Драко и Гермиона. Первостепенное.

      (POV Гермиона Грейнджер)       — Ужин готов! — я сняла рагу с плиты и разложила его мясистую, аппетитную субстанцию по тарелкам. Майкл в это время нарезал хлеб.       — Только одно меня расстроит, если ты решишь уехать, — продолжал он начатый между нами разговор, который, честно признаюсь, начал меня утомлять. — Я лишусь лучшей подруги и прекрасных обедов…       Я вздохнула. В сердце снова закололо осознание всеобщей несправедливости. Захария Смит, этот дохляк, будучи очень посредственным целителем, получил хорошую квартиру в центре, ведь его отец поддержал Пожирателей одним из первых. А бедный Майкл, гениальный врачеватель, который к каждому своему пациенту находил особый подход, одиноко ютится на окраине Лондона, в однокомнатной квартирке и часто живет впроголодь, так как большую часть зарплаты тратит на книги по медицине и жертвует на благотворительность.       И я ещё удивляюсь, чего он порой так злится на режим. Мне-то повезло гораздо больше, чем ему. Малфои поспособствовали. Драко вытащил меня из тюрьмы и дал квартиру, а личное ходатайство Люциуса после того, как я вылечила Драко, обеспечило мне рабочее место с устойчивым окладом.       Посмотрели бы на меня сейчас Гарри, Рон и остальные члены Ордена. Да пусть смотрят. Мне жаловаться почти не на что. Единственная заноза в моем сердце, отравляющая мне жизнь — смерть моей семьи, но эту занозу я должна извлечь сама. Без посторонней помощи. Таков мой крест.       А еще я часто вспоминаю про Ханну и Невилла. Что сейчас с ними? Азкабан и ведомственная психушка в нынешней Англии фактически две разновидности склепа для живого человека. В одном порхают жуткими тенями дементоры, в другом шныряют от палаты к палате злющие врачи-убийцы. И все они делают одно и то же — высасывают и уничтожают человеческую душу.       Вот так мы все и живём. Обособленно, одиноко, словно весь мир раздробился на миниатюрные государства, каждое размером с человеческую зону комфорта. Вот и сидим мы в этих зонах, как глизни в своих раковинах, и слизью ядовитой исходим, лишь бы к нам никто не лез.       — Так что ты надумала? — пристально вгляделся в моё лицо Майкл, словно надеялся прочитать на нём что-то утвердительное или хотя бы определённое.       — А что я должна надумать? — пожала я плечами. — Никуда я не поеду, Майк. Не только из-за Драко и из-за родителей. Не забывай, что в Лондоне находятся ещё как минимум двое наших…       — Невилл и Ханна? — Майкл проглотил кусок мяса, задумчиво повертел ложку в пальцах, его индиговые глаза потускнели, словно вода, прихваченная первым морозом. — Знать бы вообще, живы ли они…       — Они живы, Майкл. Я в этом уверена, — проговорила я упрямо.       — Уверена, потому что Малфой тебе так сказал? Кстати, когда он там придет?       — Обещал после восьми, — сказала я и открыла окно, вглядываясь в розово-синюю бездну октябрьского вечера. Мне вдруг стало очень душно и боязно. А что если…       — Гермиона, ты… Ты прости меня, — добавил Майкл. Я повернулась к нему. Корнер снова стал прежним, глаза оттаяли, стали ласковыми и голубыми, исчезла набежавшая на его худое лицо тень. — Я понимаю, ты его любишь. Вполне возможно, что и он любит тебя, хоть я и не могу поверить в то, что такой чистокровный сноб, как Драко Малфой, способен что-то чувствовать к такой замечательной девушке, как ты. И я бы был очень рад, если бы у вас все получилось. Но я не могу простить Малфою его принадлежность к нынешней системе. Не могу. Прости.       Дверной звонок звучно и тоненько зачирикал. Мой сердечный метроном ускорился. Драко пришел почти на полчаса раньше.       Майкл тоже это понял и учтиво замолчал со снисходительной улыбкой.       — Открой ему, — попросил он. — Я почти доел. Скоро уйду.       — Сиди уже, — проворчала я. — Как будто Драко не в курсе, что ты у меня.       А сама уже всаживала ключ в замок, препарировала его стальные, пружинистые внутренности. Господи, Грейнджер, волшебница ты или нет?..       От Драко пахнуло крепкими сигаретами, тонким амбре элитного алкоголя, свежими яблоками и прохладой вечера. В шикарном, черном смокинге шагнул он в мою квартиру с большим пакетом под мышкой.       — Мать с семейного ужина отложила, — пояснил он потеплевшим, хриплым от алкоголя голосом. — Доходяга Корнер еще тут?       Драко всегда называет Майкла доходягой, хотя они с ним одного роста и примерно одного телосложения (Драко разве что чуть мускулистее). Но то, как он сегодня выглядел, меня расстроило и встревожило. Исхудавший, бледный, угрюмый, с явными признаками недосыпа на красивом, благородном лице и под холодными, серыми глазами… Неужели он сам не понимает, что разрушает себя?       — Драко, я… — но договорить я не успела. Драко с глухим стуком поставил пакет на столик у трюмо, обхватил мою шею своими холодными ладонями, от прикосновений которых во мне вспыхнул настоящий пожар, прижал к стене, после чего впился в мои губы жадным, мучительно-страстным поцелуем, словно сам был изнуренным до полусмерти путником в пустыне, а мои губы источником животворящей влаги.       Мерлин, великий Мерлин! Дай нам с ним сил и терпения, дай нам спокойствия хотя бы на эти два дня! В идеальных отношениях мужчина обычно держит двоих, а женщина держит баланс. Но в наших отношениях я словно не делаю ничего, а Драко стоит надо мной и держит огромную плиту, которая вот-вот рухнет на меня. И это уязвляет меня в самую глубину души.       — Еще раз пустишь в свою башку такие дурацкие мысли, я ее тебе оторву, — горячо шепнул мне Драко, отрываясь от моих губ и целуя меня в шею, под ухо. Я начинаю трепетать, как крыло новорожденной бабочки. О да… Он знает, где, чем и как меня достать.              — Опять ты со своей легиллименцией, — выдохнула я.       — Говорю же, мне тебя прочитать раз плюнуть.       — Осторожно, а то загремишь за чтение антигосударственных мыслей.       — Ты не ответила. Корнер еще там? — Драко прижался к моему виску щекой.       — На кухне сидит.       — Прогони его.       — Драко, перестань! Он мой гость.       — Незваный гость хуже горного тролля.       — Малфой! — зашипела я.       Драко как-то невесело посмеялся, забрал с трюмо пакет со своими яствами и прошел на кухню.       — Как ты еще в нашем современном мире выживать умудряешься, раз ты такая добрая? — осведомился он, подмигнув мне через плечо. Увидел Майкла, состроил насмешливую рожу и ехидно кивнул ему, — Доброму доктору Корнеру здоровья и благополучия…       — И тебе того же, Малфой, — миролюбиво отозвался Майкл.       — Что нового творится в нашем ужасном и страшном мире? Сколько несчастных сирот Пожиратели сегодня съели на завтрак, обед и ужин?       — Думаю, тебе это лучше знать. Ты намного ближе к кормушке режима, чем я.       Началось, подумала я. Эта парочка не виделась почти месяц, и, похоже, соскучилась друг по другу.       — Мальчики, я вас очень прошу… — мой голос в очередной раз предательски усох и надломился.       — Всё в порядке, Гермиона, — приободрил меня Майкл. — Я не ищу ссоры и не хочу никого оскорбить.       — А я и подавно, — добавил Драко. — Меня так вообще невозможно оскорбить, особенно такому, как ты, Корнер.       — Я рад, что ты научился контролировать эмоции, — улыбнулся Майкл. Я поняла, что лучше мне пока не вмешиваться. Пусть опорожнят свои сосуды злословия. Делать нечего.       В пакете у Драко оказались настоящие деликатесы: большой «веллингтон», несколько колбас, два крупных куска сыра — чеддера и стилтона, почти половина пирога «баннофи» с шоколадом, большой ростбиф, корнуоллские пирожки, крабы и икра, пудинг с почками, три бутылки элитного эльфийского вина и дорогая, ледяная водка. Отдельное место занимал огромный кусок телячьей вырезки. Его Драко сразу же убрал в холодильник, пообещав завтра накормить меня лучшим мясом в моей жизни. А затем он звонко щёлкнул пальцами и извлек из внутреннего кармана красивую, тёмно-синюю книгу, уменьшенную заклятием.       — Держи. С руками оторвал в ведомственном книжном.       Я чуть не заплясала от радости. Это было редчайшее издание профессора магической медицины Грегора Гематониуса, посвятившему свою жизнь изучению недугов крови, книга, без которой моя диссертация…       Её бы просто не стало. Она бы умерла законченной лишь наполовину.       — Драко, я…       — Ничего не говори. Ты делаешь благое дело. Я помню. И мои родители тоже, просто они никогда не признаются.       Щекочущая радость пробежала по моим внутренностям, как огонь по бензиновой дорожке. Я быстро поцеловала Драко и побежала в комнату. Такая книга должна была стоять на видном месте.       А на кухне уже закипели страсти. Правда, только с одной стороны.       — Тебя не удивляет, что к вашему режиму нет никакого доверия? — напирал Майкл, отставив тарелку с недоеденным рагу. — Ты вообще выходишь на улицу из своего кабинета? Из своей дорогущей квартиры? А там люди кричат от боли и страха!       — Мне уже осточертело то, как ты вечно противоречишь себе, Корнер — скучающе произнёс Драко, заваривая себе крепкий, черный кофе. — В прошлую нашу встречу ты минут пятнадцать доказывал, что наш режим и я застращали народ до столбняка, а теперь этот же самый народ у тебя глотку от боли и страха дерёт. Назови мне место и время, лично приду и послушаю крики несчастных.       — Вижу, ты помнишь, что я сказал месяц назад. Молодец. Хорошо тебя вышколили. Настоящий сторожевой пес системы.       — Сторожевой пес лучше бешеной собаки, Корнер, особенно при государственном режиме. Впрочем, куда тебе помнить Лондон времен Года Истребления, тобой тогда в городе и не пахло.       — Куда уж мне. Я ведь всего лишь демагог из Ордена Феникса.       — Что ты мне в каждом разговоре этим Орденом в нос тычешь? Я один за полгода смог то, ради чего вся ваша компашка лет восемь задницу рвёт. Кстати, какого дракла ты оттуда ушёл, герой, раз тебе так мой режим не нравится?       — Причины моего ухода тебе известны, — кротко ответил Майк, поднимаясь. — Дело ты моё читал.       — Разумеется. И надзор с тебя тоже я снять приказал. Или может, тебе без него свой героизм выпячивать труднее стало? Так ты только намекни, я тебе целый круг почета организую. По всем нашим исправительным учреждениям. С чего предпочтешь начать — с Цитадели или сразу в Азкабан?       Лазоревые глаза Майкла схлестнулись взглядами со стальными глазами Драко. Казалось, что воздух между ними сейчас начнет искрить. Но Майкл вскоре сдался. Лишь сделал шаг к Малфою и тихо сказал.       — Как бы я не относился к тебе, Малфой, но я знаю, что ты очень умен. Так вот знай, что всех пересажать даже тебе не под силу.       — А я не собираюсь пересаживать всех, — спокойно, почти добродушно парировал Драко. — Я тебе не Озул Лестрейндж, который чужой кровью по утрам в душе умывался. У меня что камеру, что эшафот заслужить надо, Корнер. И реабилитацию, кстати, тоже.       — Хорошо, — кивнул Майкл и добавил так, чтобы я услышала. — А что насчет Мелиссы и Тима Яксли? Они заслужили быть сожженными заживо в своем доме?       Мне словно ударили ножом в живот, ноги подогнулись. Нет. Нет-нет, Драко не мог. Или мог?       — Не припомню, чтобы я был обязан отчитываться перед тобой, — с тягучей расстановкой прошипел Драко.       — И не надо. Ты сам перед собой отчитывайся лучше. История ведь всех рассудит, Малфой.       — Только смотри, как бы нам с тобой на суде истории под одну статью не угодить, Корнер. Я-то переживу, а вот переживёшь ли это ты?       Майкл не ответил. Он протянул Драко свою худую, крепкую руку. Драко и не подумал ее пожимать, лишь приветливо улыбнулся. Майкл кивнул мне и вышел.       Я медленно прошла на кухню, все еще тупо убеждая себя в том, что Драко не мог, не мог убить женщину и ребенка…       — Да я до четырёх ночи по городу мотался. Только не заводись. Была причина…       — Почему ты…       — Почему руку ему не пожал? — хмыкнул Драко. — Потому что этот демагог в очередной раз мне проиграл. А я своих побед умалять не привык.       Он повернулся ко мне.       — Грейнджер, перестань. Я бы никогда не тронул ребёнка, которому просто не повезло родиться не в той семье. Увы, кроме собственного слова мне подтвердить это нечем.       И Драко посмотрел на меня так, как смотрел, наверное, лишь раз в жизни — когда очнулся после того, как я всю ночь вычищала скверну из его крови…       Проснулась я на следующее утро от того, что кто-то гладил мои растрепавшиеся волосы, причем очень осторожно и бережно, будто они могли сломаться. Я подняла голову.       — И сколько ты меня с того света выцарапывала? А, Грейнджер?       Взгляд у Малфоя боевой и задорный, несмотря на то, что ему было очень больно (побочный эффект серебристого зелья, который почти невозможно нивелировать).       — А? Я? — ответила я голосом, как после продолжительного запоя. — Всю… ночь… почти…       Драко резко умолк. Сразу же исчез задор, а взгляд его стал таким глубоким, ласковым и благодарным, каким редко может быть взгляд человека.       — Спасибо… Гермиона… — проговорил он, слегка запустив пальцы в мои волосы. Но сразу же отпустил, потому что в палату сначала влетел взмыленный Нотт с лицом болезненно-белого цвета, затем заплаканные Нарцисса Малфой, Пэнси Паркинсон и ещё одна девушка, совсем молоденькая. Затем появился Сметвик и поманил меня в коридор. А там…       — Мне следует попросить прощения и сказать вам спасибо, мисс Грейнджер, — сдержанно проговорил Люциус. — Вы спасли моего сына. Примите от меня в знак благодарности этот документ. Свою профпригодность вы уже доказали.       Я не могла поверить своим глазам. Сам Люциус Малфой вручает мне бумагу, разрешавшую мне, искусственной полукровке, наконец работать на равных со всеми остальными и проводить сложные операции! Этак скоро Беллатриса начнет закупать конфеты в детские дома.       Именно тогда у меня началась другая жизнь. Мне прибавили зарплату, потом разрешили писать и публиковать научные труды. А через две недели, под вечер, ко мне явился Драко с огромным букетом моих любимых фиалок… и уже не ушёл.       Я уже и не надеялась, что жизнь еще хоть раз повернется ко мне светлой стороной. Повернется и подарит то, что станет в моей жизни первостепенным.

***

      (POV Драко Малфой)       Разумеется, она поверила мне. Она всегда верит мне, хоть я этого и не стою. И дело не в том, что Грейнджер наивная дура. Здесь свою роль играют два фактора. Первый — она тоже умеет хорошо меня читать. Второй — я просто не желаю ей врать.       Пресыщение хуже голода, а пресыщение ложью тем паче, даже для человека, который уже пропитался вероломством, обманом и интригами так, что скоро станет похож на заспиртованный экспонат кунсткамеры. И подпишут его тогда не Homo sapiens, и даже не Homo aptabilis, а Homo hypocriticus — «Человек лицемерный».       Ложь, ложь и еще раз ложь, во благо себе и во вред другим. Лгал, лгу и буду лгать. Всем, кому придётся. Но не Гермионе.       Да и зачем мне разбазаривать свой талант лжеца на ту, кто так мне верит, когда я могу употребить его на более одиозных личностей в моём окружении? Зачем мне лгать Гермионе, если можно солгать кому угодно другому?       Вечер поглощал Лондон, как чёрная дыра. На черно-багровом подбрюшье неба пыльным, белым мешком проступали туманности Космоса. Корнер уже давно ушел, а я всё сидел за столом и смотрел на Гермиону, которая помешивала ложечкой в чашке «Эрл Грея».       Красавица моя. Роскошные, тёмные волосы ниже плеч, кожа, как первый снег, аккуратная, упругая грудь, высокий, соблазнительный зад и прекрасные стройные ноги, подчеркнутые обтягивающими, серыми джинсами. И полное отсутствие тонны косметики и кичливого выпендрежа, коим грешат тупые суки вроде моей жены.       — Как прошел обед? — спросила Грейнджер, глядя своими уникальными глазами прямо внутрь меня. Глаза у нее особенные. В них и теплая сладость шоколада, и бездонность ночи, и увядающая прелесть поздней осени, и ласковое трепетание густых, шелковистых ресниц.       Половое желание вскипает в недрах моего организма вулканической магмой. Я очень хочу ее. Прямо сейчас. Точнее, этого хотят мои внутренние демоны, но сегодня эти хитрожопые негодники уже вдоволь повеселились на нашем семейном пиршестве. А кормёжка внутренних демонов у меня происходит только согласно жёсткому, штатному расписанию.       Вот до чего режим довел, а. Даже страсти теперь приходиться испытывать согласно протоколу. С другой стороны — зачем быть рабом своих страстей, когда можно быть рабом системы?       Ладно, всё, хорош. Что-то меня прям понесло сегодня.       — Нормально прошёл, — отбрехался я, проглотив последний кусок этого гастрономического оргазма, ради которого почти ничего не ел на семейном обеде. Мне страшно не хотелось вспоминать ссору с Сабриной, внезапный крик души отца и то, как омерзительно нарезалась под конец ужина Астория. Бедной Дафне даже пришлось помогать мне тащить ее домой.       — А если не врать и не утаивать? — переспросила Гермиона.       — Вот только брякни ещё раз мне про легиллименцию. Ладно, раскусила, не всё нормально прошло. Я с сестрой поссорился.       — С Сабриной? — искренне удивилась Гермиона. — Звоните в спецслужбы, завтра будет землетрясение. Из-за чего?       — Дела сердечные. Закрутила с каким-то полукровкой, который тоже попал под мою программу, — протянул я. — Естественно, я сказал, что делать какие-то выводы буду лишь после проверки этого парня. Сабри на меня обиделась.       — Но… Ты ведь просто хочешь, как лучше, верно? — задумчиво проговорила Грейнджер и коснулась пальцами моей ладони. Сердце моё словно ожило, напиталось горячей, живой кровью так, что мне стало немного больно. — То, что народ в газетах называет тебя «самым надёжным представителем режима»…       — «Ежедневным Пророком» под управлением Скитер я даже зад в сортире вытирать побрезгую, — не знаю, зачем я ответил ей так грубо. Мне вдруг стало невероятно противно. — А еще сегодня отец за столом выдал. Сказал, что не понимает, как нам заставить простолюдинов верить нашему режиму. И это после одного веселого парня по имени Оззи Лестрейндж?       Я отвернулся к окну. Стемнело. Медовый свет фонарей делал угольно-чёрные силуэты облетевших деревьев призрачными и таинственными. Где-то вдалеке вновь принялись пускать в небеса свои зоркие, белые всполохи прожекторы.       — Часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — вдруг прошептала Грейнджер.       — Что? — переспросил я.       — Прости, это из «Фауста» Гёте. Не читал?       — Мне протоколов допроса за гланды хватает, — хмуро ответил я, больше сердясь на себя, чем на наивный вопрос Грейнджер. Я ведь совершенно перестал читать книги. Позорище.       Грейнджер встала с места и шагнула ко мне, тряхнув волосами. Я хотел встать ей навстречу, но она вдруг уселась на мои колени лицом ко мне и прижала мою голову к своей груди.       — Я бы очень хотела забрать у тебя часть той боли, которую ты несешь в себе все эти годы, — сказала она. — Ты ведь совсем не такой, как они, Драко. И хорошего в тебе больше, чем…       — Да ты-то откуда это знаешь? — с горечью усмехнулся я.       — Потому что я помню тебя в Хогвартсе. И скажу честно, ты тогда и ты нынешний для меня — два совершенно разных человека.       Я фыркнул. Похоже, начиналась вечерняя программа «Поддержи разочарованного Пожирателя». В роли ведущей — Гермиона Грейнджер, адвокат дьявола первой степени.       — Да какая теперь разница, Грейнджер, — спокойно сказал я. — Ты ведь ничего не знаешь про мою работу. Это для тебя я спаситель и друг, а для остальных… У меня ведь на одного оправданного приходится минимум по десять осужденных, из которых минимум половине выносится смертный приговор. Тёмному Лорду не нужно правосудие, ему нужно вечное внушение страха. Я сам страшно боюсь, Гермиона.       — Ты боишься в первую очередь не за себя, а за тех, кто тебе дорог, — поправила меня Грейнджер, гладя мои волосы. — За семью, за друзей, за меня. Я не считают, что ты должен этого стыдиться.       Порок ли трусость?..       — Может быть, ты права, — проговорил я, гладя Гермиону по спине. — Только другим это не объяснить.       — А зачем тебе объяснять это другим? Тебя волнует их мнение?       — На их мнение я класть с прибором хотел. Я боюсь, что они начнут раскачивать лодку и мне придется принимать контрмеры. Если приму — Лондон умоется кровью. А если нет — меня и всё, чем я дорожу, сожрут в сыром виде, без соли и перца. Поэтому я и должен проверить нового избранника Сабрины, пусть и в ущерб нашим братско-сестринским чувствам.       — Она так сильно на тебя обиделась?       — Сказала, что я бессердечный и напоминаю ей одушевленную гильотину.       — А она знает…       — Нет, не знает. Никто в моей семье не знает. Иначе они бы просто стерли тебя с лица земли, а меня насильно заставили оплодотворять мою благоверную гадину.       — Как же ты живешь с ней?       — Я с ней не живу. Я с ней медленно умираю. Живу я только рядом с тобой, Грейнджер. Всё то, о чем я тебе говорил до этого, лучше забудь. Оно вторично. А вот что касается первостепенного…       Оглушающая уединённость ночи наконец окончательно умиротворила меня. Я обнял Грейнджер за талию и встал со стула. Она обхватила меня руками и ногами, повисла на мне, но я не чувствовал никакой тяжести. Лондон уснул, люди растворились в своих единоличных мирках, казалось, что весь мир замер, и прекратило течение неумолимое и жестокое время. Лишь мы вдвоём — я и Гермиона — бодрствовали в этой огромной тишине.       Падение на кровать оказалось уже привычно мягким и безболезненным. Мои руки лихорадочно заметались по её телу, расстегивая пуговицы на блузке, пока ее аккуратные, торопливые пальцы стягивали с меня пиджак и вгрызались ногтями в мою широкую спину, словно пытались выцарапать из нее мои усталые и побитые жизнью крылья.       Видели когда-нибудь бескрылого дракона? Я вот видел как-то раз. Самое унизительно-беспомощное и горестное зрелище из всех. Насколько, интересно, хватит моих крыльев, на которых я научился летать ради нас с Гермионой?       Блузку ее я вышвырнул куда-то за пределы досягаемости и уже стягивал с ее прекрасных ягодиц джинсы и трусики. Гермиона же возилась с моим ремнем, словно пыталась разминировать какую-то опасную бомбу. Я замедлился, осадил своих внутренних демонов, которые от радостного предвкушения уже чуть ли не бегали по потолку, и помог ей. Ремень сполз на пол кожаной, ребристой змеей. Обнажение тела и души продолжалось.       — Драко… Драко… — слышал и чувствовал я ее тихое, дрожащее придыхание.       — Как… Как ты…       — Как угодно тебе… Просто… Сделай это…       Моя ладонь скользнула по гладкой внутренней стороне ее бедра, вбирая в себя огненный бутон лона и ощущая согревающую влажность ее сущности, сочащуюся через щель влагалища. Другая рука в этот момент охлаждала слюной твердеющие и разрастающиеся почти двадцать сантиметров моего мужского достоинства. Гермиона закинула голову вверх и застонала, открывая столь вожделенный, белоснежный простор своей шеи и груди. Я не просто целовал её, я дышал, насыщался, питал ею своё уставшее естество.       Грейнджер стонала всё громче и напористее, впивалась в меня ногтями, впускала мой язык в свой рот, от мысли поцелуя с которым в школьные годы мне, дураку злобному, хотелось плеваться, дрожала и пылала теплом мягких изгибов тела в моих руках, будто маленький, походный костер на сильном ветру. Каким-то неукротимым, мышечным импульсом я перевернул ее лицом вниз, звучно шлепнув по ягодице, от чего она обворожительно ахнула сквозь прикушенные губы. И понял я, что мозг мой распадается на атомы, а сердце грозит проломить солнечное сплетение, понял, что цепи и маски сброшены, и нет больше сил и причин сдерживаться и что-то объяснять.       От того, как уверенно и бескомпромиссно я вошел сзади, Гермиона даже вскрикнула. Я замедлился. Не хочу делать ей больно.       Кто вообще знает, где конкретно определяется грань, за которой нежность деформируется в похоть, любовь оборачивается собственническим сладострастием, а сногсшибательный и возвышенный секс двух любящих людей регрессирует в низменно-первобытный коитус?       — Гермиона, я…       — Продолжай! — застонала она подо мной. — Прошу тебя, Драко, продолжай! Не останавливайся! И… шлёпни меня еще раз…       — Слово женщины — закон.       И вновь великую тишину ночи огласил звук шлепка, вместе с которым я вновь вошёл в Гермиону. Но, похоже, сегодня не только мои персональные демоны забегали по потолку.       — Еще, Драко, еще! — прорычала Грейнджер, впившись зубами в простыню.       Шлепок. Еще один мой вход в неё.       — Еще! Мерлин и Годрик, как же хорошо!       Еще шлепок и вход. Потом еще, и еще, и еще…       Оргазм в очередной раз подкрался незаметно, накатывая на меня дофаминовым цунами и раздавливая катком по имени «la petit mort». Осознанность испепелилась, эго самоликвидировалось. Всё тело превратилось в одну огромную, сладостную судорогу, ломающую меня изнутри до хруста в костях.       И когда вся эта созидательно-разрушительная энергия наконец нашла выход, выплеснулась из меня семенной жидкостью прямо в Грейнджер, от чего она застонала с невероятным наслаждением, я — ослепший и оглохший сторожевой пес режима под собачьим кайфом; усталый и озлобленный дракон, только что летавший без всяких крыльев; старший перквизитор Серпентария Драко Люциус Малфой, кавалер Ордена Салазара Слизерина второй степени и еще какой-то херни, которую даже в ломбард не сдашь, — рухнул в расслабляющую, свежую пучину кровати, утонул хмельной от наслаждения головой в мягкой подушке и наотрез отказался воспринимать этот чертов мир серьёзно как минимум до утра.       Ладонь моя легла на ягодицы Грейнджер, горевшие от моего рукоприкладства. Гермиона тихонько замычала, медленно приподнялась и переползла ко мне, устроившись у меня на груди.       — Всё еще достоин? — рассмеялся я, прижав ее к себе.       — Более чем, — прошептала Гермиона. — Спасибо тебе. Мне давно не было так хорошо.       — Не перехваливай, а то слишком сильно уверую в своё либидо.       — Я сейчас приду, — Грейнджер поцеловала меня в губы, прикусывая мою нижнюю, и исчезла в темноте комнаты.       А я вдруг кожей ощутил странное движение воздуха. Из ночного окна с яркой, голубой вспышкой вдруг выскочила крупная, сияюще-синяя гиена, раскрыла пасть и…       — Малфой! Ты труп! Ты слышишь меня?! — заскрежетал Патронус сбивчивым, разъяренным голосом. — Мы обязательно тебя достанем!       Я расхохотался так, что чуть не упал с кровати. Есть. План сработал. Крупная рыба наконец клюнула.       — И тебе добрый вечер, Корбан. Как дела в Шотландии? Тебе не кажется, что твой отпуск затянулся?       — Не смей зубоскалить, щенок! — рявкнул Патронус голосом Яксли. — Немедленно прикажи освободить мою семью, слышишь! Иначе…       — Что, подавишься собственной истерикой и лишишь меня возможности допросить тебя со всеми пристрастиями? Очнись, Яксли. Тебе нечем меня застращать. Все твои дружки не преминули тебя сдать, чтобы избежать казни. Что Пий, что Амбридж, что Гленн…       — Трус! — взвизгнул Яксли. — Жалкий трус! Не имея возможности достать меня лично, ты решил шантажировать меня жизнью моей семьи! О, если бы я мог добраться до тебя, сопляк!       — Что может быть проще? — съязвил я. — Давай встретимся. У меня даже место и время подходящее есть: в понедельник утром, часов в семь. Выбирай, Юстон или Кингс-Кросс?       — Думаешь, я так глуп, чтобы соваться в Лондон, где шастают твои шестёрки?! Назови мне хотя бы одну причину, чтобы я приезжал!       — Хорошо, давай обсудим этот вопрос более предметно, — прорычал я. — Что предпочтёшь получить по почте первым: сердце супруги, голову брата или суповой набор из сыновей? Невестки и внука, я смотрю, тебе не хватило.       — Так это… Это ты… — голос Яксли затрепетал и потух, словно свечу сильным ветром задуло. — Мой Тимми… Мой маленький Тимми… Ты… Ты…       — Злобное чудовище, бессердечная мразь и выродок проклятый, — скучающе прошипел я, чувствуя, что вскрыл самое больное место Корбана и напитываюсь его болью. — Все три варианта верные. А теперь закрой свою пасть и слушай меня очень внимательно…       К огромному моему счастью, Грейнджер, похоже, ушла в ванную. А шум воды, наложенный на непробиваемую шумоизоляцию квартиры, в которой я поселил Гермиону, дарил мне стопроцентную гарантию, что она не ввяжется в это дело.       Потому что миндальничать с Яксли я не собирался. Из-за него я пропахал без сна почти месяц и потерял пятерых своих ребят, а также был вынужден разгребать последствия организованного его людьми теракта в лице десятка раненых и нескольких погибших.       Потому что он враг. Как мне и режиму, который я представляю, так и Гермионе. И сейчас этот враг висел у меня на крюке, трепыхаясь в конвульсиях, а я ощущал себя настоящим триумфатором.       — Суд над твоей семьей состоится послезавтра, в понедельник, — медленно и бессердечно вдавливал я каждое слово в мозг находящегося далеко отсюда Корбана. — У тебя еще есть шанс облегчить их судьбу. Твой братец уже сдал тебя и всех ваших.       — Трус никчемный… — шепнул Яксли задыхающимся голосом, словно его только что вынули из петли.       — Закройся и слушай. Я даю тебе завтрашний день на сборы и покупку билета. Утром понедельника ты должен приехать в Лондон, где тебя встретят мои люди. Самое позднее время — семь утра. Не выполнишь мои требования — в этот же день я пришлю тебе в подарок фарш из твоей супруги. Попробуешь меня обдурить — я накручу из нее фарш прямо у тебя на глазах. Рука не дрогнет. А если сделаешь всё по умному — обещаю, что никто из твоей родни не пострадает. Получат максимум десять-пятнадцать лет Цитадели за укрывательство. У тебя пять секунд на размышление, Корбан, время пошло.       — Я согласен, — сдался Яксли. Завтра же утром я куплю билет и пришлю тебе Патронуса. Но как я могу быть уверен, что ты…       — Твоя семья против моего слова, — хохотнул я. — Не самый равноценный размен, согласен. Но выбор у тебя, кажется, невелик?       — Похоже, что так, — понуро согласился Яксли. — Как же ты смог…       — Твоя главная проблема всегда была в том, что ты не умеешь выбирать себе круг общения. Долиш уже один раз подвёл тебя, сообщив неверные сведения о перевозке Поттера, на которые ты едва не купился. И ты тут же зовешь его строить козни против лорда Волан-де-Морта. Да еще и эта старая грымза Амбридж… Неужели нельзя было найти кого-то получше, Корбан?       — Теперь это уже неважно, — сникло просвистел Яксли. И добавил ни к селу, ни к городу. — Как же ты теперь спать по ночам будешь, Малфой? После того, как невинного ребенка укокошил?       Я еле подавил в себе желание расхохотаться так, чтобы в желудке открылась прободная язва. Это мне сейчас Корбан Яксли говорит. Ну-ну. Сам-то наверняка дрых всё это время, как сурок, не вспоминая о нескольких сотнях, если не тысячах замученных и истерзанных с его подачи людей.       — Я всегда прекрасно сплю, Корбан, — изрёк я. — Не хуже тебя, когда ты целую семью Дуллитлов в Азкабане сгноил. Или когда скормил дементорам Текса и Белинду Уордлоу, оставив сиротами трех детей…       — Это были… грязнокровки… — просипела гиена-Патронус. Я даже плюнул от столь вопиющей нелепости.       — Вот почему наш режим так долго не может нормально встать на рельсы. Из-за таких, как ты, старый дурак. Из-за ослов, которые Авадой бросаться научились и решили, что всё, они теперь великие волшебники и их будут бояться. А учиться думать — нахер надо? Только вот страх — самая ненадежная на свете вещь. Государство вести — не палочкой трясти.              — Слабо сказать это самому Тёмному Лорду, а, Малфой? — к Яксли на секунду вернулась его нахрапистая наглость. Но и на это у меня уже был готов ответ.       — Однажды я непременно ему это скажу. Только ты этого все равно уже не увидишь, Корбан. И еще — даже не думай бежать из Шотландии. Зря ты отправил мне Патронуса…       Я щелкнул пальцами, палочка прыгнула мне в руку.       — Акцио, Патронус!       Гиена Яксли скукожилась в шар, будто нарл, превратилась в шарик белого дыма и поплыла в мою сторону. Я схватил со стола Грейнджер баночку, поймал ей этот дым и закупорил ее намертво.       В этот момент из ванной вернулась сама Грейнджер, завернутая в теплое, махровое полотенце. Волосы она заплела в длинный хвост.       — Драко, что это за дым в банке? — спросила она. — И почему ты так светишься от радости?       — Потому что послезавтра я наконец закрою это чёртово дело о заговоре Яксли, — облегченно выдохнул я. — Закрою и пойду в отпуск. Мне страшно всё осточертело.       Я подошел к Гермионе, взял за руки, уложил ее на кровать и сдернул с такого любимого мне тела полотенце. Грейнджер тут же расслабилась, пригревшись на моей груди. Я обнял её, чувствуя, что сейчас мне подвластно всё в этом проклятом всеми силами мире.       — И что? — промурлыкала засыпающая Гермиона. — Как думаешь его провести?       — Уж точно не в какой-то дрянной поездке с этой шкурой. Утром буду заниматься физической активностью, днем бездельничать, вечером ходить по ресторанам, а ночью к тебе, пока не надоем, и ты меня не выставишь. Да и не отпустят меня надолго. Эгмонт в одного не справится. Плюс отцу, возможно, понадобится помочь…       Мои чуткие уши вдруг услышали странный звук, подозрительно напоминающий всхлипывание. Сердце моё как будто налетело на каменную стену.       — Грейн… Гермиона, что такое? Я что-то не так сказал? Гермиона, детка, посмотри на меня! — заволновался я. — Ну ты чего?       — Я… Я ничего… — шепнула она куда-то в бок. — Мне просто… Стало как-то больно на душе… Как-то плохо… Я эти пару дней вспоминала Орден… Почему они меня оставили? Почему бросили Невилла и Полумну? Что сейчас с ними?       — Ну на последний вопрос я могу тебе ответить, — тихо сказал я, хоть внутри у меня всё выло и кричало от того, что самому близкому и самому неожиданно дорогому мне человеку сейчас так больно. — Долгопупс в Азкабане, но я обеспечил ему сносные условия. Камера без дементоров, нормальное питание. Знала бы ты, сколько я нервов угробил, пока доказал Реддлу, что он нам еще нужен как ценный свидетель… А Лавгуд сейчас у Гринграссов. Ей Дафна занимается.       — Сестра твоей жены? — в голосе Грейнджер зазвенел испуг.       — И моя лучшая подруга, безответно и вечно влюбленная в меня. Не переживай, Дафни самый нормальный и человечный член этой семейки. Если хочешь, я договорюсь и вам даже организуют встречу.       — Правда?       — Поверь, для тебя это будет сделать проще всего. Ты же целитель и пишешь диссертацию. Включи туда раздел о проклятиях крови и их влиянии на психику, и дело в шляпе. Дафна против не будет, а Гринграссов я беру на себя.       — О, Драко! — воскликнула моя любимая гриффиндорка, обняв меня за шею и покрыв по меньшей мере десятком поцелуев моё лицо. — Я продолжаю удивляться, как ты с таким огромным сердцем стал главным карателем государства Пожирателей.       — Ну, огромное оно или нет, это только коронер в морге проверить сможет, — мрачно съехидничал я, за что получил кулаком под рёбра.       — Ужасный юмор.       — Другого не предоставили.       — Скажи, а Гринграссы… Ну, они не могут создать тебе проблемы после?       — Даже если бы захотели, не стали бы. Я ведь их дойная корова и единственная соломинка, за которую в высшем свете все ещё держится их бездарная младшая дочка. Дафне-то проще, она и красивая, и умная, и неизбалованная. А эту дрянь с момента зачатия пестовали и золотой ложечкой кормили, вот и выросла дочурка. Знаешь, похоже, у меня есть только один вариант, чтобы развестись с ней без противозаконных деяний.       Я замолчал. Тема эта была деликатная, если не сказать, щекотливая. Обсуждал я её на данный момент только с двумя людьми — Пэнси и Дафной. Теперь в этот список избранных девушек добавилась Гермиона.       — И что же это за вариант? — спросила она. Я выдохнул так глубоко, что у меня легкие к горлу едва не подвело.       — Если Астория окажется бесплодной. Тогда мне ничто не помешает безболезненно бросить её. Это будет железный аргумент даже для моего отца.       Гермиона вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.       — Драко, но ты же…       — Грейнджер, я даже на Амбридж палочку с неохотой поднял. А уж чтобы бить свою жену, пусть и нелюбимую… Мне проще половину Азкабана на фарш покрошить. Давай уже спать.       — Спокойной ночи, Драко.       — Ага…

***

      Сомкнул я глаза, рухнула на них чёрная пелена. И вдруг из неё материализовался кабинет в Центре. В кабинете - два с половиной человека. Почему два с половиной?       Просто двумя человеками были я и Оззи. А оставшейся частью был директор аптеки Маркус Белби, поставлявший Ордену Феникса лечебные зелья. За это Оззи отделал его так, что Белби вообще перестал походить на человека. Он скорее напоминал огромную, сырую, человеческую котлету. Будто его не били и не заколдовывали, а сбросили с крыши высотного дома.       — Итак, — с хрюкающей одышкой борова обратился к Белби Озул (в свое время Оззи сломали нос и не очень аккуратно потом срастили, поэтому время от времени он похрюкивал во время дыхания), — я спрашиваю ещё раз, скотина ты противная, как ты связывался с Орденом Феникса?       Белби уже в двадцатый раз разомкнул оставшуюся от его губ кровавую гематому и нечленораздельно прохрипел.       — Я… всего лишь… аптекарь… Я работаю… с больницей святого Мунго и прочими медицинскими учреждениями…       — Ладно, сука. С меня хватит. Даже моему ангельскому терпению приходит конец, — прорычал Озул, хватаясь за палочку. — Круцио Максима!..       Это было единственное заклятие, в котором Оззи был хорош. Да и то он мог применять его лишь против тех, кто слабее. Поэтому он так и не оказал должного сопротивления, когда мы пришли за ним.       Я был сторожевым псом режима, а Оззи лишь бешеной собакой. Но даже бешеность у этой шавки была избирательная — себя и равных себе она не кусала никогда.       Белби уже не кричал. Ему было нечем. Разве может кричать отбивная, когда ее режут, пусть она и человеческая?       — Хорош, Оз, — стальным голосом прогремел я. — Ему хватит.       — Ты не можешь мне приказывать! — уязвлённо завопил Озул. — Ты моя правая рука, Драко! И ты…       — Я и не думал тебе приказывать, — чуть смягчил я тон. — Я просто не хочу, чтобы мы опять остались без подозреваемого. Сам посмотри, как ты его отметелил. Дай мне с ним поговорить.       — Пожалуйста. Говори, — помятым голосом ответил Озул. — Только помни, старик, нет человека — нет проблемы.       — Хочешь, чтобы я передал твою позицию Тёмному Лорду? — осклабился я. Озул затрясся, его широкое, сальное лицо посерело.       — Мистер Белби, — повернулся я к человеческой отбивной на полу кабинета, — послушайте меня. У вас еще есть шанс выжить. Просто ответьте на вопрос, связаны вы с Орденом или нет. Обещаю незамедлительно отправить вас в лазарет после этого. Поверьте, наши целители вам помогут. К тому же мы помним о вашем славном дяде-зельеваре и не считаем вас нашим врагом.       Переломанный по нескольку раз Белби перевернулся лицом вверх, лежа, как огромная, алая морская звезда. Его размозженные губы расплылись в болезненной улыбке, адресованной мне. Возможно, потому что не я бил его Круциатусом и прыгал на его теле многопудовой тушей, как на батуте.       — Мне жаль вас, Малфой… — заговорил он. — Вы ведь хороший человек… Не знаю, почему вы всё-таки выбрали не ту сторону, и не мне вас судить… Точно также, как и не вам судить меня… Вы… Не лично вы, Малфой, все вы… хотите поставить мир в пользу просителя… Но это… невозможно… И за это вас тоже убьют… Вас обоих… За то, что вы уверовали в собственную безнаказанность… Мы все умрём… Малфой… Vivere est cogitare…       Голос его потух, зашипел помехами, как в старом радио. Разозлившийся Озул хотел было вновь угостить Белби проклятием, но передумал, встретив мой взгляд. Я вызвал конвой, сел в кресло и закрыл глаза…

***

      В ту же ночь Маркус Белби умер в камере, не приходя в сознание. Vivere est cogitare. Жить — значит мыслить. Видимо, Оззи так отбил ему мозги, что более он мыслить оказался не способен.

***

      Наврал тогда Белби. Умерли только он и Оззи. А я не дал себе умереть.       Закрыл глаза в кабинете Центра, нырнул в темноту и вынырнул из неё в квартире Грейнджер, в ее теплых объятиях. Отсидел пару месяцев в Азкабане — но выжил. Выжил и буду жить. Не сегодня, уважаемая Смерть. Не сегодня, не завтра, не в ближайшие дни. Дайте досмотреть сны, насладиться теплом от тела Гермионы, утешить ее в любом самом слёзном и сокровенном горе...       Прозрение вонзилось мне в мозги ледяной пулей. Самое сокровенное горе. Родители. Мои родители живы, слава Мерлину. А родители Гермионы?       А её родителей больше нет. Их убили, я в курсе этого. И убил их кто-то из наших. А она, мерзавка, мне тут свои слезы через Долгопупса и Лавгуд обосновывает!       Vivere et cogitare. Жить — значит мыслить.       Но почему порой столь важные, первостепенные мысли приходят в наши головы с таким огромным, непростительным опозданием?