатель», «детектив», так нет же, именно перквизитор! Но так пожелал Лорд Волан-де-Морт, а его желание это одновременно и закон, и статья сразу. Не то, что шаг в сторону — малейшая мысль о шаге в сторону считается за расстрел.       Я до сих пор не до конца понимаю, почему главой этого своеобразного аналога МИ-6 или ЦРУ Новой Магической Великобритании назначили именно меня. За что мне вдруг оказали столь высокую честь. Вероятно, его Безносое Темнейшество, Тот-Кого-Нельзя-Называть, Тёмный Лорд Волан-де-Морт наконец разглядел во мне какой-то потенциал и решил приблизить к себе. Понял наконец, кадавр лысый, за кем будущее.       Будущее. А какое оно, это будущее? Наполовину сгоревший и перепаханный бомбежками мир, который оставили нам тупорылые маглы, решившие вдруг пободаться между собой на мировом уровне? Тотальный дефицит, всеобщий кризис, окрысившиеся и напуганные люди — это теперь называется будущее?       Увы, но в нашем случае пить боржоми уже слишком поздно. В нашем случае почки не просто отвалились, они прокалились насквозь раком и засохли в организме, став очагом злокачественной опухоли.       Финиш. Тупик. Аллес капут. Цирк сгорел, клоунов пустили в расход.

***

      Наверное, хотите знать, чем закончилась Вторая Магическая?       Ну, если отбросить то, что нам по итогу осталось — мы победили. Часть Ордена Феникса и его сторонников ушли в глубокое подполье, часть мы переловили и прикончили. Кого-то казнили сразу, практически без суда и следствия, кого-то сгноили в Азкабане или в допросных (это уже по моему профилю), а кого-то перетянули на нашу сторону. Причем очень многих. К примеру — сын Олливандера, мастера волшебных палочек. Согласился сотрудничать, сделал новую палочки мне, моим родителям и самому Безносому Богу. И живет теперь припеваючи. Правда, Мерлин его знает, на кой чёрт нашему милорду теперь волшебная палочка…       Битва при Хогвартсе его добила. Крестражи кончились, Бузинная палочка оказалась пустышкой. Если бы не я и не отец, Безносый Бог отдал бы свои концы прямо там. Но мы его спасли. Проявили сознательность преданных клевретов, за что были щедро вознаграждены спустя каких-то жалких четыре года. Отец теперь правая рука того, что осталось нам от Лысого Лорда-Людобоя и его первый советник, а я — директор Серпентария. Этакий суперинтендант нашего своеобразного мракоборческого центра. Хотя какое тут, в задницу, мракоборчество…       А ведь мне всего лишь двадцать шесть лет.       Правда, мама говорит, что я выгляжу старше, но это всё моя рабочая форма — сплошной черный цвет, наглухо застегнутые пуговицы, высокий воротник, напоминающий острокрылую летучую мышь. Она мне очень нравится, но что правда, то правда — выгляжу я в ней почти на тридцатку. Вот папаша мой, небезызвестный Люциус Абраксас, совсем иной коленкор. На него в мантии Первого Государственного советника посмотришь, так больше сорока не дашь, хотя ему уже полтинник с чем-то.       Но это папане просто повезло, у него работа гораздо менее нервная. Не он ежедневно торчит в мрачном кабинете с полупрозрачными окнами, хлебает задолбавшую минералку с лимоном, слушает педерастический джаз, а в качестве нервной разгрузки ходит на допросы к своим подчиненным и выбивает из всех кого ни попадя показания то при помощи карательной магии, то так, по старинке.

***

      Сука, да где же мои сигареты?       Благо, хоть курить на рабочем месте пока не запретили. И не дай Салазар запретят — я тогда в государственные преступники подамся. Только на этот раз точно не из-за своей «вопиющей лояльности», в которой меня упрекала тётка Беллатриса, пришибленная, по уши влюбленная в живой труп нашего лорда, стервозная шкура с вороньим гнездом на башке. Сколько раз я уговаривал мать не пускать её на наши семейные вечера — нет, чёрт меня побери, она её всё равно зовёт. Сестра родная, видите ли.       И что с того спрашивается? Сынок Беллатрисы и её мужа Родольфуса, этого разжиревшего, ленивого куколда, Эгмонт Лестрейндж мне тоже брат, хоть и двоюродный, но если этот наглый чёрт только посмеет замаячить у меня на горизонте без веских на это причин, он у меня жрать и нужду справлять через один и тот же катетер будет. И грёбаный семейный ужин веской причиной в этом случае не является.       Сигареты нашлись в ящике стола. Чёрно-золотая пачка «Сентенарио», сорок семь галлеонов — штука, внутри — роскошные, черно-золотые сигареты. «Сентенарио» переводится как «столетие». Каждый раз смеюсь с цинизма этого маркетингового юморка. Проживешь ты сто лет, куря этот видоизмененный рак лёгких, как же.       Поджигаю одну своей новой палочкой из черного дерева, которую мне сделал Олливандер-младший. На голову накатывает сладостный дурман, мышцы расслабляются и распрямляются, во рту ощущается немного терпкий, кофейный привкус — в табак чёрных «Сентенарио» добавляют сушеные кофейные зерна.       Великий Салазар, какой же это кайф! Если бы ещё можно было взять этот проклятый автомат с джазом и вышвырнуть его в окно!       Сигарета растворяется сизовато-голубым дымом по кабинету в считанные секунды. Пока хватит. Больше одной нельзя — вызывает привыкание, что недопустимо при моей работе. Зависимый от чего-то агент госбезопасности — это всё равно что кастрированный бык-осеменитель. Отполировать бы ещё сверху это блаженство хорошим сорокаградусным пойлом…       Алкоголь — это что-то вроде пятого элемента. Он совмещает в себе сильные стороны воды и огня, дарит приятный ветер нашим уставшим, загаженным сверху донизу буднями мозгам, но его переизбыток может привести к тому, что ты по итогу отправишься в землю. Альфа и омега наших низменных стремлений забыться и замкнуться от всего, что кажется нам враждебным и непривлекательным.       Да, ясен жмыр, это наркотик. Сильнейший, убийственный наркотик. Но скажите мне, люди — разве наша дрянная жизнь сама по себе не наркотик?       Мы живем, пытаемся ловить в процессе жизнедеятельности какое-то удовольствие, и в конечном итоге подыхаем по причине упорного и постоянного саморазрушения этим самым процессом нашей жизнедеятельности.       Кто-то, конечно, живёт на свете ради какой-то цели, причем обязательно великой и грандиозной. Только всё это болтовня. Любая подобная эпохальная цель на деле — просто иллюзорный выкидыш раздутого самомнения каждого такого вершителя судеб. Люди слишком любят возвышать себя над серым и замороженным болотом быта, от того и придумывают себе все эти статусы, миссии и прочую херню. Никому не хочется показаться мелочным и заурядным собственником, тупо и жадно нарабатывающим очки в пользу себя любимого.       Нет никакого общего блага. Нет и никогда не было. Этот просто совокупность нескольких личных благ, соприкасающихся в одной точке. Общее благо есть крайний пункт самоотречения от личной жизни ради жизней чужих. Кто из современных людей готов пойти на это?       Правильно — никто.       Вся наша жизнь по сути — это просто один огромный, вечный круговорот свинства, кровопролития и хищничества. Какая там, к дьяволу, цивилизованность, какие там, нахер, культура, честь и совесть эпохи? Люди оставались, остаются и навсегда останутся тупыми и алчными тварями, каждая из которых ценит свой уголок личного свинства, который в миру все называют «зона комфорта» и защищает его, как и положено защищать территорию крупным хищникам. А уж если получится оттяпать кусок чужой территории, чужого свинства и присоединить к своей территории — это просто праздник.       Проклятье, с каких пор я стал так часто философствовать?       Это не к добру. Если у тебя есть время философствовать о жизни, значит, она не так уж сильно нагибает тебя раком. Что ж, в моем случае это правда. Меня в принципе раком нагнуть не получится. Я сам кого хочешь нагну.       Так нагну, что позвоночные диски повыкатываются.

***

      К чёрту всё. Мне нужно выпить. Насрать на все эти правила, насрать на врачебные предписания. У меня чрезвычайно нервная работа. Как однажды завернул в своем тосте пьяный в мат Тео Нотт — «разойдись, влага живительная, по периферии телес наших бренных, ибо не вреда ради, а здоровья для и дружеских чувств наших во имя сегодня собрались мы здесь».       Ох, Тео-Тео. Зуб даю, что ты никогда не философствуешь о жизни. Ты слишком занят попытками нагнуть её раком и ублажить своё голодание по кайфу и наслаждению, чтобы растрачивать внутренние силы на всю эту метафизику. С другой стороны, есть вероятность, что именно поэтому начальником Серпентария выбрали меня, а не Нотта.       Я ударил рукой по кнопке вызова секретарши. Не дай Мерлин она сейчас не на месте, я ей голову оторву.       — Слушаю, мистер Малфой? — повезло тебе, Чанг, что ты на месте. Значит, отрывание твоей головы будет отложено на неопределенный срок.       — Чанг, срочно достань и принеси мне в кабинет «Вечной Мерзлоты» и стакан.       Эту водку у нас изобрели не так давно. Её отличительная особенность — она всегда сохраняет холодную температуру и никогда не теряет своих вкусовых качеств. Лёд и пламя в одном флаконе — что ещё нужно для счастья?       — Мистер Малфой, но алкоголь на рабочем месте… — запищал динамик тоненьким голоском азиатской девчонки. — И потом, ваши врачи и ваша матушка…       Я закатил глаза в самую глубь черепа, вновь овладеваемый желанием оторвать этой тупорылой суке голову. Ну как она затрахала обсуждать мои приказы!       Самое одновременно смешное и паскудное — если я реально оторву этой азиатской курице голову, данная голова еще минимум десять минут будет мне что-то втирать про моих врачей, рекомендации которых я в гробу видал и про слова моей матери. Слова матери я, конечно, в гробу не видал, но порой они страшно меня утомляют и портят моё настроение. А когда у верховного мастера заплечных дел испорчено настроение, это можно сравнить с маленьким, местячковым апокалипсисом.       — Чанг, если ты сегодня уши дома оставила, я тебе повторяю — достань и принеси мне ледяной водки и стакан. И поживее, если не хочешь, чтобы я нервничал. А про врачей мне даже не смей заикаться. Пусть они меня в задницу поцелуют, врачи эти.       У меня есть только один врач, которому я доверяю и к чьим рекомендациям считаю нелишним прислушаться. Этот врач как-то раз спас мне жизнь, пусть и сам того не очень желая. Но спас. И заслужил не только мою благодарность, но и благодарность моего дражайшего родителя. А чтобы мой отец кого-то поблагодарил — да скорее небо на землю грохнется. Впрочем, учитывая то, что происходило с миром, последние восемь лет небо только этим и занималось.       И мне глубоко насрать, что в нашем обществе его — а точнее, её — многие продолжают считать за низший сорт. Я так не считаю. И мне этого достаточно.       — Как скажете, мистер Малфой, — вздохнула в трубку Чжоу Чанг, та самая азиатская швабра с Когтеврана, которая сначала лизалась с Диггори, а потом перебежала к Поттеру и солила ему плечо своими слезами ровно до того момента, как её подружка Эджкомб попалась нашей Инспекционной Дружине и всех заложила к едрени-матери. — А откуда вам достать водки?       — Я тебе сейчас как скажу откуда, дура! — слегка, как бы лениво взорвался я в целях рабочей профилактики. — Потайной шкаф под картиной! Пароль ты знаешь!       Как правило, существует две породы секретарш — красивые шлюхи и умные синие чулки. А я в своем коллективе, походу дела, вывел третью породу — исполнительная, но тупая и трусливая корова.       Тоже мне, когтевранка. Когтерванка она, а не когтевранка. Одна из первых с той стороны, кто подорвала когти и прибежала к нам на поклон.       Прибежала — и сдала всех, кого могла. Похоже, это её Эджкомб заразила.       Дверь открылась, Чанг внесла мне мой вожделенный, студеный ректификат и стакан. Ба! Еще ветчины мне на закуску соорудила. Ладно, беру часть слов назад, иногда когтерванка всё же проявляет свой давно заткнутый куда-то далеко интеллект.       Я ловко вышиб золоченую пробку из обжигающе холодной бутылки, нацедил полный стакан и влил в себя. О Мерлин всеблагой, как в сухую землю ушло…       — Мистер Малфой…       — Больше ты мне не нужна. Проваливай, не мельтеши перед глазами.       Чанг упорхнула за дверь, обиженно и мелко дергая своими узкими плечиками. Ну и пошла нахер.       Когтерванка. Когтедранка. Даже несмотря на то, что довольно красивая. Я испытываю к ней лишь одно чувство — чувство брезгливой жалости. Такое обычно испытывают к парализованному старику, который ходит под себя, его отпрыски.       Если бы была не такой трусливой и жалкой дурой, возможно, я бы мог чувствовать к ней что-то вроде животного вожделения. Но во-первых, мои страсти ещё не до конца загнали меня в кабалу, а во-вторых, Чанг точно не стоит моих пожара этих моих страстей.       Она уже заложила своих дружков из Ордена, тем самым позволив нам развернуть одну из самых массовых карательных операций. Интересно, стучит ли она кому-нибудь на меня? Наверное, стучит. Да и это даже не главное.       Всё гораздо проще и прозаичнее. Я — её начальник. Мастер. Мэтр. Магистр. А она — всего лишь моя преданная комнатная шавка. Не больше. Потому что страх передо мной и режимом, который я представляю, превратил Чанг в послушную дуру. А трусливых и послушных дур я не выношу. Скучнейшие создания, с которыми только дебилов рожать.       Другое дело — моя вторая секретарша, Трейси Дэвис. Во-первых, она слизеринка и училась со мной на одном курсе, а значит, с ней можно не только трахаться, но и вспоминать относительно светлое прошлое. Во-вторых, эта фигуристая, стройная стерва с упругими мячиками грудей, длинными, гладкими ногами и соблазнительной задницей, которую она, кстати, ни во что, кроме мини-юбки не облачает, невероятно искусно умеет ублажать. А в-третьих, на эту задницу в мини теребит свои детородные органы чуть ли не весь мой Серпентарий. Да что там — даже некоторые начальники повыше меня рангом.       А работает обладательница этой соблазнительной попки в мини на меня. Варит мне кофе, носит мне алкоголь, причем без идиотских возражений и болтовни про врачей, ублажает меня и, что самое важное — кажется, хотя бы немного понимает.       Приятно, когда тебе завидуют, особенно чёрной завистью. Чёрная зависть — лучший афродизиак для человеческого эго, особенно если эта зависть беспочвенная и не имеет под собой логических оснований.       Я ведь и с Трейси спал всего раза четыре или пять, да и то больше ради того, чтобы заставить мою сучью женушку поплеваться ядом и поистерить. А теперь…       Теперь у меня есть та, ради которой, если надо, я вообще объявлю тотальный и окончательный целибат. Потому что она того стоит.       Есть ещё одно качество, которое я не терплю в женщинах — это легкодоступность. Легкодоступная женщина автоматически превращается в чехол для детородного органа. А Трейси именно такая. Стоит мне щелкнуть пальцами — даже представлять не хочу, с каким визгом счастья она запрыгнет ко мне на член и примется меня ублажать. И пофигу, ругался я на нее вчера или нет.       Не скрою, порой это полезно для сброса собственных нервов до заводских настроек. Я поэтому и ценю Трейси. Она мой сексуальный антидепрессант, аппарат для гормональных разгрузок, и она совершенно против этого не возражает. Не предъявляет никаких требований и ничего от меня не ждет. Как я уже говорил — она меня как будто понимает.       Но всё-таки женщин, с которыми хочется не только засыпать, но и просыпаться, я ценю гораздо, несоизмеримо больше. Хотя бы по той причине, что такие женщины сейчас эндемики.

***

      У меня таких женщин две. Первая — Пэнси Паркинсон, моя черноволосая ласточка, которая поет в самом лучшем ресторане нашего Лондона. Ох, какая у меня за неё шла в своё время холодная война с Ноттом и Забини!       Риск. Спортивная злость. Неспортивное поведение. Ножи в спину. Бутылка и примирение за ней. Неотступное следование законам этого жанра, напоминающего помесь трагикомедии и камасутры.       Одно такое наше примирение с Ноттом и Забини по итогу закончилось поистине королевским тройничком: я сзади, Нотт спереди, Пэнс посередине, а накачанный алкоголем и таблетками по самую макушку Забини обнимается с унитазом в ванной. Не потому что мы такие херовые друзья. Просто с ним Пэнси трахаться даже под пытками не стала бы. Он её начальник. Его она терпит, Тео любит, а без меня, по её же словам, жить не может.       Умница, красавица, настоящая слизеринка. Я бы с радостью женился на ней, но не успел. Моим родителям внезапно взбрендило в башку женить меня на моей нынешней супруге, про которую я даже говорить не желаю.       Ноль интеллекта, вагон самомнения и совсем немаленькая тележка нахрапа жадной до денег сучки, благодаря мне выросшей из грязи придорожной в королевы. Скандалы по причине её приобретенного синдрома обнаглевшей твари, перемежающиеся с унизительными попытками выпросить у меня денег на какую-нибудь ерунду. И ведь она знает, что я дам. Дам, чтобы она лишний раз не гадила мне своими глупостями в мозг. Пусть лучше жрёт мои деньги, чем меня самого, дура бешеная. Благо, финансов у меня для этого более, чем достаточно.       Папа, мама, за что вы всадили мне поперек спины такой нож? Гринграссы ведь и близко не наш уровень. Так, бизнесмены средней руки. Неужели их поддержка так сильно бы склонила чашу весов одобрения в сторону нашей семьи?       Ну ладно, Гринграссы так Гринграссы. Но почему именно младшая? Почему не их старшая, Дафна? Мы же учились на одном курсе, у нас гораздо больше точек соприкосновения, мы даже спали пару раз. Нет, блин, меня обязательно надо было женить на младшей, Астории, которая от такого счастья сначала чуть не сходила под себя, потому как на неё сроду ни один уважающий себя слизеринец глаз не ложил, а тут не было ни кната, и вдруг целый Драко Малфой, а потом вдруг возомнила себя равной мне и стала вести себя, как…       Короче говоря, ни дна, ни покрышки моей благоверной. Мразь обдроченная.       А вторая… Личность этой девушки за гранью моего понимания. Сколько помню её и себя, мы никогда не были равнодушны друг к другу. Ненавидели — да. Презирали — ещё как. Желали друг другу сдохнуть — было дело. Но никакого равнодушия.       А потом так вышло, что сначала я спас её, а потом она спасла меня. Она меня — от смерти, я её — от казни, поругания и статуса «экскомьюникадо» в нашем обществе. Разумеется, с огромным риском для себя и своей семьи.       Но спас и ни о чем не жалею, ибо то, что я в ней по итогу разглядел, стало самым невероятным и приятным сюрпризом в моей жизни.       Наша связь длится уже четвертый год, и мне пожаловаться не на что. Моя вторая как раз из той категории женщин, с которыми и засыпать, и просыпаться одинаково приятно. Умная, знающая себе цену, образованная, уравновешенная и сильная духом. Настоящая Женщина.       Очень хочу увидеть её сегодня, но слишком часто нам встречаться нельзя. Хоть я и спас её, пожертвовав несколькими литрами своей божественно-чистой крови (в буквальном смысле, причем), купил ей таким образом шанс хотя бы существовать в моем враждебном и бессердечном мире, протянул спасительный мост — мост этот хрупок, как новорожденная бабочка и может рухнуть и погибнуть в любой момент.       И вот тогда наш острозубый шредер на вечном двигателе, имя которому «государственный режим», заработает в усиленном режиме и перемелет сначала её, а затем — меня и всю мою семью в мельчайший, бескостный фарш. А потом нас сметут в совок и вышвырнут на свалку истории.       Простила ли она меня? Вряд ли. Научилась ли она относится к моему присутствию в ее жизни более спокойно? Точно да. Я ведь спас её.       Считаю ли я, что был к ней несправедлив? Чуть-чуть. Считаю ли себя предателем? Оборвитесь. Она больше не грязнокровка. Я лично об этом позаботился.       Любит ли она меня?.. Люблю ли я её?..       В задницу. На подобные вопросы никогда нельзя дать определенного ответа. Скажем так — нам хорошо друг с другом. Потому что ближе друг друга в этой волчьей яме у нас обоих никого нет.       Нет, конечно, у меня есть родители, родичи, жена, любовницы, друзья. Но с родителями я вижусь нечасто — долг службы, родственничков моих, по хорошему, стоило бы всех затолкать в печку и тупо заживо сжечь. Друзья и любовницы — лишь немногочисленные приятные эпизоды в этом треклятом жизненном кино. А про супругу даже вспоминать не хочется. От такой суки, как она, даже импотент бы налево убежал.       Если ты ходишь налево, самое главное — не встретиться по пути со своей второй половинкой. Но мне это не грозит. Сучий характер моей благоверной не вынесет никакой нормальный мужчина, один я такой терпила. А может, это моя профессиональная деформация меня так закалила.

***

      Под второй стакан я уже закусываю. Пьянеть мне нельзя. Однако я уже давно приметил за собой такую особенность — мне для того, чтобы превратиться в беспросветно пьяный биосгусток, нужно выпить чуть ли не цистерну алкоголя. И то в девяти из десяти случаев у меня наутро почти не будет похмелья.       Помнится мне один случай: справляли мы нашей школьной компанией какой-то праздник. Нотт уснул с трех бутылок огневиски. Забини полез приставать к Пэнси после трех бутылок смородинового рома и одной бутылки ледяной водки, получил в рыло, полежал на полу, понял всю постыдность своего поведения, вызвал себе машину и уехал домой, по дороге проблевавшись на ночные дороги Лондона. Крэбб и Гойл держались дольше всех, но в конечном итоге тоже сдались. В итоге опоздали на работу, за что я влепил им по выговору. Да, вот такой я строгий начальник. Иначе никак.       А я один высосал столько, сколько два эти мамонта вместе взятые — и ни в одном глазу. Покурил, оттрахал Пэнс на кухонном столе так, что она к концу полового акта едва не начала задыхаться, лег спать, а наутро встал, замахнул рюмку водки и отправился на работу с максимально свежей и ясной головой.       Не знаю, с чем это связано. Не знаю и от этого мне немного невесело. В такие моменты я чувствую себя киборгом. А я ведь человек.       Я ведь ещё человек, правда? Скажите, люди, я ведь ещё человек?       Водка вползает в меня морозной, бодряще кусачей змеей. Ладно. Пока хорош.       Я встал из-за стола, стащил с плеч тяжелый плащ, отложил его на диван, подошел к окну, заглянул в его стекло.       Вот оно моё лицо. Худое, скуластое, демоническое лицо мраморно-белого цвета. Гордый, как в своё время сказала моя золовка, Дафна Гринграсс, «аристократический» профиль. Тонкие губы, прямой нос, чёрные брови, похожие на острые крылья альбатроса, густые, отросшие волосы с пробором, свисающие мне на правую половину лица холодной, белоснежной гроздью.       Надо бы постричься. Или не надо? Мама говорит, что мне идет такая стрижка. Пэнс с ней солидарна. И моя вторая, что удивительно — тоже…       Меня часто называют самым красивым Пожирателем Смерти. Я не согласен. Не может быть красивым лик карателя и палача, а я именно им и являюсь. Я не красивый. Я представительный. Единственное, к чему на своем лице я не безразличен — мои глаза. И то, это чисто профессиональное неравнодушие.       Глаза — зеркало человеческой души. Но мне в глаза почти никто никогда не смотрит. Не смотрят, потому что боятся. А вот чего боятся — не говорят.       Неужели моя душа такая страшная?       Однажды я допрашивал одного прихлебателя из Ордена. Был он с Пуффендуя, звали его Саммерби. Я его не бил и не заколдовывал. Я просто на протяжении часа смотрел ему в глаза и в итоге досмотрелся до того, что у него в глазу лопнул сосуд и его пришлось госпитализировать. Тем же вечером он признался и сдал мне всё, что мог. А наутро помер.       Врачи постановили, что от разрыва сердечной мышцы. Ерунда. Он умер от того, что зеркало его души лопнуло вместе с душой. И лопнуло оно из-за меня. Из-за меня и моих непроницаемых, холодных глаз ядовито-ртутного цвета.       Я самый красивый Пожиратель Смерти. С ядовито-ртутными глазами и бледный, как Смерть после солярия.       Хвала Мерлину, он был молодой. Младше меня на год. Не могу допрашивать стариков. В каждом допрашиваемом мною старике передо мной всплывает серое и доброе лицо нашего школьного директора Дамблдора.       Тогдашний я не смог его убить. Я сегодняшний раздавил бы этого старого дурака, как докучливого комара. Раздавил бы — и не вспомнил. Тогдашний я был слабым и человечным, сегодняшний я сильный и бесчеловечный. Или всё же…

***

      Так, всё, Малфой. Хорош. Совсем в рефлексии увяз.       Интересно, где сейчас Поттер и Вислый, эти дырявые герои, в которых так верили наши обыватели? Дурачье набитое. Безносого Бога свалили, а с моей гнилой семейкой тягаться штаны обосрали. Мальчик Который-Выжил и Мальчик Который-Вечно-У-Него-На-Подсосе. Где ваша освободительная и победоносная война, утырки, где светлое и счастливое будущее, о котором вы так сладко и слаженно пели? Так сладко и слаженно, что я сам начал в него верить.       Правильно. Там, где ваш разлюбезный Дамблдор, ненаглядный Сириус Блэк и дражайшие предки Поттера. А с недавних пор — ещё и предки Вислого…       Всё-таки зря я злюсь на свой собственный процесс жизнедеятельности. У меня хотя бы родители живые. Пусть с ними и бывает трудновато.       Обиженно и резко вдруг затрезвонил один из телефонов у меня на столе. А что вы хотели? Раз уж мы вышли на международный уровень и подмяли под себя Британию и ещё кое-какие страны мира, грех не позаимствовать у маглов что-то действительно полезное. А телефон и правда штука хорошая.       — Да, Тео, — проговорил я в трубку, которая тут же заскрежетала голосом старины Нотта. — Да не мельтеши ты, голова садовая, говори по существу. Бэддок звонил? Его парни каких-то странных грязнокровок заловили? И чего они такого наделали? Ба-лять… Тео, если ты еще раз позвонишь мне с такой ерундой, я и тебя, и Бэддока самих вместо струн на гитару натяну. Что они пели? Не знаешь? Ну и дурак. Ладно, пусть проверят у этих вольных певунов документы и расспросят. Ты меня услышал, Тео? Расспросят, а не измордуют так, словно они Лестрейнджам под дверь кучу навалили, понял? Окажется, что чистые — пускай гуляют с миром. Если мы каждого блаженного магла будем сажать, у нас тюрем не останется, а если будем их крошить на каждом углу — вымрем к чёртовой матери! Бэддоку скажи, что он меня достал своими теориями заговора. Еще раз выкинет подобное — я его через рот наизнанку выверну… Я тебе еще раз говорю, не станет Орден вербовать таких лопухов, которые по переходам ходят и песенки поют!.. Что-что? Так, а вот это уже интересно. Где её взяли? Когда?       — На вокзале, — скрипит трубка голосом Нотта. — Вчера утром.       — Кто её взял?       — Мы с Крэббом. Ну и стажерчик наш неплохо себя проявил. Думаю, заслужил повышение.       — Ты ему пока просто благодарность объяви. Нечего юные дарования баловать. А то сначала повышение, потом машину личную, а потом освободите-ка мне кресло, мистер бывший начальник? Хрен там плавал. А то, что шалаву эту арестовали, хвалю. Допрашивали? Только начали? Ну ты попроси Грега и Винса, чтоб они пока не сильно усердствовали. Скоро подгребу, только закончу кое-что. Молодцы, балбесы, благодарю за хорошую работу. До скорого.       Я откладываю трубку.       Нотт всегда приносит мне две новости — плохую и хорошую. Но сегодня хорошая новость явно перевесила плохую — на вокзале задержали Долорес Амбридж, председательницу Комиссии по учету магловских выродков и директрису Хогвартса в прошлом.       За что задержали? За организацию заговора.

***

      Да-да, не удивляйтесь. На нашего Безносого Бога за четыре года существования режима совершалось минимум четыре покушения, по одному на каждый год. Два из них раскрыл я, еще в раскручивании одного поучаствовал. Меня, собственно, после этого «поучаствовал» и запихнули на должность старшего перквизитора Серпентария — главного жандарма пожирательской Британии.       Главный жандарм пожирательской Британии. Верховный констебль чистокровного строя. Первый страж закона в мире тьмы, жестокости и тоталитаризма нашего Лысого Лорда-Людобоя. Драко Люциус Малфой.       При расследовании последнего заговора один из его участников, фамилии которого я и не думал запоминать, сдал нам всю верхушку — Корбан Яксли, Джон Долиш, Пий Толстоватый и Долорес Амбридж. Причина — обида, что Безносый Бог посмел обделить их влиянием, а также страх Амбридж, что на возникшей у нашего режима волне терпимости к маглам, козой отпущения сделают её, председателя Комиссии Учета по магловским выродкам.       Вы только не думайте, что я изменил свое отношение к грязнокровым. Их место по-прежнему под нами. Но в современном мире сейчас всё очень круто поменялось и нам, кондовым, чистокровным, истинным чародеям приходится наступать на горло кое-каким своим принципам. Как минимум ради того, чтобы мы не вымерли окончательно.       Проблема в том, что моё поколение это понимает, а вот старшее… Тоже понимает, но большим скрипом. Настолько, что за один законопроект, который я предложил в самом начале зарождения уже нашего Британского Королевства, меня как раз обвинили в «преступной лояльности» и посадили на несколько месяцев в Азкабан.       Но Безносый Бог меня отмазал. Отмазал и дал добро на мой проект, правда, предупредив, что в случае чего первого на куски будут рвать меня, а затем — мою семью.       Не знаю, чего это он ко мне так неровно дышит. Точно не из чувства благодарности, этому нелюдю змеегубому такое понятие незнакомо. Может, видит во мне будущего наследника?       Ой хорошо бы это было так. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть, как у Лестрейнджей горит седалище. Есть вероятность, что милорд ценит меня, как сотрудника — я ведь и в магической, и в обычной схватке после всех своих длительных тренировок способен укокошить человек десять минимум. А возможно, он меня боится.       Рожденный ползать наконец-то высоко взлетел, пусть и на чужих крыльях. Неудивительно, что он боится рухнуть. Для таких ползунов выход из зоны комфорта слишком часто оборачивается трагедией.       Долиша и Толстоватого мы раскрутили быстро, но не без огрехов. Толстоватый сломался на втором допросе и сдох в камере — осколки переломанных моими школьными секьюрити Крэббом и Гойлом рёбер прошили ему легкие в нескольких местах. Травма, несовместимая с жизнью, которую даже заменять в протоколе не пришлось, ведь у Пия никого из родных в помине не было.       Смерть — самое внезапное и реальное, что есть в нашей жизни.       А вот Долиш оказался крепким орешком. Не кололся, падла. Только и пыхтел расквашенными губами, изредка выплевывая из них красно-желтоватые зерна выбитых зубов «Не знаю… не знаю… не знаю…». Прижать я его смог только пообещав, что его семье — а семья у Долиша была немаленькая — никаких обвинений предъявлять не будут, а слежку снимут сразу же, как только он со мной пооткровенничает.       И Долиш пошел мне навстречу, невзирая на то, что к тому времени ходить он практически не мог. Выдал всё, в том числе Яксли и эту жабу Амбридж, игравших в этом заговоре первую партию.       Я своё слово сдержал — семью Долиша оставили в покое, а потом я вывез их в другую страну по своим каналам. Правда, сам Долиш об этом и не узнал. Нет, его не казнили. Просто тихо убрали. По личному приказу Всемогущего Волди.       А сегодня Тео отличился и заловил саму Амбридж. Не зря я постановил не снимать с вокзалов наблюдение. Знал, что в соседнюю страну эта клуша не сунется. Она лишняя здесь, и уж тем более лишняя там. Вместе с Амбридж попались и пара ее присных. Их имен я, разумеется, тоже не запоминал. Они в этом деле не люди, они — сопутствующий ущерб. Щепки, что летят от леса, который рубят.       Прекрасная новость. Давно таких не было. Во-первых, мне теперь объявят благодарность, возможно даже наградят, а во-вторых, это еще один показатель для маглов, что мы, Пожиратели, не такие уж и плохие и можем не только гнобить грязнокровок, но и защищать их.       Пускай и ради собственной выгоды. Думаю, маглы и грязнокровки тоже не против. Такой расклад для них в любом случае приятнее, чем репрессии.

***

      Так, всё, хорош философствовать. Мне нужно сделать ещё один звонок — в больницу Святого Мунго.       — Главный целитель Сметвик? Это Малфой говорит, здравствуйте. Моё здоровье в порядке, благодарю, мама тоже в порядке… Я сегодня задерживаюсь, передайте объекту «Г», что на этот вечер она свободна от моего общества. Пусть после работы идет домой. Если захочет — пусть позовет кого-нибудь из друзей в гости. Связь со мной по зачарованному блокноту и по часам… Ничего не передавайте, вас наши отношения не касаются.       Откладываю трубку, надеваю плащ и иду из кабинета в допросную. Сейчас там такая каша заварится, что моё почтение.       Поздно пить боржоми. Шлаки и токсины из нынешнего мира никакими титаническими почками не вывести, настроение не поднять тем более. Да и надо ли?       Мир привык к этим шлакам и токсинам, ему с ними удобно и хорошо. Мир устал развиваться и процветать. Ему хочется разлагаться и гнить. Его право. Диоген ведь тоже не покидал своей зоны комфорта, пусть она и представляла собой обосранную бочку.