Гермиона Грейнджер. Кострище посреди Луны.

      Я открыла глаза. Да уж, что-то какое-то сонно-нервное воскресенье получалось у меня.       В квартире я была одна. После того, как я проревелась, как последняя малолетка, и успокоилась, Драко взял с меня обещание, что перед тем, как снова сесть за диссертацию, я отдохну и приведу в порядок мысли и эмоции.       На часах было три четверти пятого. Солнце за окном приобретало красноватый оттенок, откуда-то издалека доносились звуки механизированной возни автомобилей. Долго же я проспала. Наверное, Драко уже арестовал Яксли и сейчас допрашивает. Только бы у него всё прошло хорошо.       Я встала, подошла к большому шкафу и извлекла оттуда огромный фотоальбом. Это было моё богатство, моя память, моё прошлое, такое светлое и счастливое, что сегодня оно напоминало одну из тех детских, добрых сказок, которые мама рассказывала мне перед сном.       Крест памяти — самый необычный из всех. Утром он может давить тебе на плечи, заставлять мучиться — и вечером того же дня дарить тепло и уют.       Удивительно, но сейчас, после мучительного катарсиса, закончившегося спокойными, уверенными словами Драко «Я узнаю, кто убил твоих родителей…» мне больше не было больно и горько. Мука ушла, рассосалась, растворилась в мареве дневного сна. Осталось только сладостное и не такое ранящее чувство ностальгии.       — Не говори, что тебе плохо, дочка, — учил меня папа с лучезарной улыбкой на мужественном и честном лице. — Лучше говори, что тебе больно или горько. Горькое лекарство очень хорошо лечит, а когда человек проговаривает свою боль, он может её смягчить.       Спасибо тебе, папа. Спасибо вам с мамой за вашу мудрость. За то, что вы сразу поняли и приняли тот факт, что я стала принадлежать другому миру, когда поступила в Хогвартс. Спасибо, что во многом именно благодаря вашему пониманию я так хорошо интегрировалась в мир волшебников. Спасибо. И простите меня. Я ведь так мало время проводила с вами, постоянно мотаясь то на Чемпионат по квиддичу, то на площадь Гримо.       К сожалению, других фотографий родителей, кроме той, что сегодня чуть не заставила меня выпасть в осадок, у меня не было. Все мои снимки с родителями остались в нашем доме, где-то на юго-востоке Лондона. Но пока я сидела в Цитадели, Пожиратели Смерти весь городской юго-восток передали под застройку новыми домами и, само собой, от нашего уютного домика вряд ли хоть что-то осталось.       Но моё богатство фотографиями одних только родителей не ограничивается. Листая толстый семейный альбом, я словно с головой уходила под водную гладь светлого и счастливого прошлого, которое могла наблюдать как от первого лица, так и со стороны. Просто оно было таким светлым и счастливым, что мне просто не верилось — всё это когда-то происходило со мной…       Первыми в легионе воспоминаний шли совсем старые фото моих пращуров. Если так подумать, то мой род вполне мог бы посоперничать с некоторыми волшебными семьями по продолжительности и славным именам. Мой прадедушка Арнольд со стороны папы был героем обеих Мировых войн, оборонял Дюнкерк и даже лично жал руку Уинстону Черчиллю. А Луиза Скофилд, моя прабабушка по линии мамы пережила крушение «Титаника», правда, с тех самых пор больше ни разу не путешествовала водным транспортом. Даже Темзу на катере или пароме боялась переплывать. Но оно и понятно.       Были, конечно, в истории Грейнджеров и печальные страницы. К примеру, мой двоюродный дед Уильям Джордж Скофилд во времена Второй Мировой войны был разведчиком, но оказался предан своим же связным, попал в руки фашистов и сгинул без вести. Об этом мне рассказывали бабушка и дедушка. Еще один мой двоюродный дедушка, уже со стороны папы, Томас Грейнджер был командиром подводной лодки, участвовал в битве за Атлантику и погиб в конце сорок третьего. Папу, кстати, назвали как раз в его честь.       Само собой, для современного мира это была просто пыль. Сор, недостойный внимания. Но мне было приятно. А остальные пусть идут ко всем чертям и подальше.       Далее идут уже мои фотографии, из Хогвартса. Мы собирали эти школьные снимки всем Гриффиндором, всем Отрядом Дамблдора, всем Орденом Феникса.       В Хогвартсе, кстати, я так и не доучилась. Никто не доучился. Школа, ставшая последним плацдармом затянувшейся Второй Магической войны, пострадала во время последнего сражения так сильно, что ее восстанавливали несколько месяцев. А как только восстановили, Пожиратели ударили вновь. И тогда всем нам, совершеннолетним волшебникам, стало уже не до учебы.       Вот мы с Роном, стоим на фоне заката. Одна из последних наших мирных фотографий. Фотографировал нас Гарри. С ним у меня фотографий очень немного, потому что титул Избранного, опостылевший Гарри хуже уроков прорицаний у Трелони, заставлял его стесняться камер. До сих пор помню, как Джинни на следующий день после битвы за Хогвартс с помощью Акцио вырвала камеру у какой-то назойливой девчонки с Пуффендуя и пообещала, что если та не прекратит, она засунет ей эту камеру туда, откуда эта недоделанная папарацци её не вытащит никогда.       Джинни была боевая девчонка, не чета мне. Настоящая валькирия. Может быть, она такая и сейчас есть. Но где-то не здесь, где-то далеко отсюда. Здесь у меня только пепел в душе, страх, фальшивые улыбки и Драко.       А вот наш старостатский триумвират: я, Рон и Перси, красивый, темно-рыжий, невообразимо чистый и аккуратный, со строгими очками на узкой, аккуратной переносице. На нем темно-зеленый костюм из брюк, жилета и фрака, пошитого на волшебный манер. Забавно, что этот костюм с тех самых пор словно прирос к нему. Перси встретил в нём и начало Третьей Мировой, и продолжение Второй Магической. Нет, конечно же он носил и другую одежду. Но этот костюм цвета лаврового листа настолько ему шёл, что ассоциировался старший брат Рона у меня только с ним.       С началом войны Перси взял на себя роль специалиста по военным коммуникациям: привлекал на нашу сторону волшебные народы и магловские силы, договаривался, выигрывал нам время, ресурсы и возможности на переговорах, имел собственную агентуру. Его даже хотели сделать главой разведки Ордена, но Перси отказался, сославшись на то, что Максвелл Бруствер, сын Кингсли, справится с этой ролью гораздо лучше.       Макса я видела лично всего пару-тройку раз. Он учился в Уагаду, поэтому не сразу включился в нашу деятельность. Кстати, колдовал Максвелл одинаково хорошо как палочкой, так и без. Высокий, ростом с Кингсли, но более изящный, привлекательный, темнокожий Макс носил длинные дреды с хвостом на затылке, говорил мягким, немного картавящим голосом, обожал синий цвет и всё всегда делал толково и энергично. Но как же он тяжело переживал, когда Вампиру удавалось от него ускользать!..

***

      Я не знаю, кто появился первым: вражеский Вампир или наш таинственный героический Оборотень. Но то, что эти двое были созданы нами и Пожирателями чтобы охотиться друг на друга, было понятно и мурлокомлю. Они были двумя хищниками, которым было мало пространства, ограниченного двумя враждующими лагерями. Остаться мог только один.       Пока что игра на выживание между Вампиром и Оборотнем имела как минимум ничейный счет. Вампир продолжал подтачивать своими клыками нашу боевую мощь, пока Оборотень искал его то по запаху, то по звукам.       И оба они всё ещё были живы. Потому что если бы пожирательский Вампир сожрал нашего Оборотня, наше повседневное, мнимое веселье получило бы лютейшую встряску под названием «государственный праздник». Тёмный Лорд обязал бы всех веселиться и радоваться вдвое, втрое, вдесятеро сильнее, так как победа Вампира означала бы и его победу.       А если бы наш Оборотень сожрал Вампира… Тогда Пожиратели бы уже не веселились. Им бы пришлось либо сдаваться, либо бежать. Бежать уже от нашей волны веселья, отличавшейся лишь тем, что его бы не пришлось никому насаживать. В этом я уверена. Хочешь — радуйся. Хочешь — скорби       Но по собственному желанию.

***

      Невилл — весёлый, самостоятельно улыбчивый, с таким добрым и честным лицом, что представить такое лицо в картине сегодняшней Англии невозможно… Эрни Макмиллан — крупный, широкий, важный, похожий на сейф в магловском банке… Симус Финниган — румяный, коротко стриженый, с квадратной челюстью… Дин Томас — долговязый, черно-лиловый, как спелая слива, только глаза светятся надеждой и уверенностью… Девочки Патил, все такие же одинаково красивые… Полумна с неугасимо голубыми глазами и сливами-цеппелинами в белокурых волосах, от которых словно исходит тёплый, аквариумный свет… Терри Бут, Энтони Голдстейн, Дейл Саммерби, Деннис Криви, Юэн Аберкромби…       Где же вы теперь, ребята? Что с вами? Ваше молчание страшнее любого смертного приговора от Пожирателей. Возможно, большинства из вас уже нет в живых. А может быть, кто-то из вас точно также, как я сейчас, смотрит на наши школьные фотографии и думает, что я уже давно погибла, сгинула, исчезла.       Ребята! Я здесь! Я еще жива и живу! Я готова на всё, я сделаю всё ради нашей победы, ради общего дела, превратившего всех нас в идефиксов! Только вытащите нас! Нас — это меня и Драко…       Я уверена, Драко бы пригодился Ордену. Он умный, осторожный, предусмотрительный, разумно храбрый, уравновешенный и изобретательный. А с его знаниями о режиме Реддла он бы стал как минимум ценнейшим информатором для нас. Но в Ордене, конечно же, Драко бы никто не стал верить, а уж сотрудничать с ним тем паче. Он ведь спас самого Волан-де-Морта, не дав Гарри его добить.       Зачем Драко сделал это? Ради семьи? Ради себя? Или в правду уверовал в идеи исключительности чистокровных? Тогда почему так и не стал подобием Озула Лестрейнджа, который, по слухам, кормил мясом маглорожденных волшебников своих сторожевых собак?       Мне остается последняя фотография в альбоме. Она тоже существует в единственном экземпляре. Это наш совместный снимок с Драко и, по совместительству, самый опасный компромат на нас обоих.       Если этот снимок станет достоянием общественности, то личностью Драко будут заниматься спецслужбы Реддла, а моей личностью — его семья. Ибо, как несложно догадаться, в мире, где правит бал Волан-де-Морт, любовная связь между истинным чистокровным и искусственной полукровкой мягко говоря… очень и очень нежелательна. И это даже без учета того, сколько у Драко врагов в рядах Пожирателей Смерти.       Мы сделали эту фотографию в Швейцарии, год назад. Счастливое совпадение, не более. В том году мне повезло получить счастливым бонусом к отпуску путевку в Швейцарию на две недели (спасибо тебе, Август Сепсис, за твою щедрость и доброту!). А через три дня туда же по работе приехал Драко. Не знаю, какую конкретно работу он выполнял, да мне это было и неважно. Важно было то, что рядом был близкий мне человек.       Какое счастье, что обе наши войны обошли Швейцарию стороной. Она осталась такой же живописной и приветливой. А фотографию эту мы сделали на фоне Рейнского водопада, на закате. На ней я одета в бордовую курточку, джинсы и сапоги на меху, а Драко как обычно облачен во все чёрное — длинное пальто, брюки, дорогие ботинки. Самая серьёзность и официальность. Впрочем, от этого его улыбка на фотографии смотрится куда яснее и прекраснее. Мы стоим на смотровой площадке, обнявшись и улыбаемся.       Мерлинов колпак, как же нам было тогда хорошо! Мир существовал только для нас обоих. Прости нас, бедный фотограф, что потом нам пришлось частично стереть тебе память. Мы не имели права рисковать тогда, и не имеем права рисковать сейчас.       И всё-таки глаза у Драко на этой фотографии прежние — холодные, утомленные, пасмурно-серые с тусклым льдистым блеском. В них ничего нет, кроме необъятной, звериной тоски. Она отпечаталась во взгляде Драко, в радужках, в пытливом, всеведающем и одновременно утомлённым и отрешенном выражении пасмурных глаз, в нефтяной, густой черноте его зрачков.       Глаза для меня не просто зеркало души, они ее средоточие, фокус и выражение. Потому что на другом лице глаза Драко выглядели бы совсем иначе, причем в плохом смысле. Они бы потеряли и свое хладнокровие, и свою мудрую отрешенность, и весь свой шарм сильного, но очень уставшего человека.       Я всматриваюсь в эти бездонные зрачки, тону в их беспросветной тьме. Каждый из зрачков Малфоя напоминает огромное кострище на посреди серебряной Луны. Или воронку от взрыва.       На сколько же еще хватит моего любимого слизеринца? Сколько еще сил ему предстоит потратить? Сколько тягот и трудностей преодолеть?       Я засунула наше фото в потайной отсек альбома, отложила его и метнулась за стол. Взяла бумагу, ручку и принялась торопливо писать.       «Уэнделл Линтон Уилкинс, он же Томас Эдвард Грейнджер. 12.01.1950 — 21.01.2001.       Моника Шейла Уилкинс, оне же Джин Кэролайн Грейнджер. 11.02.1950 — 21.01.2001.       Австралия, Новый Южный Уэльс, Сидней.»       Это были единственные данные о смерти родителей, которыми я располагала. Их мне сообщили Перси и Максвелл. Может быть, эта информация хоть немного поможет Драко в поисках, если он действительно решит заняться этим делом. А если нет — мало ли, возникнут дела важнее или просто передумает — я совершенно не обижусь на него. Мне все еще очень страшно.       Вот ведь парадокс. Я и забыла, что у них полностью совпадают цифры дат рождения и даты смерти.       Ладно. К черту все эти парадоксы. Надо будет сейчас сходить на почту. Тамошний директор мой хороший знакомый, он мне поможет.       Но не успела я встать из-за стола, как из коридора пронзительно взвизгнул дверной звонок…

***

      Одна капля никотина убивает лошадь. Одна капля страха убивает человека. Просто моментально замораживает и парализует нутро. Никакой Петрификус Тоталус с этим состоянием и рядом не стоял.       Я спрятала записку в стол и осторожно подошла к двери. Нет, это не тайная полиция, те вышибают дверь после первого же звонка. Это у них такая конспирация. И не серпентарии, они после первого звонка вскрывают двери с помощью Алохоморы. Кто же это?       С палочкой наперевес я заглянула в дверной глазок… и прокляла себя за собственную пугливость.       — Смит, какого гриндилоу тебе надо? — гаркнула я через дверь.       — Гермиона, открой! Я один, со мной больше никого! Честное слово! Давай поговорим!       — У меня нет никакого желания с тобой говорить.       — Но мне очень нужно, Гермиона! — заскулил Смит из-за двери. — Я ведь не просто языком почесать хочу! У меня к тебе очень важное и деликатное дело! Открой, я надолго тебя не задержу!       — Ладно. У тебя пять минут, чтобы заинтересовать меня этим твоим делом, — хмуро проворчала я, открывая дверь.       Я соврала. Мне с этим мозгляком не то, что разговаривать, мне его видеть в своем воскресеньи хотелось меньше всего на свете. Честное слово, уж лучше полицейская проверка, чем Захария Смит.       На нем был темный костюм, отвратительное, кремовое пальто, стоящее кучу денег, на голове дорогая, коричневая шляпа, а на блестящей, сальной переносице — круглые очки темно-голубого цвета, похожие на мушиные глаза. И большой, кожаный дипломат в руке цвета молочного шоколада.       Я еле сдержала смешок. Смит, похоже, действительно тупой, как пенек, раз не понимает, что в таком костюме он выглядит как угодно, но только не значительно или харизматично. В своём дорогущем пальто, шляпе и с этими очками Смит скорее напоминал уродливую, декоративную собачку, разодетую в шелка богатой взбалмошной хозяйкой.       — Хорошо живёшь, — заметил Захария, снимая очки и шляпу и обнажая свое бледное, тщедушное лицо с тонкими чертами, похожее на огарок свечи. Жидкие, светлые волосы обрамляли его голову, напоминая аккуратный, желтый лишайник. — Тебе эту квартиру дали после распределения в Мунго?       — Не твоё дело, — бросила я. — Ты пришел сюда по какому-то делу, кажется? От твоих пяти минут осталось три.       — Что ж ты такая неприветливая… — промычал Смит.       — Две с половиной, — безжалостно продолжила я.       — Ну хорошо, — наконец заговорил Захария. — Давай к делу. Ни для кого не секрет, что ты пишешь большую и значимую диссертацию по болезням крови. Так вот, я хочу купить её. Сто галлеонов тебя устроит?       Ощущение было, что на меня вывалили целый чан нечистот. Продать этому козлу мою работу за сто галлеонов? Серьёзно?       — Не продаётся, — отрезала я. — Пять минут окончены, Смит. Выметайся.       Но этот гаденыш и не подумал двигаться с места. Напротив, он поставил свой чемодан на пол и сел на табурет.       — Я, кажется, не предлагала тебе присесть, — заметила я, ощущая в груди жжение от неприязни и легкой боязни. Разумеется, я не боялась Смита, но его наглость вызывала во мне оторопь.       — Извини, я подумал, что так торговаться будет удобнее, — проговорил Смит. — Назови свою цену, раз сто галлеонов тебя не устраивают, я заранее согласен на нее.       — Смит, ты совсем дефективный, как я погляжу. Тебе было ясно сказано: моя диссертация не продаётся. И с чего она вообще вдруг тебе понадобилась?       — А ты, я смотрю, новости совсем не читаешь. Не слышала про то, что сегодня случилось на Кингс-Кроссе?       Мой метроном сердца грохнул в груди тяжелым, холодным молотом и на какую-то долю секунды замедлился. Неужели что-то с…       — Кто-то расстрелял целый вагон, — буднично безразличным тоном поведал Смит. — Сорок трупов. Среди них — новый глава нашего Сметвика в Мунго, Алан Платт, предатель Корбан Яксли, и, самое ужасное, заместитель министра финансов Родольфуса Лестрейнджа Гай Эйвери. Представляешь, какая теперь шумиха поднимется наверху?       — Яксли и Эйвери ехали на одном поезде и в одном вагоне? И не узнали друг друга? — недоверчиво прищурилась я.       — Это уже не моего ума дело. Меня куда больше волнует то, что после смерти Платта Сметвику понадобится новый зам, и…       — И ты думаешь, что Гиппократ поставит на эту должность тебя? — тут я уже сдерживаться не смогла. Громкий смех выстрелил из меня увесистым, пушечным ядром. — Смит, ты либо идиот, либо очень хороший актёр!       — Не надо меня дразнить! — запальчиво потребовал Смит. — Да, я не такой хороший целитель как ты или этот балда Корнер! Но у меня есть то, чего нет у вас обоих! То, что возвышает меня над вами!       — И что же это такое? — смеясь, спросила я.       — Верность и надежность, — с невероятной важностью сказал Смит. — Ты когда-нибудь думала о том, почему вы с Майклом торчите за бортом, пока я…       — Нет, не думала, — перебила я. — И не хочу думать. Мне неинтересно слушать лекцию на тему того, как полагается жить, от такого узколобого и трусливого дурака, как ты.       — Гермиона, ты меня оскорбляешь и делаешь это очень зря…       — И что ты сделаешь, Смит? Нажалуешься на меня отцу? Флаг тебе в руки и пинка под зад. Если ты думаешь, что способен меня запугать, ты дважды узколобый дурак.       — Зря ты так, — покачал своей тонкой, заостренной книзу головой Смит и махнул бескостной водорослью руки. — Я ведь тебя не оскорблял.       — А ты и не можешь меня оскорбить, Смит, потому что я не считаю тебя за человека, — голос мой звучал ровно, почти монотонно, как колокольный набат. — Ты паупер умственной жизни, прихлебатель и трус. Если бы ты знал, как я жалею о том, что мы взяли тебя в Отряд Дамблдора, ты бы расплакался.       Смит пожелтел, будто подсушенный на солнце репчатый лук. Его это явно задело. Много ли надо было этому надутому индюку, чтобы обидеться? Я уверена, что нет.       — Значит, не продашь диссертацию? — спросил он вновь, поднимая на меня свои прозрачные пуговицы круглых, маленьких глазок. — Зря. Я бы не только хорошо заплатил, я бы не забыл тебя, когда стал главой отделения…       — Знаешь, я тебе наврала. Кое-что от тебя может меня оскорбить, — безжалостно продолжила я. — Это твои подачки. И никаким заместителем ты не станешь, Смит. Сметвик никогда не пойдёт на такое должностное преступление.       — Посмотрим.       — Посмотрим. А теперь пошел вон отсюда. Дверь там.       Мной овладело такое гадкое ощущение, словно я взяла в руки дохлую, растекшуюся на жарком солнце медузу. Я распахнула дверь. Смит смерил меня бесцветными пуговицами вместо глаз, нацепил свои мушиные очки на нос и вдруг дернул меня за руку на себя так, что я споткнулась об свою же ногу и оказалась в его объятиях, почувствовав, как его холодная, влажная ладонь впивается в мою ягодицу.       — Гермиона, послушай… — надсадно засипел Смит мне в лицо. — Давай не будем… У меня есть хорошая квартира, деньги, моего отца уважают в обществе… А ты давно мне нравишься… Давай держаться вместе, я ведь не такой уж… Ай!       Я почувствовала, как его очки хрустнули под моим кулаком. Смотри-ка, руки ещё помнят школьную молодость. Отброшенный моим прямым в нос, Смит пискнул, ударился спиной об соседнюю дверь, уронил себе на ноги свой чемодан, запнулся об него и кувырком полетел с лестницы. Шляпа слетела с его головы и ускакала в угол, как перекати-поле, чемодан, у которого оторвалась ручка, с грохотом поехал по ступеням следом, погнутые пополам очки без левого стекла шлепнулись на пол.       — Что такое? — дверь напротив открылась, из нее высунулось заспанное красное лицо соседа. — Эй, вы чего шумите?       — Извините, пожалуйста, сэр, — состроила я невинные глазки. — Это какой-то пьяница буянит. Ломился в мою дверь, а я его ей, видимо, пришибла…       — Ах ты подлец, ах негодяй! — зашумел мой сосед и потопал вниз по лестнице, размахивая пудовыми кулаками. — Где ты, мерзавец? Я тебе сейчас голову оторву! Ишь ты, ломиться к девчонке в дверь! Я тебе сначала голову оторву, а потом в полицию тебя сдам! Я тебе покажу, сволочь! Где ты там…       Ответа от Смита, где он там конкретно, я не дождалась. Поскорее заперев дверь квартиры, я расхохоталась так, что сползла по стене на пол.       Хорошее настроение, присущее всем моим воскресеньям, было окончательно восстановлено. Пусть и ненадолго…       Насмеявшись вдоволь, я прошла в комнату, вытащила свою записку и прикоснулась к ней палочкой.       — Авифорс!       Записка превратилась в маленькую, белую птичку. Я зажала ее в кулаке, тихонько шепнула: «Драко Малфою, Главный Корпус Серпентария, уровень альфа, северный сектор» и выпустила птичку в окно. Моя посланница торопливо взмахнула крылышками и вскоре растворилась в синеве октябрьского неба.